На краю стола сидел жирный голубь и пялился на Томаса. Второй ковырялся в миске, выклёвывая остатки похлёбки.

Забегаловка называлась «Три крысы», но внутри крыс было куда больше, и Томас старался туда не заглядывать. Он облюбовал уличную половину. Хозяин — Рыжий Март — устроил летнюю веранду, чтоб рабочий люд с рынка не лез в духоту и охотнее платил. Под дырявым навесом стояли столы, рядом дымила жаровня, и запах жареного мяса перебивал вонь канализации. А ещё тут можно было сидеть до самой темноты, слушая гул города.

Томас махнул рукой, прогоняя нахалов, но те взлетели, покружили и сели обратно.

«Даже птицы тебя не боятся, солдат», — прозвучал в голове её голос, насмешливый и лёгкий, словно паутина на ветру.

Томас швырнул ложку в голубей — та срикошетила от края стола и булькнула в лужу.

— Заткнись, — процедил он.

Рядом сидела компания грузчиков, и один повернулся:

— С кем это ты, приятель?

Томас вынул из-за голенища сапога нож, положил на стол и уткнулся взглядом в миску. Грузчики переглянулись и пожали плечами.

— Это всё из-за тебя, — прошептал Томас.

«Это твой выбор, я предостерегала».

— Довольно.

Он достал кошель и вытряхнул на стол. Четыре медяка — на пару дней хватит. Может, податься на юг? В портовых городах всегда нужны люди, умеющие работать руками и не задающие вопросов. Или на восток, на границу, где наёмников берут не глядя. Да толку, если место новое, а проблемы старые. Вот разве что за море перебраться — говорят, солёная вода рвёт фейские нити. Но на это нужны деньги. Значит, так и придётся крутиться здесь, копить, хвататься за любую работу. И мечтать не о счастье, а о тишине. Если повезёт.

Томас вздохнул. Как же, повезёт...

Из-за угла вывернул оборванный мальчишка. Огляделся, нашёл взглядом Томаса и пошёл к нему между столами, с удовольствием шлёпая босыми ногами по лужам.

— Тебя Крот зовёт.

Томас откинулся на скамье, скрестив руки на груди.

— Передай: занят я.

Юнец полез в лохмотья и достал потёртую монету. Шлёпнул на стол — звяк!

— Крот сказал: последний раз предлагает. Откажешься — больше не приходи. Вот задаток.

Томас взял монету, повертел в пальцах. Серебро! Голодать не придётся. Только чем придётся за это расплачиваться...

— Слышь, неудачник, иди уже к своему Кроту, — крикнул один из грузчиков. — Тебе с его отребьем там самое место.

Мужики расхохотались. Томас было потянулся к ножу. Достаточно одного движения — и смех захлебнётся. Но он знал, что будет дальше, а серебра от этого в кошельке не прибавится. Он поднял взгляд на мальчишку.

— Когда?

— Сейчас.

 

***

 

Крот, получивший имя за слепоту и пристрастие к закапыванию людей живьём, царил на самом дне трущоб. Он собирал вокруг себя нищих и калек — всех, кого город прожевал и выплюнул, — и давал им работу. Томас презирал его методы, но признавал: дисциплина у того была железная. И он знал: если Крот платит серебром, что-то пошло совсем плохо.

Томас следовал за проводником к одному из лазов в подземное логово. Вокруг неохотно просыпался город, со скрипом телег, криками выставляющих товар торговцев и лаем собак. Томас знал трущобы наизусть — он вырос здесь, но, уходя на войну, клялся: назад ни ногой. Клятва не сработала.

В конце одного из тупиков гнилыми досками был прикрыт провал в земле. Мальчишка отодвинул их и полез вниз.

Лаз вёл в канализационные туннели. Томас брёл следом, стараясь не касаться влажных стен и не вдыхать затхлый воздух. Узкий коридор петлял, уходил вглубь, потом расширился, и впереди показались огни.

Нищие Крота обитали в огромной пещере. Повсюду горели костры, но дым от них не поднимался кверху — он стлался по земле, будто боялся потолка, а вокруг грелся разномастный люд: попрошайки, юродивые, калеки.

Мальчишка привёл его к дальней стене, где в камне чернела дверь в нору Крота. Рядом на камне сидели двое мордоворотов, один из которых салютнул парню.

— Здесь подожду, если надо будет обратно проводить.

Томас толкнул дверь и оказался в знакомой каморке с закопчёнными стенами. За грубым столом, заваленным бумагами, сидел Крот.

 

Крот был стар, и никто не знал, сколько ему лет. Поговаривали, что он работал гробовщиком во времена чумы и ослеп от дыма погребальных костров. Другие шептали, что Крот вообще не человек. Томас не знал, чему верить, но понимал, что ссориться с главой Гильдии нищих — всё равно что копать себе могилу.

Крот оторвался от бумаг и поднял голову. В глазницах тускло блеснули золотые, вдавленные глубоко, вровень с кожей, монеты. Согласно традиции, монеты клали на веки покойникам, вот только Крот был жив и, казалось, видел Томаса насквозь.

«Не смотри ему прямо в глаза!» — вспыхнул испуганный голос в голове, когда Томас впервые встретился с Кротом. Проверять, что случиться, ему с тех пор не хотелось.

— Друг мой, — произнёс Крот. Его голос был похож на скрип кладбищенских ворот. — Садись.

Огонёк свечи на столе дрогнул и притух, будто кто-то накрыл его ладонью.

Томас сел на шаткий табурет. Он уже работал на Крота и каждый раз зарекался: это последний. И вот сидит снова.

— Воробьи объявили нам войну. Слыхал? — сразу перешёл к делу Крот, вертя в пальцах огарок свечи.

— Да откуда... — пожал плечами Томас. — Город большой, здесь всегда кого-то режут.

Крот усмехнулся.

— Кабы резали — полбеды, дело привычное. Эти щеглы совсем озверели, и ладно бы кровь пили из богачей с Холма. Но теперь они добрались до моих людей, и валят их оружием, какого в городе отродясь не видывали.

В руках Крота появилась маленькая вещица — костяная птичка-свистулька. Он поднёс её к губам, дунул — раздалось щебетание — и протянул Томасу. И правда, будто птичка поёт.

— Но это безделушка с рынка, а у Воробьёв похожие. Только когда они в свои дуют, свист стоит такой, что кровь льётся из ушей — и всё, крышка.

Томас крутил в руках птичку, а Крот продолжал:

— И это плохо для дел. Да ещё кто-то слух пустил, что человек не просто умирает, а души лишается — и эти отродья, — он махнул в сторону двери, — по норам залегли и наружу нос не кажут. Лучше, мол, от меня перо в бок поймать, чем так подохнуть и обречь себя на муки вечные. Казалось бы, чего проще — подкараулил пацана, мешок на голову, а нет... Меня это уже вот как достало.

Крот схватил лежащие на столе ножницы и чиркнул концом у самого горла опешившего Томаса. Впрочем, тот пытался не подавать виду.

— А я-то что?

— Думается мне, тут не обошлось без тех, кто под Холмом живёт. Я не про толстосумов говорю, а про настоящих хозяев. А ты, друг мой, меченый — я на такое за версту чую. Носишь их клеймо как петлю на шее. Стало быть, подберёшься ближе, чем кто другой. — Крот постучал пальцем по столу. — Мне нужна любая информация. Где они берут оружие, кто их натравливает на безобидных калек. Тащи всё, что нароешь, а если добудешь пару свистков — ещё лучше. И потом мы устроим им праздник, последний в их жизни.

— А если откажусь?

— Дело хозяйское. Серебро верни — и чтобы ноги твоей тут больше не было. Земля сама тебя найдёт, ей помогать не надо. — Монеты в глазницах блеснули. — Но ты ведь не откажешься, друг мой. Деваться-то некуда, да и свой у тебя интерес в этих фейских делах. Так ведь?

Чёртов слепой ублюдок был прав.

«Не лезь в это, дурак!» — щёлкнул голос в голове, словно удар хлыста.

Злится — значит, чует что-то. И, как всегда, не удосуживается объяснить по-людски. Бабушка рассказывала сказки про фею, Королеву Шипов, а Томас называл Аспетию Королевой Репьёв — прицепилась намертво и колет при каждом касании.

«Принял к сведению» — мысленно парировал он, а вслух спросил:

— Сколько?

— Умница. — Крот откинулся на спинку стула. — Сколько пользы принесёшь — столько и получишь. Не бойся, за мной не пропадёт — свои же люди, ну. Только не дури.

Он махнул рукой.

— Иди уже. Земля всё принимает. Но сначала надо закопать в неё того, кто виноват.

 

Томас поднимался по туннелю, пытаясь разговорить проводника. Тот поначалу ёршился, но медная монетка сделала своё дело.

— Воробьи не батрачат и не попрошайничают, — пояснил он. — А вот тырить что плохо лежит — это запросто.

Мальчишка шмыгнул носом и смачно сплюнул.

— Где они промышляют — не знаю. Но я бы пошёл к овощным рядам. Там всегда можно стянуть яблоко или морковку. Дела делами, а жрать надо.

— Сам-то почему не с ними?

— А у меня батя на Крота работает.

Наконец, они выбрались наружу.

— Спасибо! — Томас пожал парню руку. — Тебя как зовут-то?

— Жук.

— А меня Томас.

— Знаю. — ухмыльнулся Жук. — Все тебя знают. Томас-Неудачник.

И исчез в темноте лаза.

 

***

 

Рынок гудел, как растревоженный улей. Наперебой орали торговцы, расхваливая товар, толкались и ругались покупатели. Где-то визжала свинья, лаяли собаки, пахло рыбой, свежей выпечкой и специями.

Томас протискивался между лотками, выискивая Вернера, соседа, которого он знал с детства — а тот, в свою очередь, знал всё и обо всём. Народу было столько, что дышать нечем. Дамочка с корзиной, полной репы, врезалась ему в плечо, репа покатилась по земле. Женщина выругалась, Томас скоро извинился и пошёл дальше.

А вот и лоток старика. Из-за грубо сколоченного прилавка торчала седая макушка.

— Вернер! — окликнул Томас.

Торговец поднял голову. Лицо у Вернера было морщинистое, как переспелое яблоко, но глаза острые, цепкие. Он увидел Томаса и всплеснул руками.

— Живой! Я думал, пропал ты. Как ушёл на войну — ни слуху, ни духу.

— Живой пока.

— Ну и хорошо. Чего надо? — Вернер вытер руки о фартук.

Томас оперся о край прилавка.

— Узнать кое-что.

— Болтать задаром не стану с тобой, не видишь — некогда мне.

— Платить-то особо нечем. Я малость спрошу — по старой дружбе?

— Ну, раз платить нечем, то и говорить не о чем. — Вернер взял нож и принялся скоблить морковку.

Томас вздохнул и достал медяк. Вернер фыркнул.

— Другое дело! Спрашивай, только быстро — у меня клиенты.

Очереди у прилавка не наблюдалось, но и собачиться со стариком Томас не хотел.

— Воробьи воруют у тебя?

Вернер поморщился.

— Воруют, гадёныши. Каждый день кто-то да объявится, всё пытаюсь за руку поймать — шустрые, заразы.

— Сегодня были?

— Надеюсь, нет. Но вот как раз за полдень и приходят. Когда народу много, легче затеряться. А тебе какой интерес? В законники подался?

— Нашёл законника, — Томас почесал затылок. —Может, видел ты у кого из них свисток на шее, беленький такой?

Вернер задумался.

— Не припоминаю. Рожи наглые — видел, а свистков не наблюдал. А что за свистки?

Томас хотел ответить, но к прилавку подвалила толстая краснолицая женщина, оттеснила его в сторону и начала тыкать в кочаны пальцем, спрашивая цену. Вернер моментально забыл про Томаса и переключился на неё, а голос его стал сладким как мёд.

Томас отошёл в сторону и привалился к столбу. Как тут кого-то увидеть?

«Может, стоило лишить тебя зрения? Ты всё равно что слепой, ведь тот, кого ты ищешь, у тебя прямо под носом», — раздалось в голове.

Это была Аспетия как она есть — чуткость и такт дивного жестокого народа. Интересно, что они говорят вместо «с добрым утром» — «выблюй свои кишки»?

«О чём ты?» — подумал Томас и тут же увидел, как маленькая ручонка метнулась к прилавку и сцапала самое большое яблоко, пока Вернер торговался с толстушкой. Худышка лет десяти сунула добычу за пазуху и обернулась. Они смотрели друг на друга секунду, и девчонка рванула с места, шлёпая босыми ступнями по камням.

— Стоять! — крикнул Томас и кинулся следом.

Воровка скользила в толпе мышью, он же врезался во всех подряд. Один раз вышло особенно больно, когда он влетел в здоровяка, тащившего мешок — соль взвилась в воздух, а грузчик взревел как бык. Томас бросил очередное «простите» и, потирая предплечье, наконец выбежал на узкую улицу — прямо на верёвку с бельём, натянутую между домами. Верёвка ударила по горлу, он захрипел, бельё посыпалось вниз. В проёме между домами мелькнули знакомые лохмотья.

«Ты правда был солдатом? — спросил голос с искренним, казалось бы, удивлением. — Как ты вообще выжил?»

Томас споткнулся, и из-за угла, точно в то место, где он был бы секунду назад, вылетела гружёная телега. Возница заорал, лошадь шарахнулась. Поблагодарив Аспетию за спасение, Томас нырнул за беглянкой и втопил что было сил, быстро сокращая дистанцию. Они ещё какое-то время петляли по узким грязным переулкам, пока девчонка не угодила в тупик у старого склада.

«Браво! Поймал десятилетнего ребёнка, разрушив полрынка. Горжусь тобой!»

Но девочка не растерялась. Она выудила что-то из складок одежды и поднесла к губам.

Раздался звук — высокий, как писк комара, но стократ сильнее. Воздух дрогнул, и что-то невидимое прошло мимо Томаса, задев краем, но оставив на коже ледяной ожог. Где-то рядом раздались крики, истошно заржала лошадь, посыпалось стекло.

Что-то внутри Томаса ожило, приняло удар на себя и оттолкнуло саму смерть. Голова не раскололась, кровь из ушей не хлынула. В груди что-то дёрнулось, будто кто-то рядом вскрикнул от боли и тут же зажал себе рот.

Девчушка смотрела на него так, будто увидела призрака.

— Стой... Я просто хочу поговорить.

 

***

 

Девчонка отпрянула к стене, прижав свисток к груди.

— Ты не умер, — прошептала она.

— Нет.

— Как так?

Томас медленно опустил руки, переводя дыхание.

— Не знаю. Может, я уже мёртвый. Так люди говорят.

— Мёртвые не бегают.

— Бегают, если очень захотят.

Девчушка скривилась.

— Ты шутишь?

— Нет. — Томас присел на корточки. — Просто меня давно называют ходячим мертвецом. Меня прокляла одна очень красивая фея, а проклятому нет жизни. Бывает же такое — даже умереть нормально не могу. Тебя как зовут?

— Савка.

— А я Томас. И я не хочу тебе зла.

Теперь Савка смотрела на него с нескрываемым интересом, но с опаской, как смотрят на бродячих собак.

— Ты как мы, — сказала она тихо.

— Это как?

— Ну... — Она замялась. — Мы тоже проклятые. Война забрала наших родителей. А кто вернулся... Лучше бы не возвращались. Коршун говорит — мы все отмеченные болью.

Томас молчал, глядя на тощую фигурку с грязным лицом и всклокоченными волосами. И говорит красиво, и имя-то какое поэтичное — Савка.

— А ты отмечен феей. Значит, мы похожи.

— Может быть, — согласился Томас.

— Тогда зачем за мной гнался?

— Хочу понять. — Он аккуратно разжал ладонь девчушки и забрал свисток. — Откуда это?

— Не скажу.

Томас вздохнул.

— Послушай. Я знаю, что вы всех их ненавидите. И я понимаю вас. Я тоже воевал. Я видел, что там было, что там делали с людьми. И с детьми.

— Тогда почему ты против нас?

— Я не против вас. Я хочу узнать, кто вас использует. Не сами же вы эти свистелки придумали.

Савка отвела взгляд.

— Савка. — Томас наклонился ближе. — Я хочу остановить это, но мне нужна помощь. Нужно поговорить с теми, кто знает больше, чем ты.

Она помолчала.

— Тебе к Коршуну надо. А он уже решит.

— Отведи меня к нему.

— Не сейчас. Только после заката.

— Ты поможешь?

Девочка пожала плечами.

— Мы найдём тебя вечером. Отдай свисток!

— Ты мне чуть мозги через уши не выдула. Обойдёшься пока, — покачал головой Томас.

— Смотри, не пожалей об этом. Мёртвому свисток без надобности.

 

***

 

Савка всё же появилась, когда стемнело.

«Найдём тебя...» Томас решил проверить Воробьёв на смелость и весь вечер околачивался у старого фонтана напротив ратуши. Когда-то он был украшением города, но уже давно сломался и пересох, а стоящей в центре русалке местные дураки отбили голову. С тех пор площадь патрулировала стража, а нормальные люди обходили его стороной: ходили слухи, что безголовая русалка приносит несчастье.

«Твоя родственница», — подумал бы он своей мучительнице, но после встречи с Савкой голос в голове молчал, и это было непривычно. Будто в комнате, где постоянно тикали часы, наступила тишина.

Он в который раз пересчитывал чешуйки на спине каменного тритона, каждый раз доходя до тринадцатой и сбиваясь, когда из темноты вынырнула знакомая тощая фигурка.

— Погнали, — сказала Савка, не здороваясь. — Только тихо. И не отставай, давай, шевели ногами.

— Куда идём?

— Увидишь.

Они шли по узким улицам Старого Города. Трущобы остались позади. Дома здесь стояли плотнее, выше, но были такими же кривыми и обветшалыми, как и всё в этих местах. Савка ловко перепрыгивала через мусорные кучи и срезала путь дворами, которых Томас в жизни не видел, хотя привык считать себя здешним.

— Давно ты с Воробьями? — спросил он, чтобы не идти молча.

— Всегда.

— Всегда — это сколько?

— А сколько себя помню!

— А до этого? Родители...

Савка обернулась. Глаза сверкнули в темноте.

— Нету, и всё. Ты много болтаешь, проклятый феей, Коршун таких не любит.

— А каких он любит?

— Честных. И смелых. — Она помолчала. — Ты хоть смелый?

— Скорее глупый.

Наконец, они вышли к полуразрушенной церкви, от которой остались одни стены да колокольня. Крыша давно провалилась, и внутри, прямо из алтарного места росло изломленное дерево, тянувшее ветви к небу. Колокольня же стояла, накренившись словно трактирный завсегдатай — толкни чуть сильнее, и рухнет.

Савка прощебетала простенькую мелодию. Сверху сбросили верёвку.

— Дуй наверх.

Томас подпрыгнул, поймал верёвку — и тут же съехал вниз, ободрав ладони. Савка смотрела на него молча, с видом человека, у которого заканчивается терпение.

— Может, тебя ещё подсадить?

 

На самом верху когда-то висели колокола, но их давно сняли и переплавили на военные нужды. Сейчас же лишь ветер гулял между стропилами, а на широкой площадке, привалившись к выстланным мешковиной стенкам, сидело шестеро Воробьёв. Нет — семь: самый маленький сидел в углу, завернувшись в одеяло, и Томас не сразу его разглядел. Над головой горели звёзды, а внизу, как на ладони, раскинулся город.

Они расположились вокруг жаровни, на которой грелся чайник, и все разом повернулись, стоило Томасу перевалиться через край. Лица все как один хмурые, загорелые.

— Вот он, — бросила Савка, забираясь следом. — Которого свисток не взял.

Один из парней, высокий, жилистый и, судя по виду, старший, откинул капюшон. Левую половину лица стягивал старый, зарубцевавшийся ожог.

— Коршун.

— Томас.

— Знаю. Проклятый. — Цепкий взгляд скользнул по Томасу. — Савка говорит, ты выжил вопреки всему. Я ей верю и хочу понять — зачем ты здесь.

— Мне нужны ответы.

— Всем нужны ответы, — развёл руками Коршун. — Но ты — случай особенный. Ты — шпион Крота!

По площадке прошёл шорох, ближние к Томасу ребята схватились за ножи. Худой мальчонка с обрубком вместо уха, что сидел рядом с Коршуном, потянулся к висящему на груди свистку.

— Постойте, пусть скажет. Скинуть его всегда успеем.

— Ты верно сказал, я — проклятый. Меня давно прокляла фея, и с тех пор я пытаюсь жить с её голосом в голове. А вчера она, — Томас кивнул на усевшуюся на поручень Савку, — дунула в свисток, от которого люди Крота падают замертво. А мне ничего — и я хочу знать, с чего вдруг так повезло?

— И ты думаешь, я выложу это шпиону Крота?

— Мне плевать на Крота. Я хочу понять, почему ваш свисток меня не взял.

Это была чистая правда, и Коршун это понял.

— Понятия не имею. Свистки бьют всех и всегда. Ты первый, кто устоял, и это меня беспокоит куда больше, чем тебя. А что касается Крота — так его крысы пытались убить троих наших.

Голос Коршуна звенел как натянутая струна.

— Снегирь дунул — и один из этих гадов схватился за башку, завыл и затих. Я-то думал, он оглох, а он просто перестал дышать.

Коршун сделал пару махов руками, потом картинно откинул голову, закрыв глаза. Воробьи дружно заржали. До этого, глядя на эти угрюмые, перепачканные лица, Томас бы и не подумал, что они умеют смеяться

— А ты ловишь мою птичку, шпион Крота, — продолжил Коршун. — И заливаешь ей, что хочешь со мной говорить. Я знаю, что тебе нужно. И я знаю, что нужно Кроту, но хочу, чтобы ты сам это сказал.

— Крот дал мне работу, — сказал Томас. — Врать не буду. Мне нечего было есть, а он заплатил серебром. И он хочет узнать, что именно убивает его людей. Мне заплатили за вопросы, а не за кровь — сам знаешь, у него есть мордовороты посильнее меня. Но это его вопросы. А мой вопрос — лично мой — я задал.

Коршун медленно подошёл к краю площадки. Вдали мерцали огни жилых кварталов, среди которых чернело пятно трущоб.

— Видишь это? Тысячи людей, и половина голодает. А на Холме, — он указал рукой, — дома с садами, фонтанами, слугами.

Он обернулся.

— Мой отец был кузнецом, и его забрали в армию. Нас у матери четверо было — а когда сгорел дом, остался один я. — Коршун коснулся пальцами обожжённой щеки и обвёл рукой площадку:

— Ни у кого здесь батя не вернулся, да?

Осмотрев хмурые лица, Коршун вздохнул, подошёл к жаровне и плеснул себе чаю в кружку.

— Ладно, что ты хотел узнать про свистки? Скажем так: кое-кто хранил интересные вещи в месте, про которое думал, что туда никто не доберётся. А Чиж у нас воробушек любопытный. Правда, Чиж?

Мальчик с обрубком уха ухмыльнулся.

— Кое-кто — это кто? — нахмурился Томас.

— Не твоё дело, — отрезал Коршун. — Я и так сказал достаточно — и если голова у тебя не только чтоб шляпу носить, то ты найдёшь ответ сам. Остальное ни тебе, ни кому бы то либо знать не полагается.

Томас посмотрел на детей вокруг жаровни. И правда воробьи — мелкие, нахохлившиеся, цепляющиеся друг за друга, как стайка на веточке в мороз.

— Спасибо, — произнёс он. — Последний вопрос — вы пробовали их разбирать?

Коршун мотнул головой.

— И тебе не советую. Одного проклятия мало?

Томас кивнул и под взглядами маленьких воинов полез вниз. Тепло сменил холодный, сырой ночной воздух. Он спрыгнул на землю, поднял повыше воротник и сунул руки в карманы.

«Ты здесь?» — спросил он мысленно.

Тишина.

 

***

 

Каморка, которую Томас снимал у вдовы пекаря, была чуть больше гроба и примерно такая же уютная. Узкая лежанка, табурет, гвоздь вместо вешалки, треснутое зеркало да окошко — вот и вся роскошь. Зато брала хозяйка по-божески и вопросов не задавала — ей было всё равно, чем занимается жилец, лишь бы платил вовремя и не водил шлюх.

Томас зажёг свечу, сел на лежанку и достал свисток Савки. Белая, гладкая птичка с раскрытым клювом, сделанная очень аккуратно — совсем не похожа на грубую свистульку, что показывал Крот.

Он немного повертел её и поднёс к губам.

А если сработает? И всё тогда. Тишина и покой. Ни поисков работы, ни голосов, ни бесконечной войны. Томас подумал об этом и понял, что его это устраивает. И от этого стало не страшно, а тошно — вот до чего докатился...

Но дунул.

Ничего не произошло. Он попробовал дунуть ещё раз, сильнее — ничего.

Даже тут не повезло.

Он положил свисток на табурет и взял нож. Нащупал лезвием едва заметный шов там, где соединялись две половинки. Клей? Вроде нет, тут скорее как две кости срослись после перелома. Он медленно провёл ножом вдоль шва.

Свисток послушно разошёлся на две половинки, будто того и ждал.

Боясь дышать, Томас поднёс половинку к свече. Внутри была натянута тонкая прозрачная перепонка, разорванная посередине. От пламени она заиграла переливающимся светом, и он разглядел тончайшие нити, ветвящиеся, как прожилки на листе.

Томас замер. Он уже видел такие нити — в ту ночь у ручья, когда они очаровали его и забрали что-то важное.

 

***

 

Это было почти год назад.

Томас возвращался с войны — уцелевший, но пустой внутри, как та самая церковь: стены стоят, а внутри — ничего. Он брёл к городу, пытаясь заглушить видения и крики в голове. Вопли раненых, запах горелой плоти, лица мёртвых товарищей...

Холм тогда только начали застраивать, и склон с дальней стороны был совершенно диким и заросшим. Говорили, место нехорошее, но Томасу было плевать на слухи.

Стояла лунная ночь. Он присел на камень, достал флягу и допил остатки эля. И вдруг услышал музыку. Мелодия лилась отовсюду и из ниоткуда, она была в воздухе, в земле, во всём, и она тянула Томаса, зацепившись маленькими крючками за выжженную в его теле дыру, где у человека должна быть душа.

Он пошёл на звук и спустился к лощине, где между замшелых камней петлял ручей. На другом берегу, в серебристом сиянии, танцевала она.

Томас в фей не верил, а вот поди ж ты — стоял и не мог оторваться. Фея была маленькой, с локоть, и на ней было платье из сияющего зелёного шёлка. Волосы цвета осенних листьев струились как вода, а кожа тоже светилась, будто фарфор, внутри которого зажгли свечу.

И крылья, боже, у неё были крылья — огромные и почти прозрачные, с тонкими нитями-прожилками. Они трепетали в такт движениям, и каждый взмах оставлял за собой медленно тающий цветной след.

Она танцевала с закрытыми глазами, и, казалось, весь мир вращается вокруг неё. Томас смотрел и не мог отвести взгляд. Хотел уйти — и не мог пошевелиться. Страдание ушло, впервые за долгие месяцы стало спокойно и тихо, и эта тишина была не пустой, а полной, как чаша с чистой водой.

Томас не знал, сколько простоял — минуту, час или всю ночь. Но нога затекла, он переминулся, и под подошвой сапога громко хрустнула ветка.

Музыка оборвалась. Волшебная дева застыла и медленно повернулась к нему. На Томаса смотрели не глаза — два сияющих диска без зрачков цвета горящего янтаря. Красивые и абсолютно чужие.

Фея приблизилась к нему, не касаясь земли.

— Ты подсматривал, — сказала она. Голос звучал как та музыка, со всех сторон, и Томас не сразу сообразил, что он раздаётся в его голове.

Он хотел ответить, но язык не слушался. Во рту пересохло, ноги стали ватными.

— Смертным запрещено видеть этот танец. — Она склонила голову, разглядывая Томаса. — Пахнешь кровью и железом. Ты солдат?

Томас кивнул — хотя бы это у него получилось.

— Солдат, — повторила она, пробуя слово на вкус. — Разбитый и обескровленный. Идём со мной.

— Куда?

— Под Холм. Видеть наши танцы — табу для смертных. Таков закон: кто смотрел, тот уходит с нами. — Она протянула руку. — Идём, не бойся. Больше тебе не будет больно.

— Нет, — сказал Томас.

Бледная рука застыла в воздухе. В янтарных глазах вспыхнул огонь.

— Нет? — переспросила она. — Ни один мужчина мне не отказывал.

В её голосе не было обиды — скорее растерянность.

— Никуда я не пойду, — тихо сказал Томас.

— А я тебя не спрашиваю!

Воздух стал густым и тёплым, не смотря на промозглую ночь, и Томас почувствовал, как что-то мягкое, обволакивающее потянуло его вперёд, через ручей к лунному свету. Вспоминая потом, Томас гадал, с чем сравнить это чувство. Пожалуй, это было словно запах свежего хлеба для голодного, или как тёплая постель для замёрзшего под дождём. Всё, чего он хотел, — всё было там, в её ладони.

Он сделал шаг. Потом ещё один. Ноги понесли его, и...

Перед самой водой Томас зацепился за торчащий корень и с грохотом растянулся на земле. Снова пришла боль, такая тупая и земная, и морок от неё лопнул словно пузырь.

Из кармана выпала помятая фляга. Он потянулся за ней и увидел не флягу, а руку того, кто её Томасу дал. Перед ним лежал сержант Грэм, как тогда, под Карлайлом, без ног, уже весь белый, но ещё живой. «Помни меня, сынок. Кого помнят — тот не умирает». Старый Грэм, конечно, гонял его как собаку, но и шкуру пару раз спас — а теперь вот…

Томас сжал флягу и поднялся на ноги. Хочешь забрать? Забирай. Тащи меня силой, колдовством, чем хочешь — сам не пойду. На войне я такого наелся с горкой от наших же офицеров. Четыре года шёл, куда гнали, всё, хватит, с места не сдвинусь.

— Нет, — сказал он.

Фея нахмурилась, а потом залилась хрустальным смехом.

— Ты странный, солдат.

— Слыхал и похуже.

— Я не могу тебя отпустить.

— А я не могу пойти с тобой.

— Тогда мы в тупике, — сказала она.

Ветер прошёл по лощине, тронул ветви, рябью пробежал по ручью. Фея порхала перед ним — маленькая, светящаяся, нечеловечески прекрасная и такая растерянная.

Томас развернулся и побежал, не оглядываясь. Он летел вниз по склону, продираясь через кусты и ветви деревьев. Сердце колотилось так, что закладывало уши. Он ждал, что сейчас что-то схватит его, ударит в спину, а прекрасная фея окажется зубастым чудовищем.

Но за ним никто не гнался.

Он выбежал на дорогу, согнулся и упёрся руками в колени, хватая ртом воздух. Небо затянули облака.

«Далеко собрался, солдат?»

Прохладный, как вода в том ручье, голос раздался в голове. Томас замер.

«Ты думал, что убежал?» — продолжил голос. — «Ты видел меня. Видел мой танец. Ты нарушил табу, и мы уже связаны, солдат. Нить протянулась в тот миг, когда ты не смог отвести глаз».

— Убери это, — пробормотал Томас. — Сгинь.

«Не могу и не хочу. Теперь на тебе гейс — ты мой должник, и когда-нибудь сумеешь отдать долг, а пока...»

Томаса резко повело. Ноги подкосились, он упёрся ладонью в дерево и согнулся, пережидая накатившую тошноту. На мгновение показалось, что земля уходит из-под ног — так бывает, когда проваливаешься в сон и вздрагиваешь на самом краю. А потом незаметно что-то изнутри него выскользнуло, поскакало монеткой по камням — динь, динь — закатилось в щель, блеснуло золотом и пропало. Вроде маленькая потеря. Но мир стал чуть тяжелее. Воздух чуть холоднее. Дорога чуть длиннее.

«Так будет отныне и до тех пор, пока есть связь между нами. Не обижайся, солдат, ты всегда можешь вернуться ко мне, если захочешь».

Томас шёл по ночной дороге к спящему городу. Позади остался ручей, лунный свет и волшебное существо, которое не стало его преследовать — потому что уже было с ним.

«Кстати, — сказал голос, — справа».

Томас бросил взгляд и тут же споткнулся о выбитый из дороги камень, еле удержав равновесие, чтоб снова не растянуться.

В голове раздался хрустальный смех.

 

***

 

Это было год назад. Целый год, когда всё шло наперекосяк. И год, за который он привык к её колкостям, к ревности, распугавшей всех женщин, к непрошенным советам, из-за которых он пару раз чуть не лишился головы, и к подсказкам, которые не раз спасали ему жизнь — хотя она потом неизменно утверждала, что это вышло против её воли.

А теперь в его руке лежала странная и опасная костяная игрушка, внутри которой лежала частица её крыла — тот же рисунок, та же диковинно сплетённая сеть. Свет в ней слабо пульсировал, словно догорающий фонарь.

Томас коснулся перепонки пальцем и чуть не выронил свисток от резкого крика, пронзившего голову.

«Не тронь! В тебе и так почти ничего не осталось...»

«Я тоже рад тебя слышать» — бросил он, растирая лоб, и снова потянулся пальцем к перепонке.

«Не надо. Положи. Забудь».

И куда только делась привычная колкость? Впервые он услышал в её голосе не ёрничанье, не насмешку, а просьбу.

— Это чешуйка с твоего крыла, — сказал он вслух.

Пламя свечи заколыхалось, на стене заплясали тени.

«Не спрашивай больше. Пожалуйста».

Последнее слово напугало Томаса больше, чем всё, что он пережил за этот длинный день.

Две половинки свистка. Две чешуйки. У Коршуна наверняка их десятки.

— Кто это делает с тобой?

«Тот, кто умеет ждать. Он нашёл меня, когда я была одна».

— Почему одна?

«Из-за тебя. Я нарушила закон — они сочли, что я забыла, кто я такая».

Томас помолчал, потом сказал тихо:

— Ты год била меня по рукам, чтобы я научился ими пользоваться. Я научился. Скажи, куда идти.

Она промолчала, потом ответила едва слышно:

«Вытащи меня».

И добавила уже совсем слабо.

«Я скоро погасну».

— Что значит — погасну? Где ты? — воскликнул Томас.

«То и значит».

Её голос ушёл, как гаснет уголёк — только что был, и всё. Мысли Томаса снова накрыла мёртвая тишина.

— Я приду за тобой, — прошептал он.

Затем Томас сложил половинки свистка — и те сошлись сами, точно и плотно, будто никогда не были разделены. Проверять, работает ли, он больше не стал. Просто поднёс к губам и подумал о ней. И почувствовал слабое, далёкое тепло. Она была где-то там, в темноте, а он пока не знал, где её искать.

 

***

 

На следующий день Томас снова отправился к Кроту. Тот сидел за столом, будто не вставал с прошлого раза.

— Друг мой, — скрипнул он и подвинул бумаги, расчищая место. — Ну, давай, рассказывай.

Томас сел и положил перед Кротом свисток.

— Вот твоё чудо-оружие.

Крот жадно схватил добычу, а Томас продолжил:

— Воробьи считают, что это ты развязал войну. А свистки они где-то украли, больше ничего не узнал.

Крот слушал, разглядывая свисток. Золотые монеты в глазницах тускло блестели, и от их блеска у Томаса на мгновение заломило в висках.

— Лады, сделаем по-другому. Раз свистки тебя не трогают, то мне уже не важно, где их логово, и кто всем заправляет. Принеси мне до новолуния все, которые только сможешь достать. А я щедро заплачу тебе за каждый.

Крот картинно щёлкнул пальцами, и в его руках появилась серебряная монета.

— А это тебе за службу. Крот своих не обманывает. Один свисток — два серебряных шиллинга.

Томас смотрел прямо в его блестящие глазницы.

— Ещё я вскрыл свисток и нашёл внутри кое-что занятное. И мне одно не даёт покоя — откуда ты знаешь, что свисток меня не тронет? В прошлый раз ты говорил «думается», будто не был уверен. А теперь, гляжу, ты даже не спросил, как я его добыл.

— Ну, это очевидно, — развёл руками Крот. — Ты вернулся и принёс свисток, стало быть, жив. А мог бы и не вернуться.

— Мог бы. Только ты не удивился. Ты и так знал, что свисток меня не убьёт. — Томас подался вперёд. — А теперь даёшь новое дело — одному против целой оравы. К чему этот цирк?

Крот ухмыльнулся, и улыбка его была как у палача, которому приговорённый предложил партию в кости.

— Умный мальчик. Жаль. Мне больше было по душе, когда ты был глупым.

Томас ждал, что через секунду в каморку ворвутся стоящие снаружи стражи, но вышло иначе.

Крот опёрся руками о стол. Дерево под его ладонями потемнело, как сырая земля после дождя. Он начал подниматься, медленно, тяжело, будто древний старик. А за его спиной вырастала огромная тень с очертаниями чего-то большого и сложенного, чего-то, что не помещалось в тесной комнатушке. Наконец, он встал во весь свой небольшой рост, потянулся, и Томас увидел, как расправляются чёрные матовые крылья.

— Ты связан с феей. Но если в этот свисток дуну я, то ты костей не соберёшь. — Его голос тоже изменился, от него веяло могильным холодом.

Потом Крот сложил крылья обратно, аккуратно, как складывают плащ — и снова превратился в маленького слепого старика.

— Ну вот, мой друг, — сказал он, и голос его снова стал скрипучим и дружелюбным. — Теперь ты знаешь чуть больше, чем тебе полезно. Но я тебе доверяю, Томас.

Крот улыбнулся, обнажив белые острые зубы.

— Иди домой и отдохни. А потом ты принесёшь мне свистки, я заплачу тебе серебром, и мы оба будем довольны. Земля всё принимает.

Он махнул рукой — тем же жестом, что и в прошлый раз. Ступай, мол.

 

Томас выскочил из каморки и рванул из пещеры, не дожидаясь провожатого. Мордовороты у двери даже не шевельнулись.

Он выполз из лаза, поскользнулся на мокрых досках и привалился к стене, дыша так, будто за ним гналась свора собак. Крот его отпустил — как скотину на выпас.

Крылья не шли у Томаса из головы. То, что Крот не человек, говорили многие, но, чтобы крылья, чёрные, перепончатые, как у летучей мыши — и всё же до жути знакомые. Будто кто-то взял крыло феи и вывернул наизнанку: могильная сырость и погребальный дым вместо лунного света.

«Ты здесь?» — позвал он мысленно.

Нет ответа.

Томас достал из кармана свисток и потёр бок костяной птички. У феи крылья — светлые, у крота — такие же, но тёмные. Внутри свистков чешуйки с крыла. Не нужно быть мудрецом, чтобы сложить одно с другим.

Если на мне её метка, думал Томас, значит, эта связь как-то защищает. Крот знал это с самого начала. Но дальше логика спотыкалась. Зачем вся эта охота за свистками, если Крот только что показал, что сам способен на такое, от чего хотелось бежать, не оглядываясь?

Всё выглядело так, что Кроту нужны были не Воробьи и не свистки, а сам Томас — бегающий туда-сюда, спотыкающийся и собирающий на себя все шишки. Талант, конечно, редкий, но платить за него серебром?

И она молчит — ни насмешки, ни подсказки.

Он спрятал свисток и двинулся к сломанному фонтану. Крот хочет, чтобы он бегал? Отлично, побегаем.

 

***

 

Ждать долго не пришлось. Савка вынырнула из подворотни, будто сидела там в засаде.

— Выглядишь хуже, чем вчера, — сказала она.

— Мне нужно поговорить с Коршуном. Прямо сейчас.

Девочка прищурилась, потом кивнула.

— Не отставай.

На этот раз они шли в другую сторону — прочь от Старого Города, через ремесленные кварталы, где даже ночью стучали молоты и пахло углём. Савка свернула в проулок между кузней и красильней, перелезла через забор, прошла насквозь тёмный двор, заваленный бочками, и наконец остановилась у приземистого каменного строения без окон. Дверь была заколочена, но Савка отодвинула доску и юркнула в щель. Томас протиснулся следом.

Внутри было пахло дымом — посреди зала тлела знакомая жаровня. Вокруг знакомые лица и десяток новых. Коршун привалился к стене, вытянув ноги, и ел с ножа мясо.

— Проклятый! — воскликнул он. — Садись, давай. Только извини уж — трапезу разделить не предлагаю, сами голодные.

Томас сел и выложил всё, что знал.

— ... а свистки вы у Крота подрезали.

Коршун кивнул, разжёвывая кусок.

— А Крот и не человек вовсе. (Коршун снова кивнул). У него крылья чёрные за спиной. И в плену он держит фею, обрывает у неё крылья, вкладывая их чешуйки в свистки.

— Двадцать, — пояснил Коршун.

— Что?

— Говорю, двадцать свистков было. Один ты забрал, два... хм... в общем, затерялись. Семнадцать у нас. Так что там с феей? Ходили слухи про фей под холмом, но я отродясь дивного народу не видывал. Хотя излазили мы там считай всё.

— Видать не всё. А, может, не всем они открываются. Есть у меня мысль, где Крот её держит.

— Ну, раз ты такой умный, чего припёрся? Беги спасай свою принцессу, герой.

Воробьи захохотали. Коршун скривил ухмылку и вытер нож о штанину.

— Ладно. Что тебе нужно?

— Две вещи.

Коршун присвистнул, и ребятня снова захихикала.

— Отвлеките Крота. Устройте ему бардак. Я уверен, что он почует меня — так пусть ему будет чем и без того заняться. И вам же самим на руку этого упыря за хвост подёргать.

— Резонно, — согласился Коршун. — Да, народ? Устроим Гильдии Нищих весёлую ночку?

Малышня загомонила. Томос подождал, пока шум уляжется, и перешёл к более сложной части плана.

— Но мне нужны все ваши свистки.

— Не пойдёт, дядя, — крикнул кто-то. Снова зашумели, но Коршун поднял руку.

— Слушайте сюда, — сказал он жёстко. — Мы — Воробьи. Да, мы воруем, ломаем замки и всячески гадим жирдяям с Холма. Но мы не палачи. Мы взялись за оружие, чтобы выжить, а не чтобы кого-то мучить и убивать. А выходит, каждый раз, когда кто-то из вас дул в эту фиговину, он причинял боль невинному волшебному существу. Просто подумайте: чем мы тогда лучше тех, кто забрал наших родителей? Да и что бывает с теми, кто обижает фей, вы поди знаете.

— Они кричат, — сказала Савка тихо. Все повернулись к ней. — Я думала, свистульки просто странно пищат. А они кричат. Это она кричит, я слышала, просто не понимала.

Коршун кивнул, стянул с шеи свисток и протянул Томасу.

— Тебе хватит яиц сделать то, что ты сказал?

— Хватит.

— Тогда забирай. Все до единого. — Он обвёл взглядом площадку.

Воробьи молчали. Потом Чиж потянулся к шее и снял свой. За ним — другой мальчишка, потом девчонка. Через минуту перед Томасом лежала горстка белых костяных птичек.

— Не подведи нас, Проклятый, — сказал Коршун.

Савка встала.

— Я его провожу до Холма.

— Нет, — сказал Томас.

— Нет, — согласился Коршун.

Савка посмотрела на обоих и пожала плечами.

— Вы мне не отцы.

 

***

 

Солдат и бездомная шли по пустым ночным улицам. Небо затянули облака, и только городская стена, чёрной полосой перечёркивающая горизонт, указывала направление к выходу из города.

Они обогнули Холм с дальней стороны, где заканчивались заборы усадеб и начинался заросший склон. За год тут мало что изменилось. Томас опасался, что не найдёт ночью нужного места, но под ногу подвернулся знакомый каменюка, и он чуть было не споткнулся — в хронической невезухе тоже есть польза.

Томас с Савкой спустились к лощине, и вот он — ручей. Год назад Томас бежал отсюда, сверкая пятками, а тут разулся и зашёл в ледяную воду. Савка шагнула следом.

Ручей был мелким, по щиколотку, но, когда Томас ступил на другой берег, мир вокруг изменился. Воздух потеплел, запахло мёдом и чем-то горьким, цветочным, а окружающая темнота стала бархатной.

— Давай искать, — сказал Томас.

Они методично, метр за метром обшарили склон, но не нашли ничего похожего на вход. Только мокрая трава, редкие деревья да замшелые валуны.

— Может, не здесь? — шёпотом спросила Савка.

Томас стиснул зубы. Он вдруг ясно увидел, как всё это выглядит со стороны: солдат-неудачник бегает по холму, ищет сам не зная чего, чтобы спасти фею, которая его же и сгубила. Может, и правда ошибся?

«Корни...» — раздался далёкий голос в голове.

Сердце ударило так, что в глазах потемнело. Голос был слабый, но это была она.

«Ты здесь!» — выдохнул он.

«Куда мне деться...»

Даже на краю пускает шпильки. Томас едва не рассмеялся.

— Ищем в корнях, — сказал он девочке.

И, действительно, меж двух толстых корней старого дуба темнела щель, будто кто-то раздвинул землю и забыл сомкнуть. Сверху её прикрывал пласт дёрна — не зная, где искать, они прошли мимо несколько раз.

— Сюда, — позвала девочка. — Тут несёт чем-то сладким.

Лаз уходил вниз, узкий, но достаточный, чтобы протиснуться.

— Покараулишь? — спросил Томас.

— Подожду. — Савка присела на корточки и вдруг схватила его за рукав. На запястье у неё была намотана тугая косичка из разноцветных ниток. — Эй, Проклятый. Если не вернёшься — я за тобой не полезу.

— И правильно.

— Но, если вылезешь без неё — глотку перегрызу.

— Спрячься как следует. Мне одной спасённой принцессы за глаза хватит.

Томас полез вниз, но сразу же зацепился сапогом за корень и исчез в темноте вместе с комьями земли. Савка заглянула в лаз.

— Ну, удачи.

 

***

 

Узкий туннель вывел его пещеру, будто вырезанную в слое породы безумным скульптором. По гладким стенам змеились прожилки какого-то светящегося минерала, с потолка свисали узловатые корни, а в центре...

В центре на цепи висела клетка, грубо собранная из железных прутьев и чего-то ещё. Он обомлел, когда понял — между прутками, вплетённые в решётку, белели кости. Роль замка играл обруч из фаланг пальцев, переплетённых с толстой проволокой.

Медовый дух шёл прямо из клетки, а внутри, свернувшись на подстилке, лежала она. Шёлковое платье потускнело и обтрепалось, волосы спутались и потемнели. И жалкие обрубки вместо крыльев...

Рядом, на каменном верстаке, аккуратно, как у цирюльника, были разложены инструменты: маленькие ножницы, щипцы, кусачки. Тут же лежали заготовки: части знакомых свистков и что-то другое, Томасу незнакомое.

Он схватился за прутья — и отшатнулся. Ладони обожгло, будто сунул их в угли. Кости в решётке тускло блеснули, словно усмехаясь. Тогда он опустился на колени и тронул фею за плечо. Аспетия шевельнулась. Её глаза открылись — тусклые, потемневшие, как старое стекло. У Томаса перехватило горло.

— Дурак, — произнесла она.

В её голосе не было хрусталя, только хриплый ветер и шорох листьев.

— Ты много чего говорила, — улыбнулся Томас. — Но редко по делу.

Он достал мешочек, высыпал свистки на верстак рядом с инструментами палача, а потом принялся вскрывать каждый кривым ножом Крота. Чешуйки вспыхивали, освобождаясь из костяного плена, поднимались в воздух и одна за другой плыли в клетку. Они ложились на обрубки крыльев и гасли, впитываясь, как капли воды в сухую землю. Фея вздрагивала от каждого прикосновения и закрывала глаза.

Наконец, последняя чешуйка легла на место, но прорехи в крыльях напоминали о том, чего было уже не исправить.

— Спасибо, — сказала она. И добавила тише: — Я звала тебя каждую ночь.

— Повтори, я не расслышал.

— Не дождёшься. — Аспетия приподнялась на локте. — Нам надо торопиться. Он уже знает, что ты здесь.

— Конечно, знает, — сказал Томас. — На это и расчёт.

 

***

 

Крот появился не из туннеля, а прямо из стены. Камень разошёлся, как занавес, и он шагнул в пещеру, расправив во всю ширь свои крылья. Монеты в глазницах горели как два маленьких солнца.

В руке он держал за шиворот, как котёнка, Савку. Девчонка брыкалась, шипела и пыталась укусить его, но Крот не обращал на это никакого внимания.

— Друг мой, — произнёс он и улыбнулся. Томас отметил, что по сравнению с обычной формой зубов у него слишком много. — Просил ведь тебя не дурить. А ты мало, что сам полез, так ещё и дитя притащил.

Крот тряхнул Савку, и та вцепилась обеими руками в его кулак, чтобы не задохнуться.

— Знаешь, что мне в тебе нравится? Ты упрямый. Невероятно упрямый, как мул, который не хочет идти на водопой. Тебя гонят направо — ты бежишь налево. Тебе говорят «не лезь» — ты влезаешь по самые уши. И самое забавное — даже не понимаешь, зачем.

Он прошёл мимо верстака, скользнув взглядом по открытым свисткам.

— Ну вот. Мне оставалось немного, — вздохнул Крот. — Ладно, крылья отрастут. Но нервы ты мне порядком потрепал.

Он опустил Савку на пол, но руки не убрал.

— Вот что я тебе предложу, — сказал Крот. — Разворачивайся и уходи. Тогда, обещаю, я отпущу девчонку — правда, сперва надо поучить её хорошим манерам. Нить между тобой и этой, — он кивнул на клетку, — порвём. Ты станешь свободным — никаких проклятий, никаких голосов. Крылья зарастать будут медленнее, но бывало и похуже. И она останется со мной, потому что так было и так будет.

Крот протянул ему маленькие, с костяными ручками ножницы с верстака.

— Один щелчок, Томас. Только ты можешь это сделать. Разрежь — и ступай. Выспись, поешь по-людски. Найди, наконец, работу, жену, что там ещё вам, смертным, положено. Забудь про дивный народ, про свистки, про всё это. — Он наклонился ближе. — Ты ведь этого хотел целый год — нормальной жизни. Каждый проклятый день!

Томас взял ножницы и провёл пальцем по лезвию.

Крот был по-своему прав, и ещё недавно Томас бы с ним согласился. Но ножницы лежат в руке — а он вдруг окончательно осознал, что тишина, о которой он мечтал всё это время, — это та же пустота, с которой он шёл с войны. Это присыпанная землёй могила, из которой Королева Репьёв его выдрала, больно и бесцеремонно.

Он шагнул к клетке.

Резко развернулся и всадил лезвия Кроту в левый глаз.

Золотая монета, на вид прочная, лопнула, как яичная скорлупа, и в тот же миг в груди у Томаса что-то звякнуло — тихо, будто возвращённая в ладонь мелочь. Из глазницы полилась чёрная, разящая гнильём жижа. Крот утробно взвыл — как воет ветер в пустых могилах, — и отшвырнул Савку к стене. Девочка ударилась, но тут же вскочила.

Крылья Крота захлопали, сшибая инструменты и расшатывая цепь. Он прижал ладонь к глазнице, а уцелевший глаз-монета вращался быстро, бешено, будто фишка в руках умелого шулера.

— Тварь — прохрипел он. — Земля не простит...

— Да пошёл ты, — сплюнул Томас. Он уже был у клетки и орудовал щипцами, разрывая проволоку и дробя кости. Затем он осторожно подхватил ладонями фею и прижал к груди. Она была горячей, как уголёк, и очень слабой, но её пальчики крепко вцепились в рубаху.

— Валим! — крикнула Савка, и они бросились к лазу.

Из глаза Крота со свистом вырвался белый луч — и Томас с ужасом осознал, что этот свист знаком ему до боли. Луч ударил в потолок и пошёл по своду, как раскалённое лезвие, срезая корни и оставляя за собой дымящуюся борозду. Один из корней врезался Томасу в плечо, и рубаха сразу потемнела. Камень трескался и крошился, свод пещеры застонал и начал осыпаться.

Томас карабкался вверх, цепляясь больной рукой за корни, а другой прижимая фею. Земля сыпалась за шиворот, камни царапали кожу, а Савка ящеркой лезла впереди и орала: «Давай, давай, шевелись!». Всё это было похоже на войну, на Карлайл, на всё, через что он уже прошёл, только теперь он точно знал, за кого сражается.

Они вывалились на склон, скатились к ручью и рухнули на траву. Позади с протяжным стоном просела земля, мёртвый дуб покачнулся и с грохотом рухнул набок, вывернув корни. Холм навсегда поглотил пещеру, и всё затихло.

Томас лежал на спине и смотрел в небо. Облака расходились, между ними показалась жёлтая луна.

— Ты как? — он нежно погладил хрупкое тельце на груди.

Маленькая рука хлопнула его по пальцу.

«Идиот», — раздалось в голове.

Савка сидела рядом, обхватив колени, грязная, заплаканная и совершенно счастливая.

— Ну вы чокнутые, — сказала она.

 

***

 

На краю стола сидел жирный голубь и пялился на Томаса. К лапке у него была привязана тугая косичка из разноцветных ниток.

«Три крысы» встретили его как родного — знакомой вонью и родным дырявым навесом. Жизнь продолжалась. Где-то за рынком городская стража разгребала последствия ночного бардака: Воробьи устроили Гильдии Нищих такое развлечение, что дым видели аж на том берегу реки. Поговаривали, что большая часть людей Крота сидела в кутузке и наперебой сдавала друг друга. Самого Крота, понятное дело, не нашли. Таких не находят, пока те сами не захотят.

Томас допил эль, убрал флягу и подбросил монету. Трофейная! Та крутанулась, блеснула на солнце и шлёпнулась на ладонь. Серебряная, а тяжёлая, будто из золота.

Орёл.

Голубь покосился на Томаса и перелетел на соседний стол.

«Ты посмотри, даже птицы тебя зауважали», — раздался в голове голос, ещё слабый, но всё такой же ехидный.

— Да ну тебя, — сказал Томас и улыбнулся.