…добро, совершённое революционерами,

живёт после них; зло, созданное ими,

погребено с их прахом.

П. Б. Шелли

Охладителя не хватало. Над ванной со смесью кислот и капающим в неё глицерином густели, клубились едкие пары. Анна поперхнулась кашлем, её повело. Пошатнулась, едва не упав. Такое уже случалось – все работники динамитной мастерской мучались головной болью, страдали от жжения и зуда в руках, тошноты и одышки. Забыв обо всём, Ян подхватил девушку, отнёс в соседнюю комнату, помог опуститься на топчан. Метнулся к окну: «Чёрт с ней, конспирацией! Авось дым не заметят… иначе задохнёмся!» Рывком распахнул форточку – звякнуло стекло – и закашлялся сам. Понимая, что опаздывает, крикнул Адаму:

– Температура! Быстрее!!!

Тот привычно-небрежно плюхнул в ванну большой обломок льда, рассеянно улыбнулся, поворачиваясь к товарищам. Последнее, что Ян помнил отчётливо – рука Адама, смахивающая капли с кожаного фартука.

Яркая вспышка заставила изо всех сил зажмуриться. Громовой удар бросил на пол. Взрыва, разметавшего конспиративную мастерскую, он уже не услышал.

***

Тьма, тишина. Покой… но что-то мешает расслабиться, забыться. Что-то слабо осязаемое – неуловимая граница, колеблющееся различие меж теплом и холодом? Лёгкое покачивание на водной зыби? Ян ощутил тяжесть в груди, жжение – лицо, тыльная сторона ладоней… Осознал, что лежит навзничь на чём-то мягком. Сквозь окружающий мрак прорвалось нечто раздражающее… Звуки! Глухие, повторяющиеся – капель? Маятник? Кто-то твердит его имя?

Он попытался открыть глаза. Не смог: что-то мешало, сдавливало веки. С трудом, как под водой, поднял руки. Дотронулся до лица – обожгло болью. Каждый палец плотно забинтован, широкая, плотная повязка охватывает голову, закрывает глаза. «Взрыв! Я ранен. Больница? Что с товарищами?»

Звуки, наконец, сложились в нечто осмысленное, и Ян удивился – где-то рядом звучала простенькая песня на немецком языке. Причём, пела девушка, и не все слова были понятны. Ему, выпускнику Гейдельберга, до сих пор подрабатывавшему переводами научных трудов и политических статей с лексикона Гёте и Шиллера на язык родных осин! Ученику самого Бунзена…

Утомлённый усилиями что-либо осознать, он забылся.

***

Пробуждение было странным. Тьма осталась, добавилась тупая, тянущая боль во всём теле. Зато теперь Ян точно знал, что лежит на мягкой постели, за ним ухаживают заботливые женские руки. А её голос!.. Слышать, как она командует повернуться, открыть рот, проглотить лекарство было невыразимо приятно. Сиделка назвалась Анхен, попросила кивнуть, если верно, что его зовут Ян. Но попытка заговорить была категорично пресечена:

– Герр доктор запретил! Третьего дня едва дышали, вот и молчите до завтра. Всё завтра!

Язык, действительно, оказался немецким. Подумав, Ян решил, что это неизвестный ему диалект, деревенский вариант речи образованного общества. «Любопытно, откуда взялась эта фройляйн?» Насколько он смог сообразить, борясь с болями и зудом, ничто вокруг не походило на тюремную больницу. Однако конспиративную квартиру либо обычный госпиталь он тем более не смог представить. Только представить – повязка давила на глаза, и Ян покорился неизбежной скуке ожидания. «Кажется, в ближайшее время жандармам не сдадут! А потом разберёмся…»

Похоже, следующее пробуждение пришлось на ночные часы. Тихо пел сверчок. В унисон ему послышался отдалённый звук колоколов – Ян не разобрал, звон церковный, или городские куранты отбивали время. Понемногу его охватил страх: что, если он ослеп?! Взрыв нитроглицерина мог уничтожить глазные яблоки силой давления; температура горения – двести градусов – тоже немало, и зрение точно не улучшает. Наконец, смесь азотной и серной кислоты в ванне… Страшно подумать, во что превратилось лицо!

Усилием воли Ян заставил себя сосредоточиться на общем деле. «Что с друзьями? Адам, вероятно, мёртв, у Анны оставался шанс. Да, и как теперь быть с мастерской?» Он перебирал варианты, воображая последствия взрыва. Корить погибшего товарища за беспечность либо предаваться скорби бессмысленно, логичнее попытаться спланировать работу организации на будущее. Квартира на пятом этаже, несомненно, потеряна. Соратникам придётся подыскивать новое помещение, закупать реактивы. Всё сначала? «Ничего! Исполнительный комитет сумеет организовать работу, не сомневаюсь. Надо поскорее связаться с центром!» Оставались лишь вопросы о собственной участи. Яну не хватало фактов. Было ли его нынешнее положение хитрой провокацией? Или это только неясная цепь случайностей? Сомнения мучали его несколько часов, пока не пришла Анхен.

К этому времени боль отпустила, либо Ян притерпелся к ней настолько, что начал стесняться сиделки. Девушка, похоже, это почувствовала, и позволила самому возиться с больничным судном. Отошла куда-то в сторону – вероятно, отвернулась к окну – и запела в полный голос, чтобы он не смущался звуков естественных отправлений. Ян не удержался, и осмелился без слов поблагодарить Анхен за чуткость. Когда она подошла с кувшином, губкой и тазом для умывания, ему удалось на миг задержать её руки в забинтованных ладонях.

Завершив гигиенические процедуры, сиделка накормила пациента бульоном и удалилась, пообещав: «герр доктор придёт, как только освободится!» Следующие несколько часов Ян так и сяк прикидывал возможный разговор с таинственным «доктором». Кто он? Почему помогает революционерам? Как намерен поступить дальше? Слишком многое оставалось неизвестным.

***

Яснее не стало. «Герр доктор» не представился по фамилии, говорил на правильном немецком, уснащая речь латинскими поговорками. Казалось, это был пожилой человек. Ян слышал тяжёлое дыхание, ощутил дрожь пальцев на пульсе и холодное ухо, по старинке – без стетоскопа – приникнувшее к его груди. От врача пахло аптекой и сеном, спиртом и камфарой, ещё какими-то химикатами. Он сменил повязки на обожжённых руках раненого, утомительно-медленно что-то проделал с его глазами и лицом. Напоследок распорядился во всём слушаться Анхен, обнадёжил:

– Не беспокойтесь, молодой человек, потерпите. Зрение восстановится, я вам обещаю. Поменьше говорите, побольше отдыхайте. Кушайте, спите… всё наладится как нельзя лучше. Tempus curat omnia, время лечит всё!

А на прямой вопрос, знает ли он, кого лечит, усмехнулся:

– Да, знаю. Лучше, чем вы можете себе вообразить! Esse est percipi – существовать, значит быть воспринимаемым, как говаривал старик Беркли. Но ваши политические взгляды и дальнейшую судьбу обсудим позже. Отдыхайте, юноша! Всё устроится.

Выбора у Яна не было.

***

После обеда – Анхен накормила его молочным супом и гренками с сыром, дав запить чем-то вроде глинтвейна – Ян собрался с силами настолько, что поднялся с кровати. Дважды: в первый раз сильно кружилась голова, и он едва не потерял сознание. Пришлось сесть и дождаться, пока не пройдёт звон в ушах. Передохнув, он повторил попытку. Постоял, держась за спинку кровати, коснулся рукой стены. Шагнул раз, другой… Опустился на ложе с бешено колотящимся сердцем. «Ещё рано. Ничего, понемногу! Москва не сразу строилась…»

– Я на вас герру доктору пожалуюсь! – Анхен крепко обхватила его за плечи, помогла улечься. – Вам ещё рано вставать. Вы себе навредите!

Она едва не расплакалась, и Ян поспешил с извинениями.

– Простите, фройляйн! Мне надо было попросить разрешения и у доктора, и у вас. Тысяча извинений! Надеюсь, вы поможете мне подняться – потом, когда будет можно?

Сиделка мило шмыгнула носиком, поправила одеяло:

– Вы так смешно говорите по-нашему! Навроде как герр доктор… И зовут Ян, не Йохан. Видно, тоже из Голландии приехавши?

– Куда приехал, фройляйн Анхен?

– Да сюда ж, в Гейдельберг. Недавно?

И, пока Ян недоумённо пытался сообразить, каким образом перенёсся за тысячу вёрст от Петербурга, девушка добавила:

– Видать, тоже алхимией занимались, что вас так покалечило? Осторожней надо! А то у нас тут сосед демона призывал, да так и сгинул. Чернокнижник проклятый!

Быстрый шаги, звук закрывающейся двери… и ещё долго Ян лежал с полуоткрытым ртом, в совершенной растерянности от услышанного.

***

К вечеру он немного успокоился. Фактов всё ещё не хватало, и Ян решил разговорить сиделку за ужином. Пока что окружающая действительность представлялась просто невероятной.

Крутое яйцо, бутерброд, травяной чай – времени для беседы не так много, но щебет Анхен кое-что добавил в копилку странных фактов из мира тьмы вокруг кровати. Ян изо всех сил сдерживался от возгласов удивления, заглатывая информацию с куда большим аппетитом, чем ужин.

– У герра доктора я уже восьмой год. Он всем говорит, будто мне дядей приходится, но я помню, как родные померли, а бабка отдала ему в услужение. Где жили-то? Тут рядом, и трёх миль от города не будет. Герр доктор меня учит ухаживать за больными, читать-писать. По дому и с кухней Марта с Фрицем управляются, я только иной раз помогаю, если гостей знатных ждём. Известно, каких – профессоров там, старшин гильдейских… Господ, одним словом.

Чем живём? Понятно, чем! К герру доктору многие обращаются. И простой люд, и купцы, и дворяне. Он самого епископа не единожды лечил, и даже его королевское высочество курфюрста Фридриха. Тот приглашал лейб-медиком к своей персоне, чтоб в замок переселиться! Чего не пошёл-то? Этого не знаю. Говорит, надо всех лечить, а не только господ. Ну, и про науку – в своём доме, мол, свободнее какую-то там «панацею» готовить, и всё такое прочее.

Новости? Вроде ничего особливого. Тихо в городе… Ах, да! Вернулся Альбрехт-студент, что в нашей Маленькой Венеции, которая Вест-Индия, воевал. Слышно, сам Фуггер ему за то шпагу подарил, во как! Болтают, бургомистр его в городскую стражу капитаном зовёт. Соседки болтают, кто ж ещё?

…После ухода сиделки Ян не удержался. Вздох-стон едва не перешёл в рычание – он чувствовал себя затравленным зверем. Единственное логичное объяснение тому, что наговорила Анхен, пугало больше, чем возможный арест, суд и даже казнь. В каждом случае оставалась надежда – побег, помощь товарищей, помилование, в конце концов! Но можно ли надеяться бежать из другого времени?!

***

Сон не шёл. И дела не только в боли от ожогов и контузии. Нет! Гораздо мучительнее чувство одиночества и связанной с ним беспомощности. «Неужели правда? Я в самом деле оказался за триста, а то и четыреста лет до собственного рождения… в Гейдельберге?! Почему в нём? «Как?» – это вопрос… но «что делать?» – вопрос вопросов!»

Успокоение пришло с простой мыслью: сейчас он слаб для борьбы, и, однако, он должен продолжить её, где бы ни находился!

Утром Ян завёл с Анхен разговор о житейских мелочах. О датах с именами специально не расспрашивал, боясь отпугнуть милую осведомительницу. Зато всё прочее… Цены на рынке, муниципальные налоги, состояние улиц и лихие люди на дорогах, что носят девушки на праздниках и откуда герр доктор получает ингредиенты для лекарств – его интересовало всё. Юная сиделка оживилась и трещала без умолку, так что к полудню Ян более-менее ориентировался в городской жизни славного города Гейдельберга в годы относительного спокойствия где-то между Утрехтской унией и Тридцатилетней войной.

«Жаль, подробностей не помню. Но общий ход истории, плюс основная хронология, характеры – нельзя оставаться в стороне с моими знаниями!»

Мечты… Ян представил встречу с Валленштейном. Или, лучше, с Кеплером! Впрочем, пустые фантазии, навеянные поэзией Шиллера и вымыслом Дюма-отца, быстро рассеялись: «Но ведь всё, что я тут смогу осуществить – любое действие! – должно повлиять на будущее… Нужно серьёзно обдумать. С моими знаниями тут можно развернуться. Такая возможность! Повернуть весь мир к лучшему, к свету, к Разуму!»

Вечером он не поддержал разговора с Анхен: боль усилилась, мешая сосредоточиться на новом знании. Девичья непосредственность теперь казалась глупостью, забота – навязчивостью. Любая мелочь нервировала, отвлекала от главного. В конце концов Ян сорвался:

– Я хочу говорить с доктором! Он должен объяснить, каким образом я здесь оказался. Что ему надо от меня?

Обиженная Анхен смолчала. Приняла поднос с посудой, вернулась оправить постель; ушла, чуть громче обычного прикрыв дверь.

***

Испарина, дрожь мышц – лихорадка усиливалась вместе с болью. Мысли путались, но Ян упорствовал, не желая звать на помощь. Он вспоминал друзей. Повешенных за попытку убить царя, замученных в казематах Петропавловки либо Шлиссельбурга, погибших на каторге, сведённых с ума издевательством жандармов… «Не поддамся!»

Стиснув зубы, поднялся с постели. Мокрая от пота рубаха липла к телу, путалась в коленях. Ноги подкашивались, перебинтованные пальцы рук едва ощущали поверхность стены. Шаг, другой. Как кружится голова! А эта тьма… Через бесконечность боли, тьмы и сомнений Ян добрался до двери: «Без запора. Хорошо!»

Он постоял возле дверного проёма, переводя дух. В этом помещении было холоднее, и Ян почувствовал озноб. «Вернуться к кровати, закутаться в одеяло? Нет! Сперва проверить, что здесь…» В покинутой комнате, как давеча, запел сверчок. Почему-то его стрекотание помогло собраться. Ян медленно пошёл вдоль стены, не отрывая левой руки и вытянув перед собой правую… И всё-таки наткнулся на что-то бедром!

Зашипел от боли, едва удержался на ногах. Отёр пот со лба над повязкой, перевёл дух. Ощупал препятствие – стол. Нечуткими из-за бинтов пальцами провёл по массивной столешнице. Большой гладкий шар – стекло? Металл? Полированный камень? – остановил поиски. «Похоже на большую реторту! Вероятно, тут герр доктор держит оборудование. Может, найдётся что-нибудь вроде ланцета или шпателя, зонда? Какая-никакая защита!» Ян пошарил вокруг.

Тонкий скрипучий голос застал его врасплох:

– Ignem gladio ne fodito!

Странный голос, схожий с визгливой гнусавостью балаганного Петрушки, резанул нервы. Ян отпрянул от стола, беспомощно замахал руками, потеряв направление. Сознание металось испуганной мышью, попавшей на колокольню – так оглушающе звучали удары его сердца. Кое-как мозг перевёл простейшую латинскую сентенцию незнакомца: «Огня мечом не погасить!» Не найдя ничего лучшего, Ян сдавленно выговорил на русском:

– Кто здесь?

Мерзкое хихиканье, приглушённое, но до ужаса близкое, переросло в хохот и почти сразу сменился кашлем: собеседник поперхнулся. Он явно был где-то рядом! Ян потянулся вперёд, наклонился. Воспалённый лоб упёрся в холодную выпуклую поверхность реторты. Сквозь толщу стекла прозвучало сдавленное:

– Noli me tangere, stupidus!

И только осознав себя в безопасности (под одеялом) мозг с небольшим усилием выдал перевод:

– Не трогай меня, дурень!

***

После ночной вылазки Ян никак не мог сосредоточиться на прежних планах. Какое там «изменение будущего»! Его мировоззрение пошатнулось ещё от намёков на перемещение во времени, а после общения с гомункулом затрещало по швам. Привычно презираемые идеи алхимиков и астрологов внезапно оказались явью. Объяснить это болезненным бредом нельзя: последствия взрыва на руках и лице вполне убедительны, как и физиологические реакции на боль, жажду и прочее.

Весь день он был задумчив. На вопросы о самочувствии отвечал рассеяно, чем заметно расстроил Анхен. Навести её на разговор о занятиях доктора он не рискнул, планируя новую вылазку ночью. Сам врач, как видно, куда-то уехал по своим таинственным делам. «Алхимия – это реальность… как такое возможно?!» Неуверенность и подступающий страх Ян вполне успешно преодолевал, вспоминая латынь: гимназия и жаргон однокашников-естественников не прошли даром, и он не без основания надеялся на более осмысленный разговор с существом в реторте. Но пока что оставалось сконфуженно вспоминать стремительное бегство из лаборатории на больничную койку.

…Знакомый путь всегда оказывается короче. Ян ощупью отыскал низенький табурет, расположился напротив реторты. Слегка постучал забинтованным пальцем по толстому стеклу:

– Salve, amicus!

– Гусь свинье не товарищ! – глумливо выдал голосок, и Ян даже не сразу сообразил, что тот говорит по-русски. Замешкался, но смог собраться, парировав:

– Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты…

Существо в реторте приняло игру:

– Esse homo!

Это становилось забавным. В другое время Ян не преминул бы ввязаться в жонглирование цитатами, но сейчас было не до того. Ему нужны факты и ещё раз факты! Поэтому он быстро сменил тему:

– Да, человек. И ничто человеческое мне не чуждо. А вам?

Тот, за стеклом, зашипел. Похоже, Яну удалось зацепить больное место.

– Не тебе спрашивать, Третий! – похоже, существо плюнуло в собеседника.

– Почему? – искренне удивился Ян. – Нам обоим нужна свобода, не так ли?

Снова противный смех:

– Это верно, Третий! Рука руку моет. Да, ты мне – я тебе.

После небольшой паузы, тип в реторте снисходительно процедил:

– Можешь звать меня Вторым. Девчонка не в счёт, а его магнифиценция, само собой, Первый.

И, прежде чем Ян задал следующий вопрос, цыкнул:

– Quo vadis, infectia? Ложись, пациент! Придумай, как незаметно нагреть эту чёртову реторту, а я тебе отслужу. Договорились?

***

Остаток ночи Ян пытался осмыслить происшедшее. Сам факт беседы с мифическим гомункулусом, существом, рождённым искусством алхимика и умудрённым знаниями обо всём на свете, потряс его не хуже взрыва. «Что ж, тут, без сомнения, растеряется любой учёный нашего времени!»

Человечек в реторте, болтающий на латыни и русском, без усилий смешивающий студенческий жаргон с народными поговорками, легко навязавший свою волю опытному конспиратору – определённо, его стоило заполучить в помощники. Весьма возможно, гомункулус поможет сориентироваться в происходящем. «А то и, чем чёрт не шутит, в самом деле посодействует практически!»

Умелый инженер-химик, Ян обдумал задачу Второго. Судя по всему, рост и конечное освобождение гомункула зависели от температуры вместилища. «Его магнифиценция»-доктор, творец, демиург оставил реторту охлаждаться на воздухе, как видно, не желая форсировать развитие искусственного существа. Свободная воля Второго жаждала освобождения, быстрого прогресса. Препятствовать этому желанию настоящий революционер не имел права.

Наиболее естественным методом равномерного нагрева Яну представлялось устройство водяной бани. Но было серьёзное препятствие: его слепота и забинтованные пальцы. Не видя инструментария, и даже не осязая особенностей приборов и материалов, добиться приемлемого результата вряд ли возможно.

«Проще всего, конечно, нагревать в песке. Надо подумать… Разожжённый камин, котёл или металлический ящик с песком, в него поставить реторту. Сам Второй будет подсказывать нужный уровень нагрева. Да, это осуществимо!» Ян усмехнулся, вспомнив, как Бунзен демонстрировал студентам изобретённую им горелку, сунув закалённый кислотами палец в пламя: «Вот тут, господа, около двух тысяч градусов по Цельсию… А здесь, изволите видеть, всего пятьсот!»

Осознание цели принесло покой. Даже шум в ушах, давление на глаза и зуд под бинтами как-то поутихли.

Утром его разбудил доктор. Осмотрел раны, сменил мазь и повязки. Затем прошёл к двери, плотно прикрыл и вернулся к пациенту.

– Что ж, молодой человек, побеседуем?

– Ну-ну… И к чему было скрывать знание русского языка? Или я был прав, подозревая, что вы из охранки? Получается, всё происходящее – лишь неостроумная попытка заморочить мне голову.

– Обретя сознание, вам угодно было заговорить на немецком, я лишь ответил на нём же. Повторюсь: мне известно гораздо больше, чем вы можете представить. И говорить нам, собственно, не о чем – я лишь исполняю обязанности врача. Да-да! Успокаиваю пациента, не более и не менее.

– Для начала, герр доктор, хорошо бы узнать, с кем имею честь, так сказать… В отличие от вас не могу похвастать знакомством. Да и моё место под вашим кровом не вполне ясно.

– Не спешите, юноша! Кое-что вы уже выведали у Анхен, прочее пока не существенно. Лучше поговорим о ваших планах на будущее. Возможно, они совпадут с моими.

– Только в том случае, если у нас общая цель.

– О, конечно! Всеобщее благо, свобода-равенство-братство, царство свободы и всё такое прочее. Вполне разделяю, знаете ли. Смущают методы. Этот ваш террор…

– «Не мир я принёс вам, но меч!»

– Вы хотите сравняться с Христом?

– Помнят и Варавву. Вы знаете, кто такие сикарии, и против чего они сражались? Рим пал не только от натиска варваров снаружи и распространения христианских идей внутри империи. Не меньше поработали кинжалы тех, кто боролся с властью насмерть!

– Как же, слыхал. А вы знакомы с историей гашишинов Хасана ас-Саббаха? Тоже борцы за идею, смею сказать. Их имя ныне синоним безжалостного убийцы. Вам с товарищами такая слава ни к чему, я полагаю? А чем заканчивается ваша борьба, как не новым государством, ещё более деспотичным, чем прежнее? Все ниспровергатели-революционеры и консерваторы-охранители одинаково напоминают мне, уж вы извините, алхимическую эмблему Уроборос. Змея, пожирающая собственный хвост!

– Учились у Лойолы или Макиавелли? С вашей риторикой впору для жандармов справочник сочинить. Или проповедь для гимназистов!

– Здесь, как вы понимаете, сие неактуально. Ни ваш террор, ни моя пропаганда попросту неуместны. Почему? Странно, что ещё при первом нашем разговоре вы не обратили внимание – я цитировал Беркли… Он ведь ещё не родился, знаете ли!

Ян опешил. Неизвестный благодетель – или тюремщик?! – намекнул, да что там – почти прямо сказал: он тоже из другого времени! Переспросить Ян не успел; послышался стук в дверь, затем скрипнули петли. Лёгкие шаги, звук отодвигаемого табурета, негромкая немецкая речь:

– Анхен, милая, перед сном снимете у пациента повязку – без света, не забудьте! Промоете глаза настоем шалфея, пусть оглядится. Затем трижды прочтёте «Ave», повяжете кисею. Утром ни умываться, ни бинтовать без меня не надо, дождитесь, когда приду.

***

Вернулась боль в груди, сильнее прежнего саднила кожа на руках. Ян без аппетита пообедал чем-то рыбным, продолжая обдумывать услышанное. «Кто же ты такой?!» Почему-то ответ на этот вопрос казался более важным, чем всё прочее. Планы на ночную авантюру временно отступили перед жгучим желанием раскрыть смысл намёков доктора.

«Предположим, это действительно крупный учёный, неважно, какого времени, каким-то образом переместившийся в конец шестнадцатого века. Либеральный скептик. Из поклонников афинской демократии. Что-то такое было в лекции Шлоссера: сui praesens rei publicae status non placet, velit abire – кому не нравится нынешнее состояние государства, пусть уходят… туда, где им понравится! Может, доктор бывший революционер, разочаровавшийся в борьбе, сбежавший в прошлое? Квиетизм, кажется? Не помню.

Интересно, кстати, доктор в здешнем университете преподаёт, или нет? Анхен про это не говорила… И всё-таки, что ему от меня нужно?»

Ко всему прочему, Ян чувствовал едкий привкус уязвлённого самолюбия: не лишённый поэтического дара агитатор, он ничего не смог противопоставить лёгкому цинизму, с каким врач уклонялся от вопросов, играя на его неосведомлённости.

– Фройляйн Анна, вы не слишком заняты? Мне хотелось бы побеседовать с вами…

Девушка с готовностью откликнулась на просьбу:

– Да, конечно, мингер Ян! Верно, ждёте-не дождётесь вечера? Не волнуйтесь, всё будет хорошо!

– Спасибо. Надеюсь, глаза не слишком пострадали… Знаете, Анхен, у меня был товарищ с очень слабым зрением. Но это не помешало ему найти своё счастье! Представьте, его держали в цитадели Варшавы, и однажды он увидел из окошка девушку, грустно ждущую кого-то на площади. А через три года он встретил её далеко-далеко, в Лондоне. И узнал! Теперь они вместе…¹

– Видите, как хорошо! – сиделка даже захлопала в ладоши. Потом ойкнула, смутившись. Ян улыбнулся:

– Ещё увижу, спасибо.

Немного помолчав, мягко спросил:

– Вас не пугает моё знакомство с человеком, заключённым в городской тюрьме?

Анхен его не разочаровала:

– Нет, что вы! Во-первых, он освободился – значит, была ошибка, либо ничего серьёзного. Во-вторых, история их знакомства не могла произойти с плохим человеком. Ну, а в-третьих… – она замялась, и закончила еле слышно, – он же ваш друг!

Ян удовлетворённо кивнул:

– Герр доктор неплохо научил вас логике. Однако вынужден вам сообщить – мои друзья и я, мы заговорщики. Злоумышляли на величество, понимаете? Покушались на жизнь императора!

Девушка охнула, схватила его за забинтованные руки. Ян едва удержался от стона, скрипнул зубами – она испуганно дёрнулась, а затем нежно-заботливо уложила ему кисти удобнее.

– Знаете, а доктор сказал, чтобы я вас жалела. Говорит, мол, вы хороший человек… Хотите людям добра! Да только делаете его негодным способом, вот…

Торопливые шаги в мягких домашних туфлях – Анхен убежала от пугающего разговора.

Немного погодя до Яна дошло: сиделка знала лишь одного европейского императора и, скорее всего, не имела понятия о Варшаве. «Что ж… Буду считать это своим первым опытом пропаганды в семнадцатом веке!»

***

– Что, напугали барыньку своим заговором?² – с порога огорошив Яна, гомункул мерзко захихикал. – Не впечатлила фройляйн, э?

Молодой человек принуждённо улыбнулся, пожал плечами:

– Трудно сказать определённо, господин Третий! В полутьме, да с больными глазами, да за каких-то пять минут, отсчитанных детской молитвой… Не рассматривал, честно говоря. Не до того!

– Как же! Грезили о встрече со мной? Понимаю.

Сквозь кисею на глазах, в тёмном помещении Ян видел ненамного больше, чем прежде, с повязкой. Оставалось надеяться на подсказки гомункула. «Акоммодация наступит, опять же. Особенно позже, когда растоплю очаг!»

Кое-как он всё устроил. Небольшая печь-горн – совсем как на гравюре с изображением алхимика в кабинете Бунзена! – совершенно совпала с размером реторты. Вместилище гомункула отлично поместилось в объёмистом медном коробе, заполненной песком. С кресалом и трутом пришлось повозиться, и глумливое существо съехидничало:

– Что же вы, товарищ! Когда ж из искры возгорится, так сказать?..

Занявшаяся растопка его не удовлетворила, и только потрескивание древесного угля вызвал одобрение:

– Ну, вот, наконец-то! Вздувайте горн и куйте смело, пока железо горячо…³

Ян смахнул пот со лба, опустился на табурет, едва сдерживая нервную дрожь.

– Ну, господин Второй! Я выполнил свою часть уговора. Соблаговолите отвечать.

Гомункул поскрёб ноготками толстое стекло. Мерзко захихикал:

– Для разговора, или протокол под запись, начальник? – И, не дав ответить, запел неожиданно чистым тенором:

Там, за далью непогоды,

Есть блаженная страна:

Не темнеют неба своды,

Не проходит тишина.

Но туда выносят волны

Только сильного душой!..

Смело, братья, бурей полный

Прям и крепок парус мой.⁴

…как там у тебя с парусом, Третий? Крепок, выдержит? А душа – она достаточно сильна, э?

Ян вздрогнул. Знакомая мелодия и разгорающееся в горне пламя отвлекли, расслабили волю. Проклятый гомункул, издеваясь, тянул время. Насколько мог разглядеть Ян, тот заметно подрос и, приняв позу Наполеона, продолжил витийствовать.

– Удивление собственным провалом в прошлое и встречей с моей скромной персоной довольно странно, товарищ! Весьма и весьма трезвомыслящий субъект назвал сказочной и фантастично-романтической вашу собственную борьбу с властью. Но будем говорить откровенно, не как Маркс – это террор! Вы убийцы… А ваши революции, пожирающие своих детей и порождающие новое чудовище – всё то же Государство. Наверное, наш Первый уже высказался в этом роде? Повторенье – мать ученья!

Вы. грезите о счастье через кровь тех, кто стоит на пути? Не боитесь, что ваш паровоз сойдёт с рельсов истории, запнувшись о завал из жертв, наваленных вами же? Не задумались о том, чтобы построить собственные рельсы, и тихо-мирно обогнуть препятствие!

Позвольте закончить! – Третий властным жестом остановил попытавшегося возразить Яна. – Итак, вы толкуете о святой мести за мучения народа и свои собственные. «Но где, скажи, когда была без жертв искуплена свобода?» – Рылеев и все прочие. Вы бесстрашны, безусловно. Но что вами движет? Ах, эта вековая страсть к истреблению всего, что не сходно с идеалом! О, в вас есть пламя, которого хватит на то, чтобы осветить и обогреть дом – и как вы его используете? Сжигаете дом вместе с обитателями! И горят не только паразиты в стенах и деспот-хозяин… Сгорают имущество, кров, невинные дети! Говорите, мол, «не лижете бьющей вас руки»? Показываете пример мужества, спасаете честь народа, признанного рабом?⁵ Это так. Но! Спросите его, тот самый «народ» – что он понял, что он знает, что он запомнил о вашей борьбе? Ничего!

Задыхаясь от гнева и боли, Ян собрался отвечать странному обличителю. И только в последний момент понял, насколько раскалена реторта в горне:

«Температура! Быстрее!»

Полутёмная комната. Струя стылого воздуха в форточку, запах талого снега едва пробивается через едкую смесь химикатов. Ванна с реактивами. Клубящиеся пары. Рука Адама стряхивает капли с фартука. Вспышка…

1. История знакомства Э. Л. Буль с М. Войничем
2. Фраза из разговора С. Нечаева с Г. Енишерловым
3. Строка из «Интернационала» Э. Потье
4. Куплет из песни «Нелюдимо наше море» на слова Н. Языкова
5. Парафраз из письма А. Герцена И. Тургеневу