– Мне было три года, когда папа в первый и единственный раз ударил меня, – сказал отец.

Потеряв ноги, он полюбил вспоминать прошлое. Некоторые его истории были интересными, некоторые – скучными; а некоторые он повторял по сто раз. Эту я еще не слышал.

– И что ты натворил, в свои три года? – спросил я, когда отец замолчал, кротко моргая и глядя пустыми глазами в никуда. Я боялся этого взгляда – он казался мне предвестником слабоумия. Снег стирает разум.

– Ничего, – ответил он. – Твой дед был хорошим и добрым человеком, но слишком доверял чужому знанию. Наверное, прочитал где-нибудь: чтоб человек запомнил важное, надо его треснуть от души – чтоб в память впечаталось.

– И как, впечаталось?

Он насмешливо глянул на меня. Это снова был мой умный и храбрый папа.

– Ха! Воспитательные приемы не всегда работают, как задумано. Я отлично помню оплеуху, и то, что в тот момент потерял доверие к миру. Еще бы! Когда самый любимый и надежный человек – средоточие всего лучшего на свете – вдруг ни с того ни с сего бьет тебя, то понимаешь: с этим миром что-то не так, и надо держать ухо востро. Вот это настороженное отношение впоследствии не раз спасало мне жизнь.

– И что дед хотел, чтобы ты запомнил?

Отец развел руками.

– Забыл! Именно тем летом выпал первый большой снег. Логически рассуждая, наверное, папа хотел, чтоб я запомнил это чудо, и рассказал о нем внукам и правнукам. Но вскоре снег уже валил так часто, что впору было запоминать бесснежные дни. Так что начала Зимы я не помню.

Я тем временем закончил шнуровать ботинки, потопал ногами, проверяя качество шнуровки, натянул бахилы и двинул за дровишками.

Я-то с ранних лет знал, что миру доверять нельзя, что он семь раз на дню способен взбрыкнуть и перевернуться.

 

Окно лестничной площадки на третьем этаже полностью залепило снегом. На просвет он казался серым и слоистым. Еще парочка таких снегопадов и придется лазить через четвертый этаж. Я открыл окно, разгреб свежие заносы, нащупал твердую основу и скатился с горы в снежных вихрях – йахуу! – человек-буран!

Внизу кто-то уже расчистил первые ступеньки. По-хорошему надо бы тоже внести вклад в восстановление лестницы, но некогда.

Ребята, конечно, уже на месте.

Дорогу никто не расчищал и снег не трамбовал, поэтому пришлось обуть снегоступы. Все таскают их за спиной – невелика обуза по сравнению с пользой.

Я шел в глубокой щели меж сугробами. Солнце сюда не заглядывало. Снег крякал и квакал под ногами. У Мишкиного дома сугробы понизились, а дорожка поднялась. Их комендант дядя Гоша, как заведенный, гоняет жильцов обустраивать территорию. Но у них народу побольше, чем у нас.

Идти тут было удобно.

Голубое небо сияло, и сугробы отвечали ему нежно-голубыми и дивно-розовыми отсветами. А туда, куда солнце светило прямо, смотреть было невозможно! Все эти снежные краски – песня!

Я подумал, что стану скучать по снегу, по чистоте и приволью, когда мы переедем в тропический пояс. Там стоят теплицы, в них выращивают еду для всей планеты. Там же в основном живут люди. Сперва мы не могли уехать из-за бабушки, а когда бабушки не стало, в теплые края уже набилось столько народу, что стало нужно подавать заявки. Наша очередь пока не подошла, но думаю, нас с Ленкой возьмут: мы молодые-здоровые-перспективные, мама тоже вполне ничего, а вот с папой выйдет заминка. Кому нужен инвалид, даже если он умеет чинить все на свете. Папа наладил телевизор, и когда спутник пролетает над нами, можно посмотреть новости. К нам приходят соседи, даже из других домов, и некоторые приносят гостинцы. Папа говорит, раньше было много спутников, и телевизор включали, когда хотели – ага, что толку слушать, как было раньше! Все знают, что тогда и снег был белее, и небо голубее.

Я не хочу бросать родителей, но папа будет сердиться и требовать, чтоб я уехал, потому что в теплом поясе цивилизация, здоровье, что я и так уже наполовину дикарь, а мои дети вообще станут чучунами, он же хочет нормальных внуков, и так далее…

Не представляю, как буду жить в толкотне, жаре и грязи, но папа говорит, что там – будущее. Ленка-то спит и видит, как рассекает между теплицами в нарядных бабушкиных платьицах и босоножках.

 

По дороге к Промзоне я никого не встретил. Промзоной называется снежное поле в стороне от домов. Надо спросить папу, что там раньше было – вот он обрадуется случаю поболтать о прошлом!

Когда мы были мелкими, возились там как-то в снегу, рыли метро – нам в школе про него рассказали. Мы дружно копали, пока не наткнулись на гофрированный металл. Ну, с ним мы не справились, как ни лупили лопатками и ни долбили концами санных полозьев. Тогда мы – это я, Пашка, Лопа и Олька – сцепили руки без варежек, плюнули на них, дождались, пока слюна схватится на морозе, и поклялись, что никому не расскажем про находку.

Мы добросовестно забросали металл снегом, но заметили место по морскому способу. Если повернуться лицом к столбу дыма, всегда валящему из котельной Теплого дома (там больница, школа и приют – поэтому топят днем и ночью), а боком встать точно против Пашкиного дома, чуть видного за сугробами, и с этого места сделать к Теплому дому пять длинных шагов, то очутишься как раз над раскопом.

Сперва мы гадали, что там такое. Вход в метро? Склад консервов? Вот было бы классно! Так хочется попробовать старинную еду! Олька говорила, будто раньше в таких сооружениях хоронили сожженных покойников. Тогда там можно наткнуться на абасы или, чего доброго, на деретников. Считалось, что с похолоданием суровая северная нечисть перебралась к нам, выгнав местную. Моя сестрица Ленка обожала всякую чертовщину. Благодаря ей и я прослыл знатоком, и хоть в такое особо не верил, но байки слушать и рассказывать любил. Кто ж не любит?!

Потом мы про находку забыли – и так было чем заняться, но место я помнил четко.

В старших классах мы вдруг решили снова раскопать эту штуку, чтоб, наконец, узнать, что там. Теперь мы были уже достаточно здоровыми лбами, чтоб справиться с металлом. Одолжили в дядь-Гошином чулане хорошие лопаты и ломики, и пошли на дело.

Ноги наши с тех пор удлинились, поэтому не удивительно, что, считая шаги, мы чуток промазали, но это к лучшему. Углубившись в снег, обнаружили ребро металлического сооружения и стали копать вглубь, вдоль стенки. Снег тут слежался до цементного состояния, но и мы не дохляки: к вечеру откопали верхний край ворот, а на другой день нашли в воротах дверь.

Не стану рассказывать, как расширяли колодец, как курочили замок, и как, наконец, вошли. Не было там покойников и привидений, консервов и красивого метро, зато хранилось настоящее сокровище: ящики – не ящики, а какие-то деревянные штуки. Бабушка, как их увидела, ахнула и назвала «паллетами». Дерево в наши холода очень ценилось. Все растущее и мало-мальски способное гореть срубили еще при низком снеге, когда папа в школу ходил, а теперь топливо добывали в основном в брошенных домах и квартирах, потому что угля вечно не хватало.

Как эти паллеты уцелели, одному богу известно.

Забирая топливо, мы маскировали раскоп, и вскоре стали настоящими мастерами камуфляжа, но все же кто-то его обнаружил. Однако паллет там было до крыши – всем хватало. Зимой и летом мы возили их на санях, топили домашние печки, а если доставка концентрата задерживалась, то меняли на Толчке на тот же концентрат – мама умела его по-разному готовить, вкусно.

И казалось, так будет всегда.

 

Когда я пришел, ребята сидели на длинных Лопиных санях и трепались. Я взобрался наискосок по склону, заставляя снег выть и лаять. Наверху он зачирикал прямо с человечьими интонациями, призывно так, певуче - заслушаешься.

Я поздоровался с ребятами, потопал снегоступами, пробуждая снежные голоса, и сказал:

– Зацените: поет! Прямо Юки-онна.

Парни захихикали, а Ольга встревожилась.

– Это плохо! Значит, грань между мирами стирается, и скоро к нам хлынут иччи.

Так она всю нечисть называла, хоть Ленка говорила, что это неправильно. Она вычитала, что иччи – это духи природы. Только откуда у нас природа-то?!

Ну, иччи или не иччи – мы за дровами пришли. Когда подошли к тайнику, оказалось, что снег разрыт, истоптан и замусорен, а дверь внизу – приоткрыта. Под легкой порошей виднелись следы больших саней – значит, приезжали сразу после снегопада. Ругась, мы скатились вниз, и – не фига себе! Эти гады не слабо поживились! Пока другие брали понемногу, мы не переживали – греться всем надо. Но эти вообще подчистую все выгребли! Оставили несколько стопок у задней стенки.

Мы бросились спасать остатки. Решили собрать все, перепрятать, а потом развести по домам, чтоб сволочам и щепки не досталось.

– Может, дрова взяли для Теплого дома? – робко предположила Ольга, но мы на нее даже не взглянули. Передавали паллеты к выходу по цепочке и костерили грабителей, на чем свет стоит. От ругани полегчало. Потом ребята стали связывать паллеты попарно, чтоб быстрее подавать наверх, а я подтаскивал последние от задней стенки. Мы не таились: подойдут добрые люди – поделимся, а этим грабителям – чтоб пусто было! Ни дна им, ни паллеты!

Злость моя постепенно таяла. Во-первых, я ругался, во-вторых, двигался, а в-третьих, если расстраиваться из-за каждой потери, то я давно бы уже сдох.

Наверху кто-то мощно вздохнул, повернулся, хрустнул, крякнул, и вдруг как ухнет с воем и скрежетом! Воздух, смешанный с ледяной пылью, швырнул меня на пол. Уши заложило. Я рванул было к выходу, но одумался: вжался в стенку – и правильно! Ухнуло еще раз. Стало темно. Что-то сыпалось. Где-то скрипело. Снег таял на щеках. Я включил фонарик и зажмурится от света, отраженного гофрой.

Ангар обвалился. Последний снегопад оказался той самой соломинкой, что ломает спину верблюду. Я застрял как консервы в банке. Металл спас меня, но и запер: сам я выкопаться не мог. От снежной лавины мою тушку отделяло лишь искореженное полотнище крыши с зазубренными краями – без ломика и лопаты не подступиться.

Я сперва не испугался: бывало и хуже. Главное, я цел и невредим, защищен от цементного снега железом, ребята знают, где меня искать.

– Эй, ребя, вы где?! – крикнул я и пнул гофру, отчего снег ожил и потек мне под ноги. Ага, удар разбил цемент в сыпняк, и лучше не дергаться, а то придется ждать спасения по пояс в снежной каше.

– Эй, – повторил я уже тише, – я тут! Слышь, братва?

Ватная тишина, будто никого нет. Может, я оглох? Не похоже. Наверное, они отбежали от обвала – молодцы! А может, уже за подмогой чешут.

Одет я был тепло. Во внутреннем кармане, как полагается, лежал НЗ –брикет концентрата. Воды вокруг, пусть и замороженной – хоть отбавляй. На ОБЖ нам объясняли, что снег жевать нельзя – будто это ведет к обезвоживанию. Никогда не мог понять, почему. Но сейчас не время экспериментировать, стану действовать по методу эскимосов: растапливать снег теплом своего тела. Только откуда взять емкость для воды? А пакет от концентрата на что? В общем, я молодец, соображаю, не пропаду. Стану с полным комфортом дожидаться спасения.

Надеюсь, ребята догадаются сказать моим, что я в порядке, только застрял слегка.

Некоторое время я складывал из паллет роскошное ложе, изредка подсвечивая фонариком – такую лежанку сварганил, что жалко будет уходить! И стал ждать.

 

 

Холод потихоньку просовывал пальцы мне под одежду, но вставать и прыгать было лениво. Дыхание кое-как согревало тесное пространство – ничего, полежу еще.

Я мигнул фонариком для развлечения, ничего нового не увидел, и сразу погасил – нечего транжирить. Стал ждать в кромешной тьме.

Хорошие мысли в голову как-то не лезли, и чтоб не пускать все более наглевшие плохие, я стал вспоминать таблицу умножения и квадраты чисел. Вот когда эта наука пригодилась: а я-то думал, зачем нас учат такой байде!

Когда разделался с обеими премудростями, понял, что задубел основательно: пришлось-таки встать и попрыгать. При этом я открыл глаза – хотя толку в том не было: что так темно, что эдак – и увидел свечение.

Оно висело в воздухе. Слева.

Первая мысль была: выход! Но нет. Я зашарил вокруг лучом: глухо. Погасил фонарик: свечение осталось. Ясное, как блеск расплавленного олова – отец учил меня паять – только в сто раз нежнее. У меня даже в носу засвербило.

Ну, все – приехали! Глюки поперли. Что-то быстро. Хотя, сколько я тут сижу? Может, закемарил? Наверху стояла гробовая тишина: ни снег не шуршал, ни ветер не дул – словно я находился на другой планете.

– Эй! – гаркнул я на всякий случай.

Ну, где же ребята? Сколько можно копаться?! И тут меня как водой окатило: а вдруг их тоже засыпало? Смяло лавиной? И лежат они совсем рядом со мной мертвые, искореженные и переломанные, проткнутые кусками паллет, черт бы подрал совсем эти дрова, не находить бы их вовсе! А я их ругаю. Если мародеры вернутся, не факт, что они станут нас откапывать. А по-другому в эту глухомань никто не ходит.

Ой, очканул бы я, кабы не свечение. Оно разгоралось все сильнее, будто снежинки сделались звездами. Я глазел, открывши рот, как мороженая рыбина. Внутри свечения поплыли пятна, очертания; они кружили, менялись, и вот превратились в цветы на кимоно прекраснейшей женщины. С белоснежной кожей, черными узкими глазами, будто ножом прочерченными, и невероятной прической. Юки-онна!

Наверное, я ляпнул это вслух. Ее смех зазвенел льдинками в талой воде.

Меня так и тянуло склониться, но я совершенно обалдел и стоял дурак дураком. А кто не стоял бы?

Она смеялась и плыла ко мне в сиянии… Сейчас поцелует, и – хана! Слыхал я, чем такие дела кончаются.

– Стоп! – сумел я выговорить сквозь чары, и даже ладонь выставил. Инстинкт самосохранения у меня, что надо – недаром я не доверяю этому миру с младенчества.

И тут Юки-онна, или иччи знает кто, потемнела, затряслась, вытянулась и поднялась к потолку мохнатым столбом. Свет померк, и возникло чудовище. Головенка с зубастым ртом уперлась в потолок, а второй, широченный рот, был на пузе – оба вдруг одинаково облизнулись. И вся эта штука качнулась ко мне!

Я зачем-то пытался вспомнить Ленкину классификацию: кто это – рэккен или зомбак северный – будто важно, кто меня сожрет. И тут осенило: сестра говорила, что главное оружие кого-то там из них – страх. Терять мне было нечего. Еще вполне могло быть, я просто выдышал весь кислород и теперь смотрю глюки. Так и так помирать. Все это настолько не лезло ни в какие ворота, что я перестал бояться, как во сне.

Посмотрел на кровожадную рожу под потолком и сказал:

– Башку не разбей, дылда!

Оба рта обиженно скривились, мохнатая туша затряслась, осела и рассыпалась снегом-пухляком. А потом исчезла. На затоптанном полу сидела зверушка. Белая, пушистая, ушки меховые, мордочка длинная, узкоглазая. Самая северная зверушка – но нам картинки с такими в школе не показывали. Наверное, все-таки, иччи.

– Ну вот, игру испортил. – Зверек повернулся задом и выразительно поскреб лапками в знак презренья.

– А ты играть хочешь? – проговорил я медленно. В голове в это время неслась метель из прочитанных и услышанных сказок. Нечисть любит соревноваться с людьми и, если победить ее, награждает. А мне любая подмога сейчас во как нужна! Какую игру предложить? Загадки! Эта зверюха явно не здешняя и интеллектом не блещет – я ее живо обскачу.

– Ладно, раз хочешь, давай загадки загадывать, – ответил мне уже не зверек, а карлик в узорной меховой одежке. Он сидел на паллетах и болтал нарядными унтайками.

– А как ты узнал, о чем я подумал? Ты что, мысли читаешь? – Вот бы я лопухнулся, если б стал этому телепату загадки загадывать!

– Не мысли, – объяснил человечек досадливо. – Я вообще такой, каким ты меня видишь.

Ну, точно: глюк. Но забавный. Не хватало мне с собственными глюками в загадки играть.

– А если я воображу тебя, скажем, ломом, смогу я тобой стенку продолбить?

– Ой, дурак, – сморщился досадливо гномик. – Знал бы, какой ты, не стал бы связываться. Ты что, наружу хочешь?

– Ну да, – обалдел я. Что, и так не ясно? Хотя ему-то, может, и неясно.

– Ты, вот что: раз играть не будешь, покажи мне всякие облики. Вижу, у тебя в голове их полно. От тебя не убудет, а мне пригодится. Я же здесь новичок – надо узнать ваши обычаи.

Я понял и давай вспоминать всех, кого попало: и абасы, и ётунов, и гномов, а потом разошелся, вспомнил бабу-ягу в ступе, и домовых, и вампиров, и индийских демонов до кучи, и графа Дракулу в придачу, и кого только не вспомнил, а некоторых и сам придумал.

Мой нечистик во все это мгновенно превращался. Зомби я так хорошо вообразил, что аж испугался: а ну как сожрет меня собственная фантазия! Но этот, иччи знает кто, только крякал и добросовестно перекидывался: видно было, что человек старается, учится и запоминает.

Наконец я иссяк. Сил хватило только вообразить математичку Марьиванну, как ее Пашка нарисовал – с длинным носом. Марьиванна в исполнении нечистика выглядела осоловелой, очень довольной – язык на плечо – в жизни ее такой не видал.

– Лады, – сказала Марьиванна, облизнувшись и почесав нос, – наверх, значит, хочешь? Валяй.

Наверное, он не только мои мысли ловил, но и моими же словами думал – откуда ему другие знать?

И тут открылся ход. Иначе не скажешь: просто «открылся ход». Тоннель с неясными округлыми стенками, в конце – чистейший свет, какой бывает, когда снегопад кончился, а облака еще не разошлись, но уже тонкие. Ход вел наверх, пологий и удобный. Я шагнул к нему. Наверное, в такой коридор входят умершие!

– Ну, сколько можно вошкаться, – проговорил позади сварливый голос моей бабушки, – тяжело же держать. Не помер ты, не помер – сейчас живым наружу выйдешь.

Я переступил ватными ногами, но коридор мигнул и погас. Упала тьма. Еще кромешней прежней. Пришлось включить фонарик. На полу копошилась какая-то размазня, в которой я не сразу узнал своего приятеля.

Тут я понял, какой беды избежал – ведь для нечисти, какой бы дружелюбной она не казалась, главное – человека задурить. Ведь сколько есть историй, как поболтают люди с таким вот минут пять, глядь – а уже триста лет прошло, и все родные померли. Но им еще хорошо: мне же неизвестно, что станет с миром через триста лет. Окажусь я один на снегу, средь занесенных развалин, без тепла и еды… Ни папы, ни мамы, ни Ленки, ни ребят…

Я чуть не взвыл!

– Погоди, ща соберусь. Думаешь, легко снег-то раздвигать? Да еще железяка эта… Вот зануда, – добавила размазня голосом Лопы, – дернуло меня с тобой связаться! Но раз обещал вывести – должен. «Так природа захотела»... – Последние слова он пропел, как в передаче «Теплые песни о главном».

– Слушай, – остановил я болтуна, – только ты смотри, верни меня в то же самое время.

– Что я тебе, всемогущий? Сделаю, как получится, – скрутился и ка-ак свистнет. – Пошел!

Гофра от свиста затряслась, ход раскрылся, снег во все щелки потек – того и гляди рухнет – я бросился в проход, ничего не соображая от ужаса. Все-таки эта малявка здорово пугать умела.

 

Вышел я наверх. Снег вокруг чистый, тихий лежит. Все кругом спит. Я, должно быть, полную ночь в западне просидел. Впереди – столб дыма над Теплым домом клубится – славно. Вот только домой идти боязно. Мерещилось, что приду, а там скелеты родных, хотя, конечно, такого быть не могло ни при каких обстоятельствах. Но все равно жутенько.

Поэтому решил зайти сперва в Теплый дом. Там при входе висят точные часы и календарь, чтоб всякий мог время знать.

Пошел. Чую, ногами перебираю, а двигаюсь так себе. Ослаб, что ли? Или нечистик чего схимичил напоследок? Глянул на ноги, а они обуты в унтайки с пришитой поверху кулиской, какие я мелким носил. Я был в них, когда мы ангар впервые нашли. И куртка на мне синенькая, из которой я вырос – теперь ее Ленка носит.

Иду я к Теплому дому, короткими ножками по снегу тык-тык, а сам думаю, что же это такое творится-то, а, люди добрые?! Проклятый иччи меня омолодил? Нафиг надо! А какой нынче год? Ладно, в Теплом доме разберусь. Или я вообще в другую вселенную попал?

Очень мне хотелось скорее с этой ерундой покончить, вот я и пустился бегом.

Гляжу: перед крыльцом Теплого дома стоит снегоход с прицепленными к нему санями, в них закутанные мужики сидят с ружьями, в полной снаряге. Может, и меня взяли бы, будь я в прежнем возрасте. Люди вокруг стоят, провожают, значит. Тут выходит мой папа, бодро так берется за руль и заносит ногу над седлом, обшитым одеялом.

И тут меня как в поддых ударили. Это же Экспедиция! Мужики тогда починили большой снегоход и на остатках солярки поехали за город, разведать, не осталось ли где доступной древесины, и поохотиться, если повезет. Из той поездки папу привезли чуть живым. Снегоход опрокинулся и раздавил ему ногу. Мужики несли папу по очереди, потом волокли, на чем попало. Папа отморозил себе ноги, и сломанную ногу ему отняли выше колена, а другую – чуть ниже, чтоб исключить гангрену. И вот сейчас я в последний раз вижу папу целым. Я заорал и припустил, как сумел, вопя во все горло.

Народ зашевелился. Я – к папе. Ору не пойми что: «Дома! Бабушка! Там!», сопли по щекам размазываю, реву до кучи – я же маленький, мне не стыдно. Еще бы! Папина жизнь вот-вот сломается! И моя вместе с ней.

– Ладно, мужики, обождите, – говорит папа, сам уже прочь шагает, а я его за руку тяну, подальше от проклятого снегохода. Люди все разом заговорили, но мы уже бежали прочь, и я еле поспевал за папой. Некоторые за нами двинули.

Ну, дома, конечно, все в порядке было. Мне влетело, но не сильно – уж больно удивил я домашних. Рыдая, объяснял, что спас папу от увечья. Папа сперва сердился, тем более, что перед друзьями ему было неловко. Я за него цеплялся, но и тогда он меня не стукнул – видать, крепко помнил дедов подзатыльник. Решили, что у меня нервный срыв. Экспедицию отложили до лучших времен, отчасти из-за плохой приметы. На всякий случай посадили меня дома и обращались то как с преступником, то как с именинником, а чаще всего, как с больным – никак не могли понять, в чем дело.

Но, главное, папа никуда не поехал.

Когда же, наконец, меня отпустили в школу, я первым делом пошел к Николаю Сергеевичу, директору, и рассказал ему про ангар под снегом и про паллеты в нем. Видимо, меня уже считали бесноватым провидцем, поэтому он сразу поверил. Экспедиция разладилась, но сколько-то древесины Теплый дом получил.

Ребята со мной потом долго не разговаривали – я ж их предал, про «метро» разболтал. А я не мог втолковать им, что спас нас всех от смерти. Даже про иччи слушать не стали – типа, тупое вранье! Зато я сделался гордостью школы – учителя поражались, до чего я быстро все усваиваю. Аж на два класса вперед перевели. Не хватило у меня ума скрыть прежние знания, а то бездельничал бы в свое удовольствие. С другой стороны – скучно.

Вот, а когда бабушка умерла, папа сразу подал заявку на переезд. Теперь-то нас уж точно возьмут в тропики – мы все здоровые и крепкие. К тому же я – вундеркинд. А все же жаль уезжать …

 

С другой стороны, думаю, лучше убраться подальше, пока не наступил день, когда я встретил иччи.