Купе номер два.

Купе номер три.

Руку дёрнуло: тележка упёрлась и не хотела ехать дальше. Варя скривилась и обернулась. Ну спасибо тому, кто застелил коридор ковром. Мучайтесь, мол, уважаемые пассажиры, уют важнее. Колесо попало в стык и застряло.

Наклонившись и пыхтя, Варя выковыряла колесо из плена. Морозик нарисовал инеем на дверце блёклый смайлик с рукопожатием.

Купе четыре. Значок под номером: штекер с сердечком. И надпись: «Место для пробуждённой техники, класс "М"».

Дверь отъехала, сразу же пахнуло грязными носками, точь-в-точь как из комнаты брата, только ещё более вонюче. Справа на нижней полке пожилая женщина вытаскивала из пакета увесистую пачку газет. Её пепельные кудряшки под скособоченным бежевым беретом плавно покачивались в такт движениям. «Настоящая барашка», — прыснула про себя Варя.

Слева нижней полки не было, вместо неё — ребристый металлический пол, крепления-ремни на стене и две розетки с тем же значком штекера с сердечком. А возле окна — маленькое откидное сиденье.

Вытащив из кармана брюк смартфон, Варя пошарила глазами по табличкам. Ага, мои места слева. И принялась затаскивать тележку со своим спутником-холодильником. С верхней полки резво спрыгнул смуглый мужчина с одной густой сросшейся бровью, аккуратно отодвинул Варю, махнув рукой на Морозика. Проворно расстегнул верёвки, переставил холодильник на ребристую поверхность впритык к стене и закрепил ремни. Улыбнувшись, легонько похлопал по крышке.

Варя смущённо кивнула. Воткнула штекер в розетку, Морозик радостно завибрировал.

Затем открыла на смартфоне заготовленный текст:

«Привет! Я Варя. Я не слышу, но вижу на экране всё, что вы говорите. Так и поболтаем?»

Показала его мужчине, тот коротко кивнул и запрыгнул обратно на полку. Потом придвинулась к женщине. Та перевела взгляд с экрана на Варю, и секунд пять бесцеремонно пялилась на необычную пассажирку. Заметила приёмник сигнала на левом ухе. Потом, как бы смутившись, прижала ладонь к щеке и покачала головой. Кудри барашка заколыхались, а Варя подавила смешок.

— Бедняжка. Одна, что ли? Мама с папой где?

Варя ещё не успела включить «Мурзика», своего привычного спутника —программу с ИИ чатом и распознаванием речи, но без труда прочитала фразу по губам. Махнула рукой — мол, неважно. Попутчица лишь пожала плечами, неодобрительно покосившись на Морозика.

Откинув сиденье, Варя плюхнулась на него, отчего то слегка запружинило. Обхватила руками свой белый рюкзачок с вышитой капибарой, и, наконец, выдохнула.

За окном, на перроне, громоздились пухлые металлические колонны. Будто лапы гигантского железного слона. Путь из метро наверх, к Белорусскому вокзалу, а потом к вагону, — это как на гору лезть. Да какую там гору! Лазанье по горам и в подмётки не годится сегодняшнему подвигу Вари-ослика. Лестница, ещё одна, потом ещё, они никак не хотели кончаться. Варя затаскивала Тележку с Морозиком по ступенькам, гремя и бормоча нехорошести. Пальцы до сих пор дрожали.

Прижалась виском к стенке холодильника:

«Всё будет хорошо, дружок. Подлатаем твоё железное тельце».

На месте прикосновения проступила маленькая птица из инея. Он всегда так отвечал Варе. Но сейчас контур был еле виден.

На столе зажужжало. Тревога! Мама! Варя закусила губу. «Не отвечать?» «Да нет, надо, иначе швах приключится!» Ещё пару секунд беспокойно следила за прыгающей иконкой камеры на экране. А потом всё-таки нажала. И поднесла экран почти к самому лицу, чтобы не было видно купе.

Мама с полотенцем на голове, зевая, прожестикулировала:

— Слушай, а где холодильник? Уже увезли на переработку, что ли?

Варя кивнула головой. А пальцы свободной руки сжались в кулак. «Хоть бы поверила!»

— Х-м. Ладно. — Видимо, маму это особо не беспокоило.

Маму вообще мало что беспокоило. Просто иногда срывалась на истерику.

— Слушай, а ты где вообще? — Мать стала удивлённо всматриваться в экран.

На стиснутом кулаке проступила гусиная кожа.

— Я ж говорила, что к Лизе на ночь поеду, ты была не... — мать перебила, сделав резкий рубящий жест: — Да помню я, сейчас-то где ты?

— В автобусе, — выпалила Варя первое, что пришло в голову, — Всё, мам, мне выходить, до завтра.

Мама заморгала, а потом, зевнув, показала руками дежурное:

— Только не ложитесь поздно, девочки.

Варя быстро кивнула и сбросила.

«Автобус, надо же было сболтнуть такую глупость! Варя-дурёха! Точно поймёт, что наврала. Если, конечно, маме вообще будет дело. Она сегодня вроде нормальная: где-то витает. А это хорошо».

Поезд тронулся, и металлический слон, не двигая ногами, убежал куда-то вдаль. За отражением потолочной лампы и полок пробегали редеющие огоньки Москвы. Неделю назад, когда такие же огоньки зажглись за окном квартиры, Варя заскочила на кухню перехватить бутерброд с сыром. Подмигнула Морозику, подумав: «Надо бы протереть, вон какие ляпки у ручки». Из открытой дверцы холодильника пахнуло теплом и кислятиной. Курица плавала в липком жире. Варя потрогала стенку изнутри и одёрнула руку: металл был неожиданно тёплым.

Она захлопнула дверцу, с минуту беспокойно рассматривая своего кубического друга. Потом аккуратно приложила пальцы к крышке. Морозика трясло и дёргало. Раньше он дрожал флегматично, размеренно. А сейчас металл вновь и вновь сковывали судороги, отдаваясь под подошвами тапочек.

Холодильник пытался говорить: на дверце проступали неясные контуры каких-то закорючек, но тут же пропадали, смываемые тёплым электрическим потом. Она опустилась на пол, прислонилась спиной к его боку. Металл заходился спазмами всё реже, Морозик затихал, а Варя не знала, как быть.

Заболел?

Достала телефон и спросила у «Мурзика»: «Пробуждённый холодильник жар что делать». А там ничего хорошего. От: «Просто дайте ему поспать, отключите на время от сети» до «Если после отключения холодильник температурит более суток — он уже не жилец». А последнее вообще ах: «если пробуждённый умер — это не сон, обратно не включишь».

На следующее утро отец вернулся с работы, скинул ботинки и юркнул к холодильнику. На его складе были только чай да печеньки. И врывался оттуда домой не папа, а волк голодный. Распахнув дверцу, обнаружил тёплую пустоту и поморщился: «Ну всё, отбегался, родимый...» Варя тогда вспыхнула: «Пап, он же настоящий, живой. Давай, ты его починишь, а?» Папа обернулся, остановил взгляд на наушнике в ухе Вари, смутился. Замолчал на минуту. А потом произнёс снисходительно и окончательно: «Мы не всё можем контролировать, Варь. Нужен холодильник не говорливый, а рабочий. Слышишь, как у меня в животе урчит? То-то же».

Тогда мама вынырнула из своего привычного анабиоза, вцепилась в папино плечо, а щёки пошли пятнами. «Петь, ты с ума сошёл? Это же наш Морозик!» — голос дрожал, а папа сжался. — У него же душа. Не смей, слышишь? — Брат Сашка застал семейную склоку, проходя мимо кухни. На секунду вынул наушник из уха и бросил Варе: «Гробик на Озоне закажи, по акции». Та запустила в ответ тапкой, но брат уже сунул наушник обратно и лениво скрылся в своей комнате.

Варя внимательно посмотрела на маму. Мама же на её стороне? Мама же плакала только что! Но уже днём, та как ни в чём не бывало листала каталог холодильников на Wildberries, что-то тихо напевая. И Варя осталась одна, вернее, вдвоём с Морозиком, но надолго ли его хватит?

Холодильничек снова рисовал те самые закорючки. У ручки дверцы, изо дня в день. И они у него даже стали получаться: три изогнутые линии с прямыми впадинками посередине. Линии жили несколько минут, а потом бессильно скатывались тоненькими струйками, растопленные жаром. Художественный узор, текстура, буквы незнакомого алфавита? Варя не всегда понимала послания Морозика, но эта настойчивость сверлила внутри червячком.

Вагон дёрнуло, и Варя подняла глаза, очнувшись от воспоминаний. Попутчица теребила развёрнутую газету. Губы активно ходили туда-сюда, а глаза то сужались, то расширялись, иногда выстреливая в сторону Вари.

Она не успевала за движениями губ и включила «Мурзика». По экрану побежали фразы:

— ... они сговорились? Вторая газета, и та же белиберда. Да кому это интересно, милая? Вот, к примеру, «Не просто праздник весны». Пишут: «В субботу, четвёртого апреля, мы снова вспомним, как наши дорогие холодильники... — Попутчица фыркнула. — Дорогие. Нет, ты слушай, что несут, а? Дальше что пишут... ага... обрели душу. Прости, Господи. — Она ткнула толстым пальцем в страницу. — Душа у огрызка железа?

Нервно хохотнула и покосилась на Морозика.

— Ну вот ты скажи, нормальный человек будет с тостером здороваться? У меня соседка, Светка — со стиралкой сюсюкается! Та ей мигает лампочками, а эта... тьфу! Надо бы просто стирать себе смирно, но нет: у неё, видите ли, настроение не очень, отжим барахлит.

Варя вжалась в сиденье, стиснув рюкзак.

— И знаете, что, милая? — дама с барашками подвинулась вперёд и доверительно добавила, — Мозги они пудрят нам, вот что! Стелят красиво, люди и рады уши свои развесить. А потом кланяются каждой... — она опасливо глянула на Морозика, — железячке с приветом. Без потока статеек давно бы отправили всех сбрендивших на усыпление. Как миленьких. Вилку выдернуть — и красота, никто нервы не треплет.

Усыпление! Какое мерзкое слово. Варя как-то смотрела в ленте видео, где пылесос, которого «усыпили» на месяц, а потом включили, ездил кругами, тыкался в стены и не узнавал вообще никого из домашних.

Она набрала было что-то злое в телефоне, хотела отправить. Но потом, взглянув на то, как пальцы собеседницы сминают края газеты, передумала и положила телефон обратно на столик.

— Ты бы сняла ботинки, упаришься, — дама кивнула на варины ноги.

Она только сейчас поняла, что не захватила с собой ни тапочки, ни вообще сменную одежду, дурья башка. Покраснев, отвернулась к окну.

Фонари, пробегающие вдоль железной дороги, выхватывали на стекле пыльные узоры. Песчаные дюны, озера, мордочку козы. Варя всегда примечала картины, которые природа рисует нечаянно. Фотографировала, собирала коллекцию, год назад даже начала вести блог. Смартфон — это, конечно, прекрасно, но он мылит изображение. И Варя всё мечтала о самой простой «зеркалке», откладывая карманные деньги. Папа внимательно рассматривал снимки и всегда говорил: «Здо́рово, Варь». А вот Морозик понимал. Он чувствовал текстуру, отвечая узорами из инея. Она показывала ему фото трещин на асфальте, в которых угадывалась сеть рек. А он радостно вибрировал в ответ.

На третий день, когда Морозик продолжил прилежно выводить те самые закорючки, Варя стукнула себя кулачком по лбу. Ну, конечно же! Мурзик! Схватила смартфон, открыла приложение, сфотографировала. На экране завертелся кружок. «Ну скорей, мурз!» Тот через несколько секунд выдал: «На фото изображён герб Великих Лук — официальный символ муниципального образования "город Великие Луки"...» И чуть ниже: «Псковской области Российской Федерации».

«Так, Великие Луки», — размышляла Варя, — «Вот что это за закорючечки, три настоящих лука, получается. Х-м, странность. И при чём тут Морозик?»

Села на табуретку, почесала затылок. Метнула взгляд на холодильник. Потом моргнула и набрала в «Мурзике»: «Великие луки холодильник».

Бесячий кружок в этот раз не появился, и под запросом сразу же выскочил список. Варя, прищурившись, стала вчитываться.

Тэк-с, это не то. Это тоже. О, вот!

«Великолукский завод бытовой техники, производит серию бытовых холодильников известной советской марки "Морозко"».

Морозко, значит? Отодвинув табуретку, она села на коленки и заглянула в щель между холодильником и стеной.

«Где же оно? Темно, не видно ничегошеньки. Щас!»

Фыркая, отодвинула Морозика от стены, ножки проскрипели по ламинату. Сзади обнаружилась металлическая табличка. Плюнула на палец, протёрла. Буквы стёрлись от времени, удалось прочитать только «...орозко-3». Сходится!

Варя просияла: «Морозик, ты хочешь домой? Туда, где родился?» Потом вскочила: «А, знаю, знаю, там тебя починят, да?» Холодильник вывел инеем герб Великих Лук, а рядом — знакомую птичку. «Я скажу папе, и мы тебя вылечим, слышишь? Обещаю, честно, честно!» В ответ по полу прошла благодарная вибрация, но почти сразу же опять сорвалась на судороги.

Отражающаяся в окне дверь купе открылась, вернув Варю к реальности: проводница разносила чай. Вопросительно посмотрела на попутчицу, та кивнула. Потом на Варю, — та покачала головой. Дама с барашками что-то пробормотала, Варя не разобрала, что, и на стол опустились две чашки. Попутчица подвинула одну на варину сторону приглашая.

Варя же к чаю не притронулась. Расстегнув молнию рюкзака, выудила оттуда свой вечерний провиант: пачку чипсов и банку газировки. Щёлкнула открывашкой, и по стенкам полились липкие тёплые пузырьки.

Попутчица покачала головой, пробормотав «Ну, молодёжь». Перевернула страницу, и губы снова заохали:

— Ну ты смотри на них, а? «Суд отклонил иск о разделе пробуждённого пылесоса при разводе». Совсем съехали. Лучше бы за детьми своими смотрели как следует. Детки-то растут в этом дурдоме и принимают всё за чистую монету. А потом и сами станут двинутыми на этих ваших железяочках, помяни моё слово. Куда катится мир, а, милая?

Варя захрустела чипсами, переводя взгляд с экрана на старушку и обратно.

— А вот это вообще ни в какие..., — попутчица закашлялась, — ворота. «В Санкт-Петербурге открылся первый в России хоспис для Пробуждённых». — Её кудри заходили ходуном. — Моя мама проторчала полгода в очереди в нормальный, человеческий, санаторий. И нет, не соизволили выделить койку. Так и не дождалась! А этим, мерзким, — она нахмурила брови и впилась глазами в беззащитного Морозика, — И пряники, и процедуры? Стыд! Скоро чайники улягутся на диванчике, а нас с тобой на коврик выгонят. И ведь мы не будем против!

Даже стало чуть-чуть жалко старушку. Мужчина свесился с полки и положил перед Варей мандарин. Она подняла глаза, но тот уже отвернулся к стенке.

Так, а что за хоспис, ну-ка. Варя быстро набрала в «Мурзике»: «хоспис пробуждённые Питер». Результаты разочаровали: паллиативный уход, достойные условия в последние дни. Варя не знала, что такое «паллиативный», но уже поняла, что туда технику привозят не лечить, а умирать. Нет, нет, Морозику нужно именно на завод, там починят!

Тётка с барашками, продолжая сверлить Морозика глазами, вдруг спросила прищурившись:

— Слушай, а куда ты едешь-то, одна, без родителей? Странно как. И ещё этого тащишь.

Варя замялась, делая вид, что печатает ответ. Сердце заколотилось. Потом написала: «К родственникам отвожу, в деревню. А мама с папой заняты, позже приедут».

Попутчица почесала подбородок, будто пробуя на вкус варин ответ, и сказала:

— В деревню — это хорошо. Пусть там сам себе митингует. Мешаться не будет под ногами.

Варя коротко кивнула, снова сжав рюкзак пальцами.

За окном проскальзывали тёмные балки моста, перекинутого через излучину реки. Излучина — какое забавное слово. Как лук, только сразу понятно, что изогнут. Мысли опять вернулись к гербу Великих Лук. Тогда, после своего открытия, Варя прямо с порога насела на Папу. Даже не дождалась, пока тот скинет ботинки.

Ткнула под нос смартфон, приговаривая: «Пап, смотри, смотри!» Показала сначала фото рисунка Морозика, а потом смахнула изображение, и на экране появился герб. «Морозик знает, где его смогут починить! На том самом заводе, где его сделали. Я проверила, пап. Давай отвезём, а? Ну, глянь, как страдает!»

Папа коротко взглянул на снимки и поджал губы. «Ну, что молчишь, папуль?» Он отстранил Варю, наклонился и принялся развязывать шнурки. «Я раньше думал, что нужно идти до конца. И что всегда есть надежда, шанс». Поднялся и взял Варю за плечи. «Но есть наши желания, а есть реальность. И этой самой реальности плевать. Варь, мне, и правда, жалко Морозика. Но ему уже не поможешь. Я не хочу, — его глаза заблестели от влаги, — чтобы у тебя была надежда, ненужная надежда. Ведь потом сделает ещё больнее».

Варя помнила это выражение лица. Когда ей было восемь, папа стал пропадать. Забегал перехватить тарелку супа, а потом снова скрывался. А через пару недель пришёл домой важный такой, сияющий, в руках бумажка в файлике. Мама тогда ещё не была вечной соней. Схватилась за сердце, плакала и крепко держала Варю за руку. А ещё через месяц Варю отвезли в больницу, там что-то укололи, и она заснула. Проснулась в комнатушке, пахнущей винегретом и с повязкой на голове. Какой-то хитрый имплант поставили, а на ухо повесили большую пластиковую соплю.

Когда вернулась домой, родители смотрели как-то не так. Папа стал ездить на метро, куда-то пропала их пятиместная «букашка». А мама всё меньше ругалась. А раньше постоянно орала: из-за грязных чашек, из-за невыключенного света. Варя скучала по той ругачей, настоящей маме.

Врачи мямлили: «Не прижился, но есть маленькая вероятность, что заработает со временем». «"Со временем" — это когда ?», — спросила тогда Варя. Папа лишь хмуро пожал плечами.

Однажды, пролистывая последние страницы сборника древнеримских мифов, Варя наткнулась на легенду о птице Хара́др. Белоснежная птица была волшебной, но своенравной. Древние правители держали её при себе, чтобы предсказывать болезни. Если птица сядет рядом с больным и не посмотрит на него, значит, такая уж у него участь: болеть. Если же она переведёт взгляд на него, то впитает болезнь, улетит высоко на небо. А там сожжёт хворь в ярких солнечных лучах и сгорит вместе с ней.

Варя тогда сидела у окна и выискивала глазами белых голубей. Но тем до неё и вовсе не было дела. Знай себе, бродят, подпрыгивая, и жрут всякую гадость. На Варю даже не косились. Потом Варя повзрослела и перестала верить в такие глупости. Да и, честно говоря, раньше тоже не особенно верила.

Ритмичный стук колёс отдавался вибрацией в сиденье. Попутчицу уже клонило в сон. За окном огоньки сменились тёмными тенями деревьев.

Тень — вот кем стал бы Морозик, оставь его Варя дома. После того как папу не убедили фотографии, она ходила за ним, как прицеп. Кричала, топала ногами. Клеила на Морозика записки: «Не дам!» Теребила маму — та лишь рассеянно кивала. Холодильничку вроде даже стало лучше? Или нет? Он просто без сил? Брат всё отпускал свои тупые шуточки, а у Вари щемило внутри. Ну почему? Как? Что делать?

Пятница. Ночью почти не спала. Думала. А думалось плохо. На завтра назначили забрать Морозика. А ещё через день из Wildberries притащат новую бездушную железяку-холодильник.

Потом как перещёлкнуло. А ну вас всех! По рукам пробежали мурашки. Смартфон, приложение «карты». Великолукский завод бытовой техники — длинный прямоугольничек с пупырками. Уменьшила масштаб — класс, прям рядом со станцией. Так, какой там маршрут? Машина — нет, не подходит. Ага: поезд ходит. Как раз сегодня в девять вечера. Билеты — есть! Закажу онлайн. Эх, для Морозика специальное место нужно, придумали бредятину. Деньги? Отложенных на зеркалку хватит на оба билета. Не забыть свидетельство о рождении. Ох.

Теперь главное, как ускользнуть? Папа сегодня на смену уйдёт в часов пять. Отлично. Мама ещё не вернётся, совру ей что-нибудь. Брат? Хоть бы сидел у себя в наушниках. В груди бухало так, что было сложно вдохнуть.

Как тащить Морозика? На балконе тележка. Смогу?

Варя сидела на табуретке, беспокойно теребя ложку в пустой кружке. Нервно скакала глазами с циферблата часов на Морозика. Целый час куковать, как же это долго! Папа, уходи скорей.

Ровно в пять тридцать, на цыпочках, открыла балконную дверь. Тележка вся в пыли, дунула, чихнула. На кухне пусто. Морозика из розетки — готово. Без розетки продержится, но ненадолго, нужно скорей в поезд. Замотала провод. Ох, какой тяжёлый и тёплый. Сжав зубы, сдвинула. Рывок. А вроде и не такой тяжёлый? Хорошо, что он малыш, а не какой-нибудь двухметровый монстр. Ещё рывок. Ура, поместился! Завязала верёвкой, вытащила телескопическую ручку. Рюкзачок на спину. Эй, свидетельство забыла! Шустрее, Варь! Коридор. Дверь в комнату брата закрыта. Вроде тележка не сильно вибрирует, значит, не громко. Ручку аккуратно повернуть, входной порожек медленно переехать.

Что ты делаешь, Варь, а? Она застыла, разглядывая номер тридцать восемь на внешней стороне двери. Ну куда прёшь, идиотка? Не поздно ещё назад, потом просто скажешь: это я так играла. Тележку сковала судорога, а от Морозика пахнуло скверным теплом.

Нет уж! Лифт, переулок. Ехалось легко. Не думала, что получится так просто.

Потом метро, эти чудовищные лестницы, пристальные взгляды дежурных и Белорусский вокзал. Варя стояла на перроне, руки тряслись, а спереди неё уже надвигался красно-серый нос поезда.

Проводница смерила взглядом, мельком глянула на Морозика. Покрутила свидетельство о рождении. Как же долго! Варя смотрела не мигая. Но потом, заметив скопившуюся очередь, проводница пожала плечами и пропустила.

Вагон покачивался. Варя моргнула — воспоминания отпустили.

Старушка с барашками уже застелила полку и отвернулась к стенке. Наверху было тихо. Варя коснулась ладонью Морозика и почувствовала рукой мерный гул. Улыбнулась. Спи, дружок, завтра мы с тобой всё исправим.

***

Голову наклонило вперёд, Варя приоткрыла глаз и поняла: поезд замедляется. Получается, она так и заснула здесь, на креслице. Футболка вся пропотела: кто-то заботливо накрыл её пледом, пока спала. Потянулась.

Попутчица уже складывала газеты обратно в пакет, мужчина с верхней полки уселся с ней рядом. Отъехала дверь, проводница забрала со столика чай, который Варя так и не тронула.

Морозик, как он? Коснулась крышки: еле заметный гул. Прикусила губу.

За стеклом уже медленно скользило двухэтажное здание вокзала. Светло-жёлтое, с белыми колоннами и логотипом «РЖД». Точно барский домик из книжки.

Взглянув на смартфон, заметила сообщение от отца в шторке: «6:47 ВАРЯ! Ты куда...» и семь пропущенных. «Эх, уже вернулся со смены, меня нет. А на кухне — дырка от бублика, где был Морозик». Не стала читать. «Не сейчас, папочка, не сейчас».

Не спешила, пусть все пассажиры выйдут. Нечего толкаться со своей тележкой. В купе остался только мужчина, помог переставить Морозика и закрепить. Приложил руку к стенке холодильника и покачал головой. Приняв от него упакованного друга, покатила по серому асфальту, глядя на карту. Да тут совсем близко, наверное, минут через десять уже буду на месте.

На клумбах вдоль здания вокзала ещё остались следы снежных навалов, а сквозь них торчали зелёные пирамидки крохотных туй. Как и всегда в апреле — с утра было зябко, и Варя поёжилась.

Не обошлось без лестниц, хоть и небольших. Прогрохотала по переходу через железнодорожные пути. Слева стадион, весь в лужах. А вон там, за поворотом, должен быть заветный завод. Так. Стоп. Что я скажу на проходной? «Вот вам больной, лечите?» Глупость получается, надо бы ещё подумать.

Асфальтовая дорожка нырнула под трубу. Хм, вроде на месте. Варя поставила тележку, размяв кисти. Это что ещё? Двухэтажный кирпичный дом вытянулся вдоль дороги. Стёкла выбиты, пусто, ни души. Выключив геолокацию, включила снова. Точка осталась на месте. Красная надпись: «Больше не работает». Да как так? Я же смотрела! Почему не работает?

Выбила пальцами дробь по ручке тележки. Прищурилась. Потом открыла в «Мурзике» вчерашний чат, где узнала про завод. Напечатала: «Проверь в интернете». Кружок задвигался размышляя. Поёрзала по нему пальцем. Ответил:

«Нашёл информацию. Оказывается, завод уже закрыт. Общество с Ограниченной Ответственностью "Великолукский завод бытовой техники" официально прекратило свою деятельность в две тысячи шестом году. Прошу прощения, до этого выдал то, что было у меня в памяти модели».

Варя аж подпрыгнула от неожиданности. И та старушка ещё называет пробуждённую технику сбрендившей? Вот кто тупица! Мурзик. Цыкнув, она пренебрежительно запихнула телефон обратно в карман.

В-а-а-р-я! Сама хороша! Ну чего не проверила, а?! Родителям наврала? Наврала. Из дома без спроса убежала? Убежала. Деньги на зеркалку в урну спустила? Ага. А Морозика спасла?

Пауза.

Но, погодите, а зачем тогда...

Она закусила губу и гневно уставилась на холодильник:

— Ты! Ты чего такое рисовал? Почему? Жестянка безголовая, — она топнула ногой, — Ах, надо было не тебя, а папу слушать!

Варя стала нервно прохаживаться взад и вперёд. В груди сдавило. Снова посмотрела на Морозика, теперь уже нежно:

— Прости, — глаза защипало. — Тебе плохо, а я.

Запнулась. Опустилась на корточки и прижалась виском к бочку Морозика.

Металл был не горячим и не холодным.

— Ты как там? Совсем плохо?

Несколько секунд ничего не происходило, но потом прямо там, где она касалась лбом, проступила птица. Белоснежная, из инея, мерцающая искорками в лучах солнца. Она была крупнее, чем обычно, размером с папину ладонь.

— Ты знал, да? Ну, что тут всё закрыто? — Варя шмыгнула носом и горько усмехнулась. — Просто хотел домой, где родное. Ну хорошо, дружок. Мы здесь, на месте.

Варя сняла рюкзак, положила на асфальт, села на него, прислонившись к холодильнику затылком, и смахнула слезу. На толстых осинах, больших, выше мёртвого завода, уже проявился зелёный пушок листьев. Пахнет землёй. Весна.

Вибрация. Резкая. Потом тихо. Ещё одна, короче. И Тишина. Минуту. Две.

Варя стала слушать свой затылок. Пыталась почувствовать хоть какую-нибудь дрожь. «Ладно, чуть подожду, отдохнёт и ответит. Раньше бывало так: замолчит, но потом всегда отвечает. Не спеши, Варь, потерпи».

Затылок так и не задрожал.

— Ты заснул?

Ответа не было.

— Морозик! — Варя поднялась, развернулась и погладила его по крышке. Не ответил.

Нахмурилась, постучала: «Тук, тук, есть кто дома?» Подождала. Молчок. Долбанула уже кулаком:

— Ну же, Морозик!

Он по-прежнему молчал.

Открыла дверцу. Там, внутри, должно быть или холодно, или тепло. Да хоть как-нибудь! Главное, чтобы не так, как снаружи. Провела пальцами по внутренней стенке. Сухо, будто картонную коробку щупаешь.

Сел, наверное. Розетку бы! «Сейчас, сейчас. Найдём!» Варя завертела головой — облезлые кирпичи в стене, клочки голой земли и чёрный кот, с любопытством глазеющий на неё зелёными глазами. Решительно шагнула куда-то, но сразу же остановилась. Она уже знала. И не головой, а, скорее — ощущениями рук: это не сон. И никакая розетка тут не поможет, финиш.

Варя схватилась за лоб. Завод тут мёртвый, а теперь и Морозик. Тоже мёртвый. Всё, конец книжечке, не заснул, а ушёл навсегда. И уже не включить обратно. Теперь он та самая «железяка».

И зачем притащила его сюда, а? Попёрлась через всю Москву, на поезде ночью тряслись. Чего ради, Варь? Дома, может, лучше было бы? Он бы дотянул хотя бы до сегодняшнего вечера, пока не увезли. Вот, взбрело же в голову. Потащилась в эти «Луки», дело важное сама себе придумала, видите ли. Придумала — и добила его.

Она села прямо на асфальт и обхватила колени руками. Рюкзак с капибарой валялся рядом, перепачканный. Даже не помнила, как запулила его в грязь. Руки не слушались. Руки-крюки, от которых польза — только в таскании живого существа на убой. А рядом на тележке сидит, вернее, уже лежит, белый ящик. Вот у людей гробики чёрные, а у него — белый, получается. Эх, что-то идиотские мысли в голову лезут, а?

Завибрировал телефон: Папа. Потом ещё и ещё. Экран замигал. Ей хотелось взять трубку, сказать: «Папочка, помоги! Он умер! Забери меня отсюда, не могу на него смотреть!». Но руки не поднимались, болтались вялыми тряпочками.

Вдруг в левом виске загудело и кольнуло болью. Голова закружилась. Варю аж качнуло. Но боль почти сразу прошла.

«Ну вот, похоже, и сама затемпературила. Тьфу ты. А ещё как-то домой добираться».

В ушах словно закопошились букашки. «Да что за... Эта фиговина сломалась?» Она стала трясти головой, попыталась скинуть пластиковую соплю с уха, но та сидела крепко.

Провела кроссовками по асфальту — букашки зашебуршились сильнее. Замерла. Букашки тоже. Хотя нет! Они ещё возились, и их возня сливалась в... Как это называется? Похоже на. Кх-м. На дрожание. Только чувствуешь не руками, а головой.

Мимо пронёсся грузовик, и букашки завибрировали строем.

Это то самое? Это вот и есть — слышать? Да нет, ерундень! Глюк какой-то, пройдёт сейчас. Уходи, глюк. Но вибрация внутри не проходила.

Варя закрыла приёмник звука ладонью, букашки замедлились. Открыла — завозились.

Постучала по тележке. Похоже на вату, мягкое такое! Потом стукнула по корпусу Морозика. Ярко! Как камушек, который колет палец.

Она жадно огляделась.

— Что бы ещё такого послушать?

Вздрогнула, из горла вылезло что-то мокрое и корявое. И вот это — мой голос? Фу, гадость, это я, получается, всегда раньше так разговаривала? Как мама с папой вообще могли вытерпеть такую кашу?

Застыла.

— Дружок. Ты... — обхватила ладонями голову, — Ты здесь, внутри?

В ответ жужжание. То, самое, убаюкивающее. Морозик!

— Но как?

И тут картинка сложилась. Варя посмотрела на стенку Морозика - последняя птица сползала тонкими струйками. Коснулась её пальцем. А ведь именно здесь он всегда рисовал ту птичку. Там, где Варя прислонялась к нему виском. Тем самым виском, в котором имплант. Да он же знал! С самого начала чувствовал сломанную штуку в её голове и тянулся к ней.

Она положила ладони на крышку Морозика и сказала совсем-совсем тихо:

— Ты мой Хара́др.

Оказалось, если говорить тихо — звучит по-другому. Похоже на то, как проводишь рукой по бумаге.

— Ты же не починиться сюда ехал, да? А чтобы меня починить?

Погладила крышку. Вспомнила, как бегала с утра на кухню, а он каждый день припасал для неё бутерброды с колбасой и малиновый йогурт. И как, вытирая пыль, играла с ним в «угадай картинку из инея».

Отпустила руки. Оглядела внимательно белый корпус. Взяла тележку за ручку и покатила её в сторону станции. Справа вдоль дороги, из земли боязливо выглядывали первые весенние травинки. Весна проступала, рождаясь снова, и радовалась, что появилась на свет не одна. А вместе с тем, кто тоже слышал этот мир впервые.