И молвил тогда Трур-громовержец: «Слез горьких не лей, хурова дева, Избавлю тебя я от злого замужества».   Молот могучий в руке сжал он крепче, Скалу разразил, расколовши надвое, Ущелье зияло отныне меж гор неприступных.   Бездыханного хура сын Бьёдэна там не приметил, Но слов великанши сомненью не предал — Исполнилась та благодарности.   Вскоре явился к ним карлик и горестно плакал О том, что разрушен подгорный чертог, В котором он жил между гор неприступных.   Взыграла тогда вина в громовержце; На выбор дары великой цены предложил Он карлику, крова лишенному.   Тот пожелал взять себе в жены Трурову дочь, Что Зеф распрекрасной была рождена И доселе без мужа века коротала.   Трур согласился и карла на плечи поднял, Домой возвратиться собравшись с добычею странной, Но наземь с ним рухнул, ногами сплетенный.   Тогда, хохоча, великанша свой лик им открыла — Под ним оказался Баки лукавый; Прочь он пустился от Трурова гнева.   Озорливо он проделку сотворил назло озирам, Собою будучи безмерно доволен; В третий раз испытал он терпение Бьёдэна.

— Фрагмент «Третьей проделки Баки», из манускрипта «Хюдфрэгур. Культовые песни нуртов о богах и богоравных чудовищах». Издание Тиснеопейского королевского университета под редакцией профессора Шеалона жэн Лиже, 3.598 Erc.

С той поры это место именуется Громовым ущельем; там почитатели Трура возвели храм, высеченный в одной из половин расколовшейся скалы. Со временем история превратилась в легенду, легенда — в миф, а миф, потеряв всяческую достоверность в глазах потомков, стал обычной сказкой. Ныне в Соглашенном королевстве сказку эту знали лишь старомодные бабки с окраин да университетские профессора, увлеченные исследованием старинных преданий. Для любого другого потомка нуртов Громовое ущелье было лишь одним из множества ущелий, раскинувшихся по обширным регионам державы, и лишь военная нужда заставила королевство вновь про него вспомнить:

Уже второй год продолжалась Третья Всесветная война против Властелина Тардала и его Черного Воинства; в годы Первой войны племена орков-тургакоров оказывали ему жесточайшее сопротивление, но отныне — взращенные и отобранные многотысячелетним культом войны и силы — стали главной движущей силой его армии. До сих пор никто не знает, что же переменилось в их сердцах — хоть и жестоких, но все же свободолюбивых, ранее не желавших преклоняться чьей-либо злой или доброй воле.

Все сражения новой войны — великие и малые — проходили вдали от Громового ущелья. Место это расположилось аккурат на рубеже между Великой границей — одним из семи регионов Соглашенного королевства — и страной ильмаров и велов, которые не единожды вели войны с соседом, однако исправно вставали с ним под единые знамена, стоило хотя бы малейшей общей угрозе показаться на горизонте.

Лорд Кройхирх — владыка окрестных земель — посчитал ущелье удобной точкой для сбора своего войска, а затем направился с ним на войну, оставив при храме Трура лишь гарнизон из сорока солдат.

Командование гарнизоном лорд Кройхирх возложил на латные плечи сира Тудрора Шицхолта — новоиспеченного рыцаря тридцати двух лет, который с юных лет отказался мириться с крестьянской участью, предпочитая ножи и топоры мотыгам и лопатам.

В придачу к гарнизону ему достался Укгир — старший сын сира Хэтрира Фрацмура, одного из виднейших рыцарей Великой границы и вернейшего вассала лорда Кройхирха. Укгир уступал отцу почти во всем, кроме тщеславия и франтоватости, которыми раздражал всех в фамильных угодьях: крестьян, прислугу, семью — даже дворового пса, который лаял, едва его завидев.

В Громовом ущелье Укгир точно так же умудрялся раздражать всех, даже тех пятерых мансрётлеров — наемных рыцарей — которых привел с собой, поскольку отец отказался давать ему в подчинение хотя бы одного ополченца. Укгиру не терпелось проявить себя в деле, а потому он был единственным в гарнизоне, кто жаждал нападения Врага; пока что он проявил себя лишь тем, что тратил фамильное состояние на жалованье простаивающих мансрётлеров, которые были весьма довольны положением дел.

Был в гарнизоне и тот, кто выделялся своим происхождением: Энелоа — эльф из числа альванлинэлья, которые облюбовали леса и предгорья по всему известному свету. Среди них давно была заведена практика принимать участие в кровопролитных войнах людей — самоотверженно неслись они в самую гущу битвы, толком не получая ничего взамен, и никто не понимал самоубийственных мотивов этого диковинного народа.

Тем не менее, командиры войск привечали эльфийских бойцов, — так как сразить их были способны лишь лучники да превосходящие силы противника, ибо в равном поединке даже лучшие воины среди людей, цзверторов или орков не могли сравняться с многотысячелетним опытом эльфийского ратника.

* * *

Медленно тянулись дни в Громовом ущелье. Дважды в неделю сир Тудрор отправлял Укгира с его мансрётлерами на разведку, и каждый раз они возвращались без вестей, а сам Укгир раздраженно уходил на целый день в свой просторный шатер, стоящий особняком от солдатских палаток, в которых бравые защитники ущелья спали как придется — порой друг на друге.

В один из таких скучных дней дозорный известил командующего о том, что к ущелью приближаются два десятка воинов, и на орков они никак не похожи — ни внешностью, ни обмундированием. На вопрос о том, что изображено на знамени пришлецов, дозорный ответить затруднился.

Тудрор решил подпустить их поближе, дабы выяснить, зачем они пожаловали. До поры они действительно шли без знамени, однако вскоре развеяли пышную хоругвь с изображением Златодрева. Шицхолт сразу же понял: это были велы.

Он вышел к ним, чтобы как следует поприветствовать. Первым, все же, начал один из пришлецов — командир, судя по всему.

— Доброхо денечка защитникам храма! — поздоровался он на всесветном языке с ярко выраженным вельским акцентом.

— И вам добрый день. Мое имя — Тудрор Шицхолт, я командую здешним гарнизоном, — ответствовал сир-командующий.

— Ты-т нам и нужен, командующий. Командуешь теперь и нами. Звать меня Татчеклав. Ты только не обессудь, командующий, но у нас хлотки от долхой прохулки пересохли — может, продолжим разховор за кружкой пива?

— Пива обещать не могу, но вот травяными настоями напою — и еда имеется. Проходите.

Дозорные разверзли ворота пред гостями, и те вошли внутрь. Рядовых бойцов солдаты устроили отобедать за своими столами под открытым небом, а вот их командира Тудрор повел внутрь храма, который служил ему жилищем. Там он усадил гостя за стол, который накрыл скромными яствами и питьем.

— Чем богаты... Не обессудь, — сказал сир-командующий.

— По сравнению с тем, шо мы жрали по пути сюда, — это королевошный пир, — едва успел договорить командир велов и тут же принялся жадно поедать все, до чего смог дотянуться.

— Прошу прощения, но я с первого раза не запомнил твое имя, — обратился Тудрор к гостю.

— Да ты не боись, я твое тоже не запомнил. Татчеклав я, но для удобства можешь звать «Клав», — ответил тот.

— Хорошо. Пусть будет «Клав». Я, напомню, Тудрор, но можешь звать меня просто «сир-командующий».

— Хе-хе, юморной, это хорошо. С чувством юмора помирать лехче, а? — усмехнулся Татчеклав, переломив зубами сочные перья зеленого лука.

— Помирать? — переспросил сир-командующий.

— Аха. Судя по тому, шо мы с ребятами видали по пути сюда — нам через недельку всем кирчук, — выругался он по-вельски.

Армейская выдержка не помогла Тудрору скрыть встревоженность словами пришлеца.

— Ты сперва расскажи, что вы тут делаете.

— А. Ну это самое, нас володырь Борыня Велеклавих отрядил к вам в подмоху — три тыщи бойцов собрал. Основная часть присоединилась к вашим войскам на юхе, а нас отправили сюда, на всякий случай, мало ли какой из отрядов Враха забредет не туда, куда нужно. А теперь вот думаю: мало нас послали, ой, мало. Нам бы хоть сотни полторы бойцов сюда, а у тебя, как я успел охлядеть, едва ли полусотня наберется, — объяснился Татчеклав.

— Нас тут, можно сказать, для красоты пристроили: ущелье это даже нашими почти забыто, про Врага я уж вообще молчу — он, наверное, и не догадывается про это место.

— А я бы не был в этом так уверен... Ты разведкой занимаешься?

— Дважды в неделю.

— Кохда последний раз?

— Три дня назад.

— Ну вот потому ты и не знаешь ничехо. Ты их, поди, еще и возле ущелья хулять отпускаешь, словно дитяток, шобы не потерялись. Подальше их отсылать надо, подальше. Даже мы поздно увидели, а уж без нас вас бы врасплох застали. Сотен пять орков сюда идут.

Тудрор почувствовал, будто невидимые пальцы сжались на его шее, и мигом ринулся к столу, на котором стояло нечто, накрытое холщовой тканью, по абрису похожее на зеркало.

— Ты чехо? — спросил Татчеклав.

— Нужно связаться с лордом Кройхирхом.

— Связаться? У тебя шо, камень есть?

Сир-командующий снял покров с загадочного предмета, и Татчеклав получил ответ на свой вопрос: на столе красовался гладкий плоский связной камень.

Подобные камни попарно залегали глубоко в недрах земли и обладали прочной близнецовой связью, разорвать которую было не под силу даже морям и континентам: они будто отзеркаливали друг другу все, что их окружало, в том числе и звуки. Точно уже неизвестно, но считается, что первыми, кто обнаружил эти камни и додумался использовать их для связи между собой, были мастеровитые карлики цзверторы, обитатели горных недр. И вот, спустя тысячелетия, этот способ коммуникации стал повсеместным, однако из-за сложности добычи, обработки и относительной редкости подобных камней, позволить их себе могли лишь короли, дворяне, военные командиры и, самое большее, зажиточнейшие купцы — не беднее.

— Лорд Кройхирх! — воззвал Тудрор.

— Мой лорд, Вас вызывают из Громового ущелья, — послышался из камня голос слуги.

Через несколько мгновений Шицхолт увидел в связном камне лицо лорда.

— Сир Тудрор, в чем дело? — обратился Кройхирх к своему подчиненному.

— Мой лорд, Вы знали про отряд велов, отправленный к нам на помощь?

— Только что узнал, как раз собирался связаться.

— Они уже здесь, и докладывают о том, что к нам направляются превосходящие силы противника. Около пятисот пеших и... — тут он обратился к Татчеклаву. — А конница или осадные орудия?

— Нет, ничехо такого с ними не было. Ну еще несколько таранов, скорее всего, хотя их мы не видели, — ответил Татчеклав.

— Около пятисот пеших орков и, возможно, несколько таранов, — продолжил доклад сир-командующий.

На мгновение лорд Кройхирх задумался.

— Сир Тудрор, я немедленно начну формировать подкрепление.

На этом разговор был закончен в одностороннем порядке.

* * *

Оба командующих — гарнизонный и велский — решили пройтись по узким тропам, что множеством тонких нитей обвязали ущелье. Во время прогулки командиры большей частью обсуждали план обороны, и Тудрор — к его почтению — больше слушал, нежели говорил, так как прекрасно видел богатый опыт, скрывавшийся за осунувшимися плечами седеющего вела. Шицхолт никогда не брезговал дельными советами — ни от начальства, ни от подчиненных, что выгодно отличало его на фоне других руководителей, чья гордыня и самомнение порой приводили не только к тысячам смертей, но и к поражениям в битвах и войнах. С первого дня своей службы Тудрор твердо решил ни за что не повторять этой главнейшей ошибки, которую только может совершить руководитель.

— Тут такое дело, — перевел тему разговора Татчеклав, — не просто так я тебя повел подальше от лагеря. Со мной, на самом деле, пришел еще один боец, только вот он немного стеснительный, нежелательно ему показываться на хлаза остальным слишком рано.

Татчеклав кивнул за спину сира-командующего, и из тени вышел самый настоящий орк: болотного цвета кожа, заостренный нос, суженные глаза; все, что отличало его от орков из армии Тардала — это кольчато-пластинчатый доспех и открытый куполообразный шлем, как у велов, что пришли на подмогу гарнизону Шицхолта.

От столь неожиданной встречи Тудрор инстинктивно потянулся к рукояти меча, но Татчеклав остановил его, возложив руку ему на плечо.

— Это — Хора, орк из племени турхакоров; потомственный отступник, всю жизнь сражающийся со слугами Властелина. Наш лучший разведчик.

В ходе короткой беседы оказалось, что Хора неплохой парень, а уж для орка — так и вовсе золото. Но несмотря на это, все трое согласились, что солдат Шицхолта сперва нужно подготовить ко встрече со столь необычным сослуживцем.

На обратном пути в лагерь Татчеклав поинтересовался у сира-командующего о том загадочном рыцаре, что живет отдельно ото всех и раздражает солдат своим поведением.

— И не рыцарь он вовсе, его еще не посвятили, — отрезал Тудрор. — Зато вот отец его — сир Хэтрир — всем рыцарям рыцарь, а этот — жалкое подобие, нацепившее доспехи.

— Мне можешь не рассказывать: не раз приходилось воеводой у володырей наших быть, с наследничками их войска делить — войны не знают, а все норовят залезть, куда не надо; ты им про построение, а они в ответ отцами да дедами кичатся. Приходилось перевоспитывать на месте, — приостановился Татчеклав и взглянул на Шицхолта. — Моху и с этим подсобить.

— Не нужно. Сир Хэтрир, к сожалению, высоко ценит своего отпрыска.

Прогулка окончилась у внутреннего помещения храма, в котором сир-командующий обустроил свое жилище.

— Вот же мастеровитые были нурты, такой храмище отхрохать — да прямо в скале! — восхищался Татчеклав.

— Да, красивое место, — попытался поддержать его восхищение Тудрор.

— Красивое — и все? Ты вообще ведаешь, шо это за место? — поинтересовался вел.

— Какой-то древний храм, — беззатейливо ответил командующий.

— Это не просто «древний храм», друх мой. Да уж, ваши короли да священники сделали все, шобы вы забыли своих бохов. Раньше с вами иметь дело было веселее: сходились предки на славные битвы, а бохи наши — с вашими, и разили друг друга. А теперь вы такие скучные со своими добродетелями стали — аж тошнит!

Весь вечер командир велов посвятил просвещению Тудрора касательно того, насколько важный культурный объект им довелось оборонять. Шицхолт испытал странное чувство неловкости из-за того, что чужак знает о корнях его культуры больше него самого. Он, как и любой другой житель Соглашенного королевства, с ранних лет рос не на песнях и преданиях о богах и языческих героях, а на учении о добродетелях: храбрость, милосердие, созидание, согласие — вот его боги, в которых он верил с самого детства и которым старался уподобиться. Иные божества были для него не более, чем сказками: он сразу же вспомнил бабкины рассказы о том, как Бьёдэн крадет непослушных детишек и пожирает их в самых темных уголках леса Шорцуольд, мстя людям истинной веры за то, что те перестали его почитать. Жители королевства настолько преисполнились поглотившим страну рационализмом, что давно уже перестали пытаться просить помощи у высших сил... Быть может, зря.

* * *

По совету Татчеклава сир-командующий решил использовать хитрость с ямными ловушками. Часть солдат занималась заточкой кольев, другая же рыла ямы. Эльф Энелоа попал во вторую группу. За проведенные в ущелье недели он все еще не перестал быть центром внимания и различных подшучиваний.

— Ты-то чего смурной, ушастик? Это мы тут если поляжем — так с концами, а ты через пару лет снова вылупишься из яйца или откуда вы там вылезаете — и будешь дальше себе жить-поживать, — ухмыльнулся один из сослуживцев, который рыл яму недалеко от Энелоа.

За неисчислимые годы своих жизней он уже привык к подобным речам от инаэлья — на эльфийском слоге это буквально означало «беспамятные» — так эльфы называли людей, цзверторов, орков — вообще всех, кто не помнил свои прошлые жизни. Или вовсе их не имел. Потому Энелоа еще три тысячи лет назад перестал на них сердиться — что они могут об этом знать? На все смотрят со своей колокольни.

Больше всего он был удивлен тем, что инаэлья умудрялись завидовать эльфам — точнее, их своеобразному бессмертию. Идиоты, невежественные идиоты. Энелоа прекрасно понимал, что смерть разума — это дар. Дар, которым Творец — или множественное их число — обделил его народ.

— Не обращай на них внимания, эльф. Дурачье — да и только, лишь бы языками почесать понапрасну, — произнес неприметный солдат, что копал яму вместе с Энелоа.

— Не согласен с ними? — удивился тот.

— Вы народ диковинный и маловедомый, оттого про вас столько слухов и есть. А я еще у себя в деревне научился не верить слухам, ибо правды в них нет — даже крупицы. Вот про Триду мою что бабы окрестные болтали: мол, только меня в ополчение созвали — она тут же на сеновале кублиться с мужиками стала. Так тока вот с какими мужиками, ежели они все со мной в ополчении, а? Одни только старики со своими огурцами скукоженными и остались, — рассмеялся солдат. — А на деле-то она из кузницы не вылезает, ведь отца ее — кузнеца нашего — тоже на войну забрали; вот от жаркого горнила личико ее румянцем постоянно и рдеет. А как нагрянул к ней один женишок, что успел от призыва спрятаться, — так она его раскаленным набалдашником чуть не огрела. Вот тебе моя Трида: и сама порядочная, и силой ее не возьмешь, — закончил солдат.

— Эта Трида. Она — твоя оламаи? То есть... как то... дама сердца? — поинтересовался эльф.

— Да, слухов про вас много, но что до речей и словцов изворотливых горазды — то правда. "Дама сердца". Я такое только в песнях слышал. Ну да, так оно и есть. Дама сердца моя, милая Трида. Как вернусь в деревню живой да с добычей, то с господином нашим договорюсь — он мужик понимающий, — чуть с ним поделюсь золотцом, да разрешит он нам с Тридой уехать. А потом и женюсь, пожалуй, — размечтался солдат.

— Надеюсь, что у тебя все получится, — пожелал ему эльф.

— А меня, кстати, Хюддер звать, — протянул солдат свою руку.

— Я — Энелоа, — ответил он с рукопожатием.

— Ух-тыть. Ну красиво, слушай. А Энелоа — это по-вашему что значит-то? — поинтересовался Хюддер.

— Истекающий кровью. Угасающее пламя. Багрянец на западе. Все это вместе и ничего по отдельности.

— Ай-да эльфы, сукины дети! — воскликнул Хюддер. — Что ж вы такие умные, аж злоба берет! У нас, у людей, даже ученые мужики не такие умные, как вы, а уж про таких, как я — дураков деревенских — вообще речи нет.

— У людей множество иных преимуществ, — уточнил эльф.

— Ты сейчас шутишь? Какие это? Мы вон всю жизнь можем ума и богатства наживать — а потом в могилу, ничего не осталось.

— В этом и есть ваше преимущество, — отрезал Энелоа и раздраженно вогнал лопату в землю.

Некоторое время собеседники молча рыли яму, пока, наконец, Хюддер не додумался спросить о том, что его очень интересовало:

— А это... Мне всегда было интересно... А вы как... Ну... Вы же тоже есть и мужики, и бабы. У вас это как происходит?

Энелоа уже и не мог вспомнить, сколько раз в жизнях слышал подобный вопрос от инаэлья, а потому ответ давно уже стал коротким, почти механическим:

— Как и у вас: искра, близость, дитя.

— Ну это-то понятно, так у всех, — расстроено ответил парнишка, толком не услышав того ответа, на который рассчитывал. — Ну кроме коротышек этих подземных, сертуров, или как их там... С ними вообще ничего не понять, откуда они берутся.

Сослуживцы помолчали еще немного, пока Хюддер не продолжил:

— Ну а эта самая... Ну близость... — стесняясь произнести это вслух, он продемонстрировал неприличный жест, который весьма точно демонстрировал процесс этой самой близости.

— Да, — коротко ответил Энелоа.

— Ну и ну. А у эльфиек там как? Ну, как у наших баб или по-другому?

— Чуть по-другому, но не кардинально.

— Не кадри...?

— Несильно там все у них отличается, в общем.

— Аааа. А как несильно?

— Тебе картинку нарисовать?

— А получится? Вроде не на чем. Хотя, может, у сира-командующего можно пергамента... — и тут Хюддер приметил выражение лица Энелоа. — А, это шутка была. Понял, извини.

Еще пару минут они копали яму, почти закончив.

— А тебя чего так эльфийки интересуют? — спросил Энелоа. — Не хочу огорчать, но в последние тысячи лет они и на нас не очень падки, до человеческих мужчин им вообще дела уже нет. Весь наш народ исстарел — нет более в нас былого азарта ни к плотским удовольствиям, ни к чему-либо другому.

— Да неее, у меня ж Трида моя, мне боле никого не надобно. Она, знаешь, как набросится — так там и сил даже домой добрести нет, не то что на девок других коситься. А про ваших я так... Любопытно. Я ж у себя в деревне живу всю жизнь, ничего толком не знаю о мире... Ты-то, наверное, много где побывал?

— Угу, — коротко ответил эльф.

— Слушай, — начал Хюддер, — а тебе доводилось пробовать такую штуку странную... Похожую на мохнатый орех? Запамятовал я, как она там зовется...

— Ты про кокос?

— Да! Точно! Он самый! Пробовал?

— Доводилось.

— Ну и ну! И как тебе? Я страсть как мечтаю попробовать, он мне с малолетства снится.

— А я столько всего пробовал, что не знаю, как тебе описать. На вкус он... Как кокос.

— Да ну ты тоже придумал, умник! — разгорячился Хюддер. — Я и сам могу догадаться, что кокос на вкус как кокос. А какой он на вкус-то?

— Ну... Если его выпивать, пока он еще молодой, то сок у него такой сладковатый, освежающий — как родниковая вода. А когда он хорошенько созрел, то там сладкая мякоть с привкусом таким... будто сдобрено кусочком сливочного масла.

Если бы у Хюддера не пересохло в горле, то все бы увидели, как у него потекли слюнки.

— Ну и ну! Вот же вкуснотища, должно быть!

— Кому как... — уточнил Энелоа.

К тому моменту, как разговор подошел к логическому завершению, яма была выкопана. Энелоа изрядно выдохся и присел у ямы, пытаясь отдышаться, а вот Хюддер, привыкший изо дня в день обрабатывать землю, лишь утер пот со лба, распрямил спину и поднял голову к небу, дабы ветерок немного обдал его лицо своим живительным предгорным дуновением.

* * *

Через пару дней лорд Кройхирх вышел на связь.

— Доложите обстановку, сир Тудрор, — приказал он.

— Всеми силами готовимся к обороне ущелья: готовим ловушки, проводим регулярные тренировки и разведки.

— Вот и хорошо, никакого отчаяния! Новости хорошие: подкрепление придет к вам на третий день с запада!

— Боюсь, если они так задержатся, то обороняться будут бок о бок лишь с нашими трупами.

— Не говорите глупостей! Я верю в Ваши способности, сир Тудрор, не просто так назначил Вас командующим.

— Едва ли мои способности помогут нам продержаться хотя бы день против десятикратно превосходящих сил противника, лорд Кройхирх.

— Три дня, слышишь?! Три дня! Будь бесстрашен, именем добродетельного Горджино!

Ничего на это не ответив, Тудрор накрыл камень холщовой пеленой, прервав связь.

— Лехко ему говорить из своего шатра подле многотысячнохо войска, да? — весьма точно подметил Татчеклав.

— Что бы он ни говорил, а прав в том, что продержаться мы обязаны. Если надо им три дня на дорогу — значит, быстрее не могут. Не будут же они почем зря привалы делать? Так нам войну не выиграть.

— Только вот орочья мразь будет тут самое большее через пару дней — и попрут всей своей оравой, это в их духе. И тохда... Да помохут нам бохи... Хотя, пожалуй, шо и они нам не помохут.

— Как знать... — покосился Тудрор на высеченную из камня статую Трура, расположенную у алтаря.

* * *

Дозорные у прохода в ущелье всегда стояли попарно, сменяясь каждые шесть часов. Наступила очередь Хюддера и Энелоа. Заняв пост, они устремили свои взгляды на окрестные поля и перелески. Занятие это было весьма утомительным и скучным, а потому уже через десять минут Хюддер решил завести разговор:

— А ты вот на эту войну зачем пошел, Энелоа? У вас же нету ни лордов, ни повинности — никто вас не гонит. Бегал бы себе по лесам да эльфиек тонконогих огуливал.

— Потому что отдохнуть желаю. Лет десять, а, может, и двадцать. Кто знает, когда в следующий раз эльфы породят дитя — и будет ли это моя очередь...

— Так ты что же, пришел сюда погибать? — вдруг осознал Хюддер. Энелоа промолчал. — Ежели тебе жить так в тягость, отчего бы друзей не завести?

— Эльфы не очень-то любят друг друга.

— А что, друзей можно завести только среди эльфов?

— А с кем еще дружить? С людьми?

— Почему бы и нет?

— А ты бы стал дружить с мухой?

— С какой еще мухой?

— С обычной. Которая летает вокруг тебя несколько дней, а потом ты находишь ее засохшей у окна.

— Ежели б она была хорошим другом — отчего и не подружиться?

— И тебе было бы все равно, что она вскоре умрет, а твоя жизнь будет идти дальше? В этом же нет никакого смысла.

— Знаешь, — начал Хюддер, — к нам в деревню иногда труппы наведываются всякие: песни поют, изображают постоянно чего-то. Я их страсть как люблю смотреть. И что же? Ежели я каждый раз буду думать, что вот к концу дня они уедут, то что же, зря я, получается, смотрел? Этак тогда можно вообще ничего не смотреть, ни с кем не знаться и впустую прожить все, что тебе отведено.

Сказав это, Хюддер отвернулся, упорно делая вид, что больше не желает отвлекаться от несения службы. Его слова глубоко засели в душу Энелоа и погрузили эльфа в тяжкие думы.

* * *

Прошло еще три дня. Новый рассвет окрасил вершины гор в алый, и бравые защитники Громового ущелья стояли как вкопанные, наслаждаясь, возможно, своим последним восходом. Даже сир-командующий позволил себе на несколько мгновений застыть на выступе скалы, однако не мог надолго сосредоточиться из-за гула, что нарастал из долины: мерный, тяжелый, неумолимый — топот сотен одоспешенных ног сотрясал землю.

Из‑за поворота в ущелье выползла черная волна. Орки. Стройная колонна — дисциплинированная, выверенная, какими и были тургакоры. Их доспехи — черные, с заклепками и шипами — ловили на себе первые лучи солнца и беспощадно гасили их, лишь на миг вспыхивая тусклым блеском. В воздухе повисло по-звериному рычащее дыхание их глоток.

Первый залп орочьих стрел и болтов грянул внезапно. Снаряды, смазанные темной жидкостью, засвистели в воздухе, впиваясь в стены, деревянные щиты и камни. Одна вонзилась в плечо ополченца — он вскрикнул и осел, хватаясь за древко: кровь потекла по рукаву, капая на землю, смешиваясь с пылью и образуя бурые разводы.

Обороняющиеся лучники ответили. Стрелы Энелоа летели точнее, быстрее и смертоноснее остальных. Каждый его выстрел достигал цели: пораженные его меткостью орки падали один за другим, хватаясь за горла, груди и брюхи. Но их было слишком много. За первой шеренгой шла вторая, за ней — третья. Они наступали, не обращая внимания на потери.

На подходах к ущелью великую услугу оказали подготовленные ловушки: десятки орков теряли почву под ногами, проваливаясь вниз и нанизываясь на заточенные колья, с ревом отчаяния прощаясь с жизнями.

Острый сюрприз затормозил наступление врага, но не схлопнул его, и вскоре первые тургакоры достигли предвратных баррикад. Тяжело бронированные воины ударили в заграждение тараном — дерево затрещало и заскрипело, прогибаясь. Грохот спугнул нескольких привратников, но те не отступили. Спустя несколько ударов враг проломил хлипкие ворота и проник в ущелье.

Хюддер наотмашь отрубил руку первому прорвавшемуся орку. Тот жалобно завыл, упав на колени, но следом напал второй, перемахнув через спину раненого сослуживца и занося над молодым ополченцем свой зазубренный клинок. Помощь пришла от Энелоа, который, едва не задев сослуживца, метким выстрелом насквозь пробил голову нападавшего.

Враги и союзники смешались в единую толпу, а потому эльф отложил лук и выхватил меч, ринувшись в гущу битвы. Его короткий клинок засверкал в утреннем свете. Энелоа закружился в одиноком танце, время от времени меняя болотнокожих партнеров, каждый из которых, не выдерживая его темпа и натиска, падал замертво с перерезанным горлом.

Чуть поодаль в бой вступил огроменный орк — больше похожий на огра — в доспехах, покрытых треснувшими черепами. Едва он взмахнул секирой, как двое ополченцев упали замертво, рассеченные напополам. Татчеклав вступил с ним в неравную схватку, которую в то же мгновение уравнял Хора, рассечив великану бок. Агонизируя, тот начал без разбору размахивать своей секирой, рассекая головы и врагам, и союзникам. Ловко избегнувши удара, Татчеклав утопил свое копье меж великанских ребер. Истошно завопив, громила рухнул на телегу с провиантом, которая, распластавшись под его весом, подняла облако пыли.

В пылу битвы неопытный Укгир Фрацмур не мог придумать, каким образом использовать свою маленькую конницу мансрётлеров, пока не заметил, что одна из ловушек не сработала — отряд орков спокойно прошел по ее поверхности, не провалившись. В то же мгновение Укгир решил повести своих бойцов прочь из ущелья, дабы на конях рассеять стройные вражеские ряды и обрубить закрепляющий канат у несработавшей ловушки.

Захлопнув забрало шлема, Фрацмур воздел копье, подавая сигнал своим мансрётлерам. Топот и ржание коней заполонили стены ущелья, и рыцари ворвались в сражение, топча и давя вставших на пути тургакоров. Отряд Укгира пронесся мимо ворот, ворвавшись в подступающие шеренги врага.

Татчеклав, занявший место у небольшой баллисты, стал свидетелем столь роковой глупости.

— ДУРАК! КУДА ТЫ ИХ ПОВЕЛ?! НАЗАД! НАЗАД! — кричал он, но его слова сдавились подле ушей рухнувшего с убитого коня Фрацмура.

Орки сумели выбить из седел малочисленных конников. Одоспешенные мансрётлеры, не сумевшие подняться на ноги, были заколоты один за другим. Лишь Укгир из последних сил скинул шлем с окровавленной головы и кое-как поднялся на ноги, тяжело глотая предгорный воздух. Пульсирующая боль отступила, и до него донеслись слова Татчеклава, который с помощью баллисты обстреливал подступающих к Фрацмуру врагов:

— ОТСТУПАЙ, Я ПРИКРОЮ! СЛЫШИШЬ?! САМ ОТСТУПАЙ! ТЫ СЛЫШИШЬ?!

Укгир слышал, но не послушал, так как увидел поодаль ту самую несработавшую ловушку. Решившись, он оголил свой меч и самоотверженно бросился навстречу отряду рычащих прислужников Тардала. Перед самым столкновением он обрубил канат и рухнул на колья, прихватив с собой десяток орков; раздались предсмертные вопли и лязг нанизанной на острия брони.

Татчеклав рухнул лицом на рукоять баллисты, будто растеряв все силы.

— Не понял я тебя, дурак, — прошипел он себе под руку, и тут же орочья стрела пронзила наполненную горечью грудь.

Сломленная волна тургакоров отступала, отчаянно отстреливаясь от приободренных защитников ущелья, которые готовы были пуститься в погоню, если бы не громогласный приказ командующего остановиться.

У обороняющихся появилось немного времени, дабы укрыть раненых и собраться с силами для встречи со второй волной наступления, однако, не дождавшись обещанного подкрепления, Тудрор принял непростое решение...

* * *

— Значит так, бойцы, слушайте мой приказ, — начал говорить Шицхолт, собрав оставшихся в строю бойцов. — По этому ущелью проложены тайные тропы, неведомые противнику. Рано или поздно они вас заметят, но если поздно — вы успеете добраться до подкрепления с запада. Вас поведет Хора, он знает дорогу. Вопросы есть?

Хюддер поднял руку.

— Да? — разрешил задать вопрос командир.

— Вы не идете с нами?

— Нет, Хюддер. Не иду. Я буду сдерживать их натиск до прибытия наших.

— Мы что Вам, дети малые, командир? Значит, с нами держать оборону не можете, а без нас — как пить дать? Не, этак не пойдет. Я спать спокойно не буду, зная, что Вы тут остались.

— И все-таки я остаюсь.

— Тогда я с Вами, — выпалил Хюддер.

— Я все еще твой командир, не забывай. Я отдал приказ — и ослушание будет приравнено к измене.

Хюддер потупил взгляд в землю.

— Вы не дезертируете, парни. Вы отступаете, чтобы вывести раненых. Это большая разница. А я задержу эту погань настолько, насколько это возможно.

Командующий провел взгляд по бойцам, чтобы увидеть в каждом из них понимание и готовность выполнить приказ. Хоть и с оговорками, но в большинстве солдатских глаз он эту готовность увидел.

— Если вопросов больше нет, значит, собирайте раненых и стройтесь — выходите через несколько минут. Энелоа, ты лучший из лучников — будешь прикрывать отступление.

— Как скажете, — ответил эльф.

— И еще. Пока остальные строятся, я бы хотел с тобой потолковать.

Хюддер и Энелоа переглянулись.

— Не бойся, Хюддер, — начал командующий. — Я никого не оставлю умирать со мной. Верну я твоего приятеля через пару минут.

Тудрор прошел внутрь храма, и эльф последовал за ним. Отступающие уже готовы были выходить, когда Шицхолт и Энелоа вернулись, совершив неизвестное таинство.

— Не забудьте про молот, — напомнил эльф.

— Все помню, Энелоа, — ответил Тудрор. — Ну, братцы, удачи вам. Если что плохого меж нами было — то простите, — сказал командующий и объял окруживших его солдат.

— И вы простите нас за все, сир-командующий, — почти в унисон ответили солдаты, скрипя доспехами в крепких объятиях командира. И не было стыдно никому из бравых защитников Громового ущелья за то, что лили они в ту прискорбную минуту горькие слезы.

* * *

Едва оставшиеся в живых отступили по тайным тропам, Тудрор вернулся к связному камню и вызвал лорда Кройхирха.

— В чем дело, сир Тудрор? — вопросил он.

— Свяжитесь с подкреплением. Выживших и раненых солдат я отправил по направлению к ним. С ними будет орк — он из наших.

— Как это понимать?

— А так, что дальнейшее ведение обороны Громового ущелья считаю невозможным, так как обороняться мне не с кем, да и нечем.

— А почему ты, дурак, не отступил с ними?!

— Здесь больше половины моих солдат лежат. Я их матерям и женам что скажу? Что они погибли, защищая меня? Нет уж, разъяренное бабье куда страшнее любых орков.

— Слушай сюда, Тудрор! Я приказываю тебе немедленно отступать! Слышишь?! Отступать!

Ничего не ответив, Тудрор накрыл камень и подошел к статуе Трура-громовержца; занеся над ней молот, он услышал шарканье позади себя и чуть было не бросил орудие в ту сторону. То полз едва живой Татчеклав, без единой кровинки в лице. Командующий стрелой ринулся к нему, помогши доползти вовнутрь и прислонив его к столу; тут же он откупорил флягу с водой и подал пыхтящему командиру велов.

— Тьфу! — отплюнул Татчеклав. — Ты хочешь, шобы я перед смертью пил это? Хони водку, твою мать!

Водка действительно была: в углу стоял бочонок ансу, прославившей горцев-айвахов по всему известному свету. Простоял он там невесть сколько, и никто из него так и не отпил, так как сир-командующий строго-настрого запретил подчиненным даже пробки от выпивки нюхать. Вылив остатки воды и откупорив бочонок, Тудрор наполнил флягу водочкой — холодненькой, с ароматом шелковицы — и протянул ее велу.

— За здоровье, хех! — усмехнулся Татчеклав и одним залпом осушил половину фляги, даже не поморщившись. — Ух ты! Ну ты... ААААХ! Хорошо пошла! Ох, аж жить захотелось!

Тудрор тоже испил водки, но его изнеженное сладко-медвяным вином нутро было неприспособленно к таким напиткам, которые велы, ильмары и айвахи пили как родниковую водицу.

— Шо ж вы за народ стали, нурты. Тьфу! Ни повоевать с вами, ни помолиться бохам, ни водки попить нельзя.

Оба командира тут же рассмеялись, но вел закашлялся от пронизывающей грудь боли.

— Я думал, ты уже умер. Наши ушли с ранеными, ты чего не крикнул хоть? Они бы и тебя прихватили, — спросил Шицхолт.

— Орочья это стрела, Тудрор. Некоторые из этих мразей клинки свои да острия смазывают какой-то дрянью ядовитой. Я сразу почувствовал — жжется, не как от обычных клинков и стрел. Никто еще на моей памяти не пережил даже царапину, нанесенную орудьем с этой заразой. А тут уж шо ховорить, — глянул он на стрелу, пронзившую его грудь.

Некоторое время командиры провели в молчании, пока на вела не напала лихорадка.

— Знаешь, — начал он, — нам, воякам, постоянно указывают, шо делать нельзя, но никто не ховорит, шо нам можно. А я знаю: нам за друхих умирать можно, Тудрор. Такая доля выпала ратному человеку, — закончил говорить Татчеклав; веки его сомкнулись, дрожь в теле унялась, дыхание прервалось.

По дереву и камню снаружи затарахтел дождь из стрел — вторая волна наступления началась. Приближались десятки орков, оглашая окрестности грохотом тяжеловесных доспехов и обстреливая укрепления из луков и арбалетов.

Поцеловав в лоб испустившего дух Татчеклава, Тудрор поднялся на ноги и, плюнув на ладони, крепко сжал молот, после чего замахнулся и со всей силы ударил им прямо в статую Трура.

Внезапно ущелье поразила молния, а вверху сгустились тучи, плотной стеной облачных щитов закрыв небо, которое разразилось громом; хлынул серебристый дождь, и высь озарилась слепящим блеском; армия молний устремилась вниз, испепеляя землю окрест Громового ущелья; в считанные мгновения полчище орков рухнуло наземь, воя и сгорая заживо.

Отряд отступивших завороженно наблюдал за происходящим, и лишь Энелоа знал, чем был вызван беспощадный небесный гнев. Спустя мгновение раздался звук орочьего рога — омерзительный и протяжный, раздражающий все внутри того, кто его слышал. Возможно, именно это помогало оркам рассвирепеть перед битвой. Взглянув наверх, отступающие заметили вражьего лазутчика, но было поздно, ведь он заметил их первым — именно об этом извещал застонавший рог.

— Рано, слишком рано они нас заметили! — прокричал Хора. — Спустя пару минут здесь все будет кишеть этими тварями! Забудьте про носилки и хромоту! Всех, кто не может ступать обеими ногами, громоздите на плечи и бегом по тропе!

Все выполнили приказ Хоры — лишь Энелоа и Хюддеру не досталось ноши; им он приказал прикрывать отступление и страховать соратников на случай падений и запинок. Вскоре позади них послышался грохот орочьих доспехов и лязганье их клинков.

Хора и Энелоа устроились у каменистой насыпи: с этой позиции вся тропа была как на ладони — и сверху никак не обойти.

— Они быстрее нас скачут, не успеем мы до подкрепления добраться, — заключил орк.

— Да понял я, — ответил Энелоа, положив стрелу на лук.

— Нет, не понял. Я остаюсь. Дальше тропа не разветвляется — поведешь их прямо, понял? Там выйдете на наших.

— Это ты не понял, Хора. Мне сир-командующий лично приказал вас прикрывать — не могу я его последнюю волю нарушить.

Орк понурился.

— Что же, будь по твоему. Но не глупи. Тебе их нужно задержать лишь ненадолго, а когда колчан опустеет — беги за нами что есть мочи, понял? Даст Мать-Земля, оттуда уже будем обратно с подкреплением на них идти.

— Все ясно.

— Удачи тебе, Энелоа, — похлопал его орк по плечу.

— Стой, — остановил его эльф. — Там в отряде парнишка есть... Хюддер. Ты присмотри за ним, ладно?

Хора утвердительно кивнул, а затем скрылся из виду. В поле зрения эльфа показались первые орочьи головы, в которые Энелоа незамедлительно выстрелил, успешно попав. Спустя мгновение сзади он услышал шарканье сапог. Едва он не выстрелил, пока не заметил, что это был Хюддер.

— Ну ты и козел, Энелоа, — сказал тот, устроившись рядом с ним. — Это что значит: как рвы копать — так вместе, а как воевать — так врозь?

— Да ну тебя, — широко улыбнулся эльф, и тут же его грудь поразила орочья стрела, повалив на землю.

— Энелоа! Ну суки! — схватил Хюддер его лук и начал неумело отстреливаться, пока арбалетный болт не пронзил его правую руку.

Он рухнул рядом с эльфом, когда послышался вражий торжественный визг.

— Энелоа, — позвал приятеля Хюддер.

— Да? — прохрипел тот.

— Скажи... Тока честно... Каково это — умирать?

— Это... — тут эльф замялся, ибо за все его жизни такой вопрос ему задали впервые. — Чуть быстрее и больнее, чем засыпать.

— Ну раз так, то ничего страшного. Сейчас наши подойдут, и оркам этим тоже кокоса не видать, — Хюддер прильнул головой к насыпи, и лицо его было обращено на запад, который зарделся багрянцем, медленно гаснущим, словно огонь, промеж седловин и отрогов горного хребта. Затем он поглядел на свою руку, истекающую кровью, и вдруг его осенило: — Эх, мудрые же у вас, эльфов, имена, — проговорил он на последнем дыхании, и прежде чем взгляд его померк, он увидел тянущуюся к нему орочью лапищу.

Затем прогремел рог, но не орочий, а такой, от которого грудь наполнялась надеждой и отрадой, — и отозвались рога во всем войске, будто гром прокатился по горам. Воинство Тардала дрогнуло, объятое ужасом; орки бросались врассыпную и гибли на копьях и под копытами разъяренных коней. А воины в один голос запели; они пели, разя врага в упоении битвы.

Наконец солнце окончательно скрылось за горами. К этому часу закончилось трагическое сражение за Громовое ущелье, и в пределах прилежащих земель не осталось ни одного живого врага. Сладок был победный момент, только горестным послевкусием отдавался в душах тех счастливцев, кому довелось выжить в этой безжалостной сечи, когда они вспоминали погибших товарищей.

* * *

Долгое время Хюддер ничего не видел и не слышал, но явственно ощущал себя живым и согбенным тяжестью собственной плоти. «Вот тебе и легкость вечной смерти, ну ты и козел, Энелоа!» Едва он умер, как уже успел разочароваться в смерти; он-то надеялся на то, что это будет вечный непробудный сон, а оказалось, что это вечное блуждание по огромной равнине, где даже малейшего огонька или звука нет — с тоски удавиться можно! Но тут пустота вокруг него преобразилась в чудный тропический остров, где росли необычные деревья, а кроны их подпирали... кокосы! Такие же волосатые, как он и представлял. Вот на такое посмертие он заочно согласился, лишь пожалел, что не будет с ним Триды и Энелоа. «Ну да ладно, она уж проживет там как-нибудь свой век и тоже здесь появится: что такое людская жизнь в сравнении с вечностью? Это ж как пять минут среди живых. Считай, один только кокос испить успею, и милая Тридочка будет тут как тут», — подумал Хюддер.

Едва подошел он к одному из тех деревьев, как ему на голову свалился кокос. Парнишка не почувствовал боли, но некоторую обиду все же испытал — неужели и в посмертном мире не обойдется без случайных ушибов и синяков? Однако в руках у него все-таки был кокос, а значит, дела не так уж и плохи. Уселся он у одного из камней, раскаленных полдневным солнцем, и принялся раскалывать этот диковинный плод, чтобы наконец испить его заветный сок. С большим трудом он расколол этот злосчастный кокос и едва успел сделать пару глотков, как зеницы его залились светом, и он услышал голос:

— Очнулся! Очнулся! Мы уж боялись, ты где там блуждал? — закричал один из товарищей.

Вмиг из рук пропал заветный кокос, а под гузном растворился песок. Спустя мгновение Хюддер обнаружил себя лежащим на койке, окруженной сослуживцами.

— Так это был сон... — протянул он.

— Что за сон? — спросили его товарищи.

— Снилось мне, что сижу я на белом песке, в тени такого дерева диковинного: у него ствол будто с ребрами, и согбенное оно, словно дед, а с верхушки свисают огромные зеленые листья — шире самого ствола! И тень от них такая... Приятная... Сижу я, значит, под тем деревцем, пытаюсь расколоть этот треклятый кокос: пóтом весь изошелся, но расколол, и как захлебнул его сок... А он такой кислый — что язык жжет — и сладкущий донельзя — аж горло першит. Вот вам и мечта, — проговорил он, не открывая глаз.

Соратники, обступившие его, от души захохотали.

— Ну ты и чудила! — заключил один из них.

Хюддер разомкнул глаза и увидел, что правая рука его усечена была по самое плечо и перевязана тряпьем, едва похожим на бинт.

— Нам жаль, брат, но лекари сказали, что тебя только так можно было спасти — пока яд не пошел дальше, — объяснил один из соратников.

— Ну ты и крепкий оказался. Тело твое никак не поддавалось этой дряни, не пропускало дальше руки! — подбадривал его другой.

Оглядев братьев по оружию, Хюддер не увидел среди них того лица, которое желал узреть сильнее всего.

— А где Энелоа? — спросил он.

Однополчане лишь грустно покачали головами. С глубоким вздохом Хюддер отвернулся на бок и тихо заплакал, увлажняя подушку.

— Прошу, только найди меня, я обязательно дождусь... — прошептал он, едва сдерживая порывающийся крик.

Некоторое время палата находилась в безмолвии, пока в нее не вошел высокий мужчина с кучерявой бородой, в черной мантии, а на латной груди его был выгравирован белый муравей — символ дома Кройхирх.

— Как вы, ребята? — поинтересовался он.

— Сами видите. Вам чего? — спросил один из солдат.

— Знаете, кто я?

— Да уж заметно. Лорд Кройхирх.

— Я вам вашу злобу прощаю — злиться есть на что, но извиняться не стану — война есть война, хоть ошибку свою в полной мере и признаю. Пришел я, чтобы наградить вас захваченным у Врага золотом да похвалить за отвагу при обороне Громового ущелья.

Хюддер мигом соскочил с кровати и сквозь залитые слезами губы проговорил:

— Уж за то спасибо, только вот что полагается ребятам, которые остались в том ущелье лежать? Нашим соратникам, велам, сиру-командующему?!

— Их я, к сожалению, лично похвалить и наградить не могу — лишь позаботиться об их семьях да выпивать за упокой их душ на поминках. А что касается вашего командующего, то я его лично только что благодарностями осыпал, словно ячменем телицу, а он мне руку жал и улыбался, потому что, в отличие от вас, юнцов, прекрасно понимает, что такое война.

— Как это? Он что, здесь что ли? — оживились все в палате.

— А где ж еще ему быть? Не в гарнизоне же. В правом крыле лежит, — ответил лорд Кройхирх.

И вмиг болезные и раненые бойцы соскочили со своих коек и толпой ринулись по узким коридорам врачевальных палат. Нашли они нужную, когда сам Тудрор их окликнул, услышав со своей койки топот десятка ног. И радостен был миг встречи с выжившим командиром, только вот страшно было смотреть на его кровоточащие руки, испещренные ожогами, из-за чего целителям приходилось по шесть раз на дню менять ему повязки.

* * *

Для охраны Громового ущелья был выставлен новый гарнизон, состоящий уже из двухсот воинов, которым отныне неприкаянный Хора достался «по наследству».

 

Наступил день годовщины победы в предыдущей войне против Тардала. И сам день был радостен, и в воздухе витало ощущение скорой победы в войне нынешней, ибо со всех концов королевские войска и их союзники загоняли Черное Воинство обратно в проклятую вотчину их Властелина. В такой день никому не было дела до несения службы: все пили, пели и танцевали. Кроме Хора.

Он сидел у камня чуть побоку от тропы, ведущей в ущелье, сложив зазубренный меч на руках и задумчиво уткнувшись взглядом в землю. Из храма были слышны вопли ликования и песни вперемешку со стуком деревянных кружек и скрипом да лязганьем солдатского обмундирования.

К одинокому орку подошел молодой ополченец, держа в руке кружку, ободок которой был покрыт пивной пеной.

— Иди к нам, Хора! В такой светлый день чего грустить в одиночестве?!

— Гуляйте, вы заслужили; не хочу портить вам праздник, — ответил орк.

— Мой дед тогда аж до Тардала дошел! Даже башню Врага своими глазами видел! Да ты чего, Хора?! В такой день что разница — орк ты, человек или эльф? Победа ж общая! — и тут он осекся. — Ой... Ты... Ты меня извини, я не подумал. Это ж...

— Что? — будто невзначай уточнил Хора.

— Ну... Дед твой... Он, наверное... В Черном Воинстве был, — солдат испытал странное чувство вины за свои слова.

— В черном, — ответил орк. — Под черными знаменами с белым муравьем.

— Лорд Кройхирх... Так твой дед был за наших?

— Не всех на свою сторону переманил Враг. Да и не все, кто «переманились», по доброй воле это сделали.

— Войскам Кройхирха тогда досталось нехило! Твой дед, должно быть, герой!

— Не только мой дед. В их взводе было почти шесть десятков орков, а выжили лишь четверо.

— То есть как это — шесть десятков? Это что, весь взвод из орков?

— Ни люди, ни эльфы не хотели идти в бой плечом ко плечу с родичами слуг Врага. Вот и пришлось лорду Кройхирху соскрести всех окрестных орков в один взвод и держать их подальше от основного войска, чтоб не передрались. По большому счету всем было плевать, что они будут делать, лишь бы не мешались. Но они не отступились: первее всех подошли к переправе через Чорн, а затем шесть часов горой за нее стояли против двух сотен орков из Тардала, пока не подошло подкрепление.

— Я слышал эту историю... Погоди, так это орки были? Нам с детства рассказывали, что это были рыцари и ополченцы из окрестной долины.

Хора лишь многозначительно посмотрел на солдата, высказав все одним своим взглядом. И снова ополченцу стало стыдно.

— Ну а... Как твоего деда звали? — спросил он.

— Гахур`дха, — коротко ответил орк.

— За Гахурха, невоспетого героя! — воскликнул собеседник и залпом выпил остававшееся в кружке пиво.

— Да, героя... А на следующий день, когда трех пленных орков решили сжечь живьем, он сорвал эту казнь, пустив им в сердца по стреле милосердия, за что и был отправлен на каторгу — там и сгинул, — закончив, тяжело вздохнул Хора и вновь склонил голову к земле.

Ополченец тихо попятился назад, решив оставить орка наедине. В небе громыхнул фейерверк, а солдаты завели звонкую и радостную песнь, эхом разносящуюся по Громовому ущелью.