–Александр, это Вы? – Спросила я, чувствуя себя полной дурой. Идиоткой.

–Дура, конечно я, кто ж ещё? Собственной персоной. Собственной затасканной персоной. Кто ещё мог припереться к тебе в чёрном, с красной подкладкой плаще? С тростью на перевес, в цилиндре, с гусиным пером за ухом? А бакенбарды? Или ослепла на старости лет, матушка? Чего столбом стоишь?

–Каким ветром Вас занесло? Как снег на голову.

–Каким, каким. Каким надо, таким и занесло. Смотрю, не рада мне?

–Вам показалось. – Пролепетала я, млея, задыхаясь от нахлынувших эмоций. Подумалось: «Что это? Магия? Мистика? И то и другое?»

Я обожала девятнадцатый век. Свечи, балы, гусары и всё такое. Но прошло двести лет. На лошадях давно никто не ездит, свечи по ночам не жжём, при лучине не пишем, по гусарам с ума не сходим. Да и откуда им взяться, гусарам? Это сколько же надо выпить, или травки покурить, или каких таких колёс нажраться, что бы живого, в белом обтянутом трико, в доломане и ментике, с саблей на боку, гусара с усами увидеть?

В лучшем случае, в крайнем, на улице можно увидеть алкаша в белых панталонах с бутылкой в руке или психа, сбежавшего из дурки, крадущегося между дерев. Нормальные мужики вечерами дома сидят, возле жён. Стерегут их, своё бабло и барахло. Барахлишко.

Пушкин плюхнулся в старое кресло. Оно скрипнуло, застонало, тут же примолкнув от удовольствия. Сам…

А уж я то, как довольна была. Посетил. Снизошёл. Сам…

Он откашлялся, расчищая путь для слов.

–Ну, чё тут у вас? Клепаете, пописываете? Стишки? – И заржал, показывая белые крепкие зубы. –Ну, и сукины же вы дети! Во что литературу превратили! Это же, как ночь с любимой женщиной.

Или когда в церкви молишься. С Богом наедине говоришь. Просишь. Это же интим. А вы порнографию из литературы делаете. Остолопы. Болваны. Тупицы. Грёбанные бумагомаратели, стихоплёты. Клепают они. Избалованные сопляки. Измучены, пресыщены пустотой бытия.

Пушкин достал из складок плаща пистолет с длинным дулом.

–Придётся пострелять. Не без этого. Не обойтись. Пристрелю парочку писак, может и поймёте что.

У меня во рту пересохло.

–Саша, – пискнула я. – Может не надо? Может без крови как-то? Обойдёмся. По-братски.

–Надо, Катя, надо.

–Саша, Вы очень плохо стреляете. Даже в Дантеса не попали. А у нас полиция, Амон, МЧС.

–Это вроде жандармов? Слышал. Их в своё время революционеры словно цыплят резали, как капусту ножами крошили. Так, что не получилось. Не напугала-с. Линия не вышла.

–Пушкин, да Вы безумец.

–Безумцы всех умнее.

–Вам бы всё шуточки. Хиханьки да хаханьки. А я серьёзно.

–Да брось ты. Хватит чушь плести. Серьёзно – это скучно.

–А Вам надо весело? Пожары, кровь, мозги по мостовой? Сколько душ убиенных на Вас и друзьях Ваших, декабристах? Саша, кошмары по ночам не снятся?

–Плевать. И прекрати фамильярничать. Тебе это не идёт. Взрослая тётка. Тетёха. – Опять заржал он. – У тебя, что романтический заскок? Дантес первым стрелял. Я даже примериться в его подлую рожу не успел, как следует. Прицелиться.

Он уселся в кресле по удобнее, закинув ногу на ногу.

–Лично к тебе у меня ничего нет. Как вы сейчас болтаете – ничего личного. Давно пишешь? Стишки.

–Это старьё. В молодости баловалась. Глупые стихи. Писались в унылой пустоте. Сами же знаете, как это бывает. Тебе пятнадцать – ты один против всего света.

–Знакомо-с. Сейчас ничё так пишешь. Читать можно. Даже есть неплохие куски, смешные. До «Лукоморья» далековато, правда.

Я начинала понемногу наглеть:

–К чёрту Ваше «Лукоморье»! Вы хотите шлёпнуть пару писателей и так спокойно об этом говорите. Вроде как пару кур пощипать.

–Писателей? Не смеши мои бакенбарды. Они и так смешные. Меня во что превратили? Сочинения они в школе пишут. Идиоты. «Роль Пушкина в моей жизни». Какая роль, помилуйте? Да мне чихать на ваши жизни. Я просто жил, писал, любил. Как-то в Болдино смотался, что бы морды петербургские не видеть. Так нет, и там достали. Неплохо Сэлинджер придумал. В лесу окопался. Дом построил. Забор высокий отгрохал. Не вышло-с. Тишиной насладиться. Возле дома поклонники ошивались весь день. Забор своими задами отполировали. Толстой вот, Лев который, тоже неплохо устроился. В Ясной Поляне траву косил, романчики свои пописывал. Мрачный тип, скажу тебе. Местами у него сплошная достоевщина. Над женой изгалялся. Семь раз «Войну и мир» переписывать заставил. Как такому пулю в лоб не пустить? Роман, он же толстенный. Это не «Лукоморье», и даже не «Онегин». В его томе «Война и мир» моих «Онегиных» штук пять уложится, а то и шесть. Да что бы я над своей Натали так издевался? Я Наташу всего три раз заставил про Евгения переписать. На четвёртом её стошнило. И то непонятно до конца было, отчего? Может, несвежее поела. Или вот ещё – токсикоз. Вас, баб, разве поймёшь?

Я продолжала наглеть:

–Пушкин, Вы ещё тот фрукт, как я посмотрю.

–Да Вы, матушка, посмотрите в профиль. Приглядитесь получше. Присмотритесь повнимательнее. Прищурьтесь, если надо. Вроде и ничего. Греческий профиль. А, что до Наташи, так ей делать нечего было. Совсем. У нас прислуги одной двести душ было, да дворовых аж полторы тыщи. Всю работу за неё делали. Ну, там убрать, постирать. Она из всех дел только крестиком вышивала, да и то по субботам. Часа два, не более. Если правду сказать, криво. Сикося-накося. Подумаешь, переписала любимому мужу текст. Каюсь, палку может и перегнул пару раз. Это когда она всю ночь при лучине переписывала. До обморока. Так мне заказ срочный подоспел. Подпёрло, так сказать. Да и подглядывала она за мной постоянно. Следила. Куда пошёл, с кем, зачем. А так, всю ночь пишет, днём спит. Всем хорошо. Вот только по сей день в толк не возьму, зачем это делала – садилась вышивать. Она ненавидела иголки, нитки, шитьё вообще.

–Да Вы тиран, как я погляжу. Самодур. Холь в профиль, хоть за профиль. И зачем так сумрачно? Садилась и садилась.

– Полноте. Надоело. Не забывайтесь, с кем говорите. Не за этим пришёл. У вас сейчас компы, телеги, максы, вацапы, мацапы, искусственный интеллект. Да ты только глянь, Катька! Курс-мастерская для писак. Да разве ж можно этому научить? Это Бог в темечко поцеловал. Дар Божий. Он или есть или его нет. Меня уж почитай как двести лет в живых нету, а кто лучше написал? Никто-с. То-то и оно. И никаких глупых курсов не проходили-с.

–Может, на дуэль изволите меня вызвать? – Теперь пришла моя очередь поржать.

–Катька, ты уж больно не радуйся, что похвалил. Небось, о блеске мечтаешь? О славе? О гонорарах больших? Ну, дай то Бог тебе при жизни прославиться. Хотя вряд ли. Не было на Руси баб писателей и не будет. Великих, во всяком случае.

–Ясный пень. Мужикам проще. Лысину тряпкой протёр, как Толстой и пошёл себе писать. Ни клят, ни мят. Ни забот, ни хлопот. Травку чуть покосил, размялся и опять за писанину.

–Толстой, то да. Что есть, то есть. Мне сложнее. Волосы, укладка, напомадить. Бакенбарды раз в неделю подровнять. Так и прут, растут, как чёрт знает что. С бешенной скоростью. Ногти, вот тоже, попилять чуть ли не каждый день.

–По гадалкам таскались. – Не унималась я. – Вы образованный человек, первый поэт в государстве. Что Вам такого особенного могла сказать старая, неграмотная женщина?

–Это ты зря. Гадалки бывают довольно таки неплохие.

–Ага, особенно после третьей рюмки. И если ручку ей позолотил не хило. Таких сказок понарасскажет, мама не горюй. Похлеще «Лукоморья» Вашего.

Пушкин поменял позу. Вытянув ноги вперёд, внимательно разглядывал носки лаковых штиблет.

–Не жмут? Не давят? Не натирают? – Не удержалась я. Подколола.

–Не переживай. Нет-с. Разве, что слегка. Самую малость.

–Очень надо, переживать. Ноги же не мои.

–Без настроения сегодня?

–Да нет. Вам показалось. А Вы писали на манжетах? Как Есенин.

Без удивления не обошлось.

–Я тебе не помощник в твоих весёлых расследованиях. Что ты хочешь услышать? Что тебя порадовало бы?

–Видимо, правда. Истина.

–Боже упаси. Меня Наташа на месте ухватом прибила бы. Или ещё чем, что под руку попало. Подвернулось. Чернила не отстирываются. Это у вас сейчас раздолье – пиши, не хочу. На диктофон вот записываете. Видел. На ноутбуках печатаете. Сколько у вас в жизни разностей. А все равно-с меня пока никто не переплюнул.

–Грустно, но факт. – Согласилась я.

–Надеюсь, больше нет не отвеченных вопросов? А Серёга хорошо писал. И человек был, что надо – светлый.

–Ага, светлый. Первый в России дебошир, повеса, хулиган, пахабник, скандалист и матерщинник.

–Будет Вам. Хоть и так. А Россию, русский язык – любил до боли. Вы сейчас почему не следите за лексиконом? Это омерзительно.

–Модно говорить: – «Следите за базаром».

–Плевать на моду. Я не модный.

Он закурил трубку. От запаха дорогого табака меня попёрло.

–Бабник, пьяница, картёжник. Подкаблучник. Дуэлянт.

–Мамаша, угомонитесь. Экая Вы неугомонная. Чья бы мычала. Или в табаке дело? Бывает. Что до Ваших оскорблений, так раньше все так жили. Бабам волю не давали. Баба писатель? Где такое видано? Подол задрали, да высекли розгами. Или кнутом выпороли. За косу, вот тоже, неплохо потаскать. Потягать. Быстро доходит. Вся дурь из головы выйдет. После порки-то. Всю блажь писательскую как рукой снимет.

Пушкин встряхнул курчавой головой:

–Сейчас у вас анархия.

–Да снимите, наконец, свою хламиду. Хватит ею трясти.

Я с силой стащила с Пушкина плащ. Применила силовой метод, так сказать. Повесила на гвоздь. «Тяжёлый. Чистая шерсть». – Сквозанула в голове ненужная мысль. – «Подклада из натурального шёлка». – Добила меня моя вторая шальная мысль.

Окосевшим левым глазом, пыталась поймать поэта в поле зрения. Сфокусироваться, так сказать.

–Анархия? Объяснитесь. – Язык заплетался. Слово ещё такое длинное, дурацкое. Явно из девятнадцатого века. – Слушай, а давай выпьем. Это разгонит Вас от скуки. Вмажем?

–Вмажем. – Поэт долго не ломался. – А есть, что?

–Найдём! – Подмигнула я залихватски, с видом алкаша со стажем.

Притащила с кухни завалявшуюся бутылку водки. Хранила на случай ангины. Для растирки. Выпивоха из меня ещё тот, от запаха пробки окосею.

Пушкин отхлебнул, почмокал губами, смакуя содержимое. Ответил коротко и ясно:

–Дерьмо. Какая гадость. Барахло полное. Бухло. Как такое пить можно? И литература ваша – дерьмо полное. Гавно-с. Навоз.

Однако, бутылку всю, не замедлив, опорожнил. Вылакал.

С меня же и его ядрёного табака хватило по уши.

–Обезьяна. – Не унималась я, продолжая гнуть своё.

–Это детское прозвище. Пора и забыть-с.

Я ожидала более бурной реакции на свою глупую выходку.

–Сейчас говорят так: «Погоняло. Кликуха».

–Пустое.

Посмотрел на бутылку.

–Ещё есть? Тащи. По глазам вижу, что есть. Не жмись.

–Саша, помилуйте, как можно? Всё выпили-с. Осталось энзэ. Неприкосновенный запас. На случай ядерной войны.

–Ответ неверный. Как раз такой случай. Не жадничай. Или в одиночку квасить собралась? Нехорошо-с. Не по-товарищески. Тащи!

Я притащила.

–Твоё здоровье! – Поэт поднял бутылку на уровне глаз. Потом лихо запрокинул, пока она не опустела. Не стало видно дно. Чувствовались опыт, сноровка и ещё чёрт знает что – неуловимое. Только ему присущие жесты, движения рук, наклон головы.

Пушкин опять сменил позу.

–Ну-с. Продолжим? Словесную дуэль, так сказать. Да мне, если честно, всё равно, что ты скажешь. Выскажусь, а поймёшь или нет, дело десятое.

Я, в знак согласия, мотнула головой, изображая послушную кобылу. Голова была тяжёлой, хотелось на боковую. В люлю. Мордой в подушку. Но, Сам… Надо проявить уважение, чёрт его дери!

Я:

–Можно один небольшой вопросик?

–Не стесняйся! Валяй!

–Обязательно дуэль? Любите Вы это, людей дырявить.

–А, вот ты о чём. Не глупи. Кому охота в молодом возрасте пулю словить? Всю жизнь вокруг меня плели паутину предательств, заговоры, интриги. Только так я мог восстановить доброе имя моей семьи. Вся эта грязная история с Дантесом меня доконала. Добила. И забудь про это. Ты же знаешь или хотя бы догадываешься, как мне трудно об этом говорить. Тяжко.

Поэт, зевнув, оглядел мою квартиру. В темноте белки его глаз сверкнули.

–Чё у тебя за халабуда? Бедно-то как, мать. На сарай похоже. Тесно. Нищета-с.

–Ничего не бедно. Скромно. Однушка называется. И рот, когда зеваете, прикрывать надо. Хорошие манеры так и прут из Вас. – Запах табака ещё не выветрился. Пушкин это явно заметил.

–В таком меня ещё не обвиняли. В хороших манерах. Обычно в диких выходках, невежестве. А при тебе курить нельзя. Очень влияет на твои мозги. Постоянно забываешься.

–Молчали бы уж. В Болдино в шалашах, сараях, на чердаках, да на деревьях жили.

–Романтика, так сказать-с. И не чердак, а флигель-с. Извольте называть вещи своими именами.

–Дворовых девок портили. – Ядрёный табак у Сашки всё-таки! Как говаривал царь Пётр первый: «Зело борзо!»

–На то они и девки. А, что ещё с ними прикажите делать? Грамоте учить? Недосуг мне. Писать надо-с. Талантом, как-никак, Господь наградил. А до всеобщей вашей грамотности ещё далеко. Лет сто. Всему своё время.

–Откуда про это знаете? Про будущее?

–Так на небе живу. Мы, умершие, все на звёздах живём. Я вон на той, самой яркой. Видишь? Самая светлая и большая.

–Саша, это называется фонарный столб. Простите, но Вы не можете на столбе жить.

–Теперь ты надо мной смеёшься. Тонкий английский юмор? Да? В голове ни бум-бум? Не туда мать смотришь. Столб от звезды отличить не можешь? Совсем тебя от табака развезло.

–Никак нет-с. Могу-с. – Прогундосила я, поняв наконец, что приставка эс очень заразная штука.

–К тебе снизошёл, спустился на время. От скуки. Ну, не совсем от скуки, конечно. Надоело про всякие маргиналии и прочую хренотень читать. Чепуха-с полная. Маргиналии – заметки на полях. Или я для вас слишком чопорный и церемонный? Почему по-русски не пишите? Живёте в России, жрёте хлеб, на российских полях выращенный, а пишите не по-русски.

Я, в знак согласия, снова мотнула головой. Да так сильно, что едва не упала со старой табуретки, не улетела носом вниз и не проехалась им по ковру. Пропахала. Не спилотировала, как подбитый самолёт. Не спикировала, как сбитый беспилотник. Моему пятаку, да ещё с горбом, это явно бы не понравилось и не пошло на пользу. Нос у меня и так не фонтан. Крючком. А тут бы распух или чего доброго – посинел. Хороша бы я была перед таким гостем – косая от табака, да ещё и с подбитым носом.

Поэт продолжал:

–Великий и могучий. Богатый русский язык. Ну, сама посуди, нафига нам там всякая иностранщина. Иноземщина.

–Согласна. – Пропищала я, всё ещё пытаясь сохранить баланс на табуретке.

–Графоман, лауреат, дедлайн, анонс, логин. Одно страшнее другого. Или вот ещё – тенденции. Как вам это нравится? А вот это? Язык сломаешь. Аутентификация. В переводе на русский звучит так – подтверждение. Мура полная. И не стыдно-с?

–Стыдно. И за державу обидно. – Пустила я скупую слезу, шмыгая носом. Тем самым носом, который недавно, а точнее пять минут назад так благополучно избежал падения. Нежелательной встречи с ковровым покрытием, так сказать. Про себя подумала: «Пахнет крутым конфузом».

–Полноте, сопли-то жать. Распускать. К тебе, как говорил, претензий нет-с. Протрезвела? Очухалась?

–Пушкин, Вам нельзя крепкий табак курить. Вредно для здоровья. Капля никотина убивает лошадь и всё такое.

–Где ты видела хоть одну дохлую лошадь? Пошто болтаешь? Чушь городишь. Лошадь кувалдой не перешибёшь. А ты – капля.

–И пить не надо, а то заплохеет.

–У тебя, что Катька, большая дырка в голове? Мне уже всё равно, крепкий, слабый. Ха-ха-ха. Насмешила. Не понимаешь ни шиша. Надо побольше работать со своей головушкой. Как это у вас сейчас говорится – дружить с головой. Что до твоего пойла, так сама припёрла. Никто ж не заставлял. Сама предложила и притащила. Говорю же – нищета-с. Дорогой коньяк небось и не нюхала? Как и хорошую литературу не читала.

–Ну, почему-с. – Передразнила я Пушкина. – Почитывали-с. – Толстого, Чехова, Некрасова и других-с.

–Охотно верю. Хотя может и врёшь ты всё. Это у тебя в голове помутнение. Мозги набекрень. От пойла дешёвого-с.

–Да не пью я. Коньяк нюхала. Клопами воняет. Дохлыми. – Промямлила я. – Держала бутылку на всякий случай. Давай закроем тему.

Поэт согласился.

На том и порешили.

Пушкин:

–Замётано. Суетные мысли. Полнейший ужас.

–Согласна. Дурдом. – Пролепетала я, посмотрев на кончик своего носа, потом в пятый угол однушки. Она у меня буквой гэ сляпана пьяными строителями. Про стрельбу глазами в каком-то фильме видела.

–Я тебя насквозь вижу. Думаешь, разомлею от хлопанья твоих ресниц? Мы стоим друг друга. Даже похожи чем-то. Два сапога пара.

–Куда уж нам до Вас, солнце русской поэзии! Со свиным рылом, да в калачный ряд. – Мемекнула я вслух, как паршивая недобитая овца, отбившаяся от стада. Про себя подумала: «Чудная ночь. Хоть и сумасшедшая».

В своём сне я всё время порывалась куда то бежать. Мне было его безумно жаль. Страшно за него. Хотелось кричать, выть от страха! В тридцать семь! Почему?! За что? Сколько не написал!

Словесная дуэль тем временем продолжалась.

Я:

–Что-то не допру. Чем похожи? Носами разве, что.

Великий поэт:

–Ну, да. Чего у тебя нос такой? Носэ. С горбинкой. Грузинские корни?

Решила подыграть ему:

–На свой посмотрите. Нос, как паравоз. Рубильник. Шнобель. Явно не русский. Сказывается эфиопское наследство.

Тут меня не по-детски понесло, как Остапа. Попёрло. Со страшной скоростью. Слова вылетали из моего рта, как пули из пистолета. Тормоза спустились. В таких случаях легче состав с вагонами остановить, чем меня.

–Носяра, волнорез, нюхалка, носопырка, хобот, клюв, сопатка, флюгер, хрюкальник.

Пушкин схватился за бока!

–Оставь мой нос в покое. Он у меня не выделяющийся, а выдающийся. Явно получше твоего.

–Вы так учтивы.

–Не подлизывайся. Знаю я вашу бабью породу. Мягко стелете, жёстко спать. Насквозь тебя вижу. Чего надо? – Он вытер краем белоснежного платка выступившие от смеха слёзы.

–Ещё один вопросик. Надеюсь, Вы не намерены у меня поселиться? Квартирка у меня маленькая, самой места мало. Как Вы изволили тонко подметить – теснота-с.

–И в мыслях не было тебя так напрягать.

–Да кто Вас знает. Тёмная лошадка-с.

–Ты меня не забудешь?

–Тебя забудешь. – Позволила я себе перейти на «ты». Он не заметил. Или пропустил мимо ушей. – Хотела бы, да не смогу.

–Я вернусь, не успеешь и опомниться. Глазом моргнуть. Соскучиться. Только не спускай глаз с яркой звезды.

Набравшись наглости сверх меры, я начала канючить:

–Саша, может останетесь?

–Ну, ты удумала. Как только тебе такое в голову пришло? Мне и на небе неплохо.

–Пушкин, да это же шутка! Шуток не понимаете? Я просто завязываю разговор. Пытаюсь улучшить наши взаимоотношения.

–Ты, Катька, говори, говори, да не заговаривайся! Опять за своё? Слово за слово превращаешь райский уголок в ад. Перещеголять меня решила? Всё, достала! Шутки шутить со мной вздумала? Это чересчур даже для меня. Когда, как я писать будешь, тогда и позволяй вольности! Веди себя пристойно. А то мне надоело быть добрым.

–Да будет Вам, Александр. Не ожидала этого от Вас. Что обидитесь. Я же любя, по-свойски. Не держите зла. И у нас в таких случаях говорят – много текста.

–Не советую лезть ко мне в душу.

–Что Вы! И не собиралась. Какая драма! Вся Россия перед Вами в неоплатном долгу и всё такое.

На стене громко затитикали часы. Поэт, уже не слушая меня, засобирался. Засуетился. Видимо, ему было пора. Не мог найти свой плащ. С укоризной посмотрел на меня.

–Момент растягиваешь?

–Не хочу, что бы ты уходил. – Еле слышно произнесла я, подавая ему шерстяной, на шёлковой подкладе плащ.

Пушкин второпях начал натягивать его. Не смог сразу попасть в рукав. Подошла, помогла ему.

Он рассмеялся:

–Знаешь, лиса старая, как угодить. Зла не держу-с. Не из таковских. Прошло то время, когда обиды копили-с. Повзрослел. Постарел. Ну, давай, Катька, бывай! Не поминай лихом. До следующей оказии. Жди. Продолжим словесную дуэль. Не отбрыкаешься, как в этот раз! Не отвертишься! С тяжёлой артиллерией прибуду. Всех писак укокошу!

Меня вроде как ногой под зад кто-то пнул! Пинка дал. Кипятком из чайника ошпарил! Я, подорвавшись, как ужаленная, вскочила с кровати. Подбежала к окну. Никого.

«А был ли Пушкин, может Пушкина то и не было? Может это только сон? Мои бредовые фантазии. Бредни. Бывает. Находит иногда».

Подошла к столу. Глаза выкатились из орбит. Рот открылся от удивления.

На столе лежало гусиное перо. Взяла его в руки, пощекотала им возле своего грузинского носа. Провела кончиком пера по горбинке. Задумчиво произнесла вслух:

–Мда-уж. Вот так поворот. Круче не бывает.

Громко чихнув на всю квартиру, потопала до кровати – досыпать. Поковыляла, как старая сонная кляча.

Моя любимая Скарлет, из романа «Унесённые ветром», говорила в таких случаях:

– Я подумаю об этом завтра…