С высоких городских стен отовсюду видны глашатаи. Они громко трубят о новостях и принятых законах. А чаще всего — восхваляют жизненный уклад королевства, его превосходное обустройство. Хвастают, что земляные укрепления неприступны, а дозорные бдительны.

Крикливым вестникам невдомёк: истинные сведения передаются не с башен, а вполголоса на площадях, в осторожных пересудах в тени лавок, где ряды говорунов редеют, завидев тайных агентов. Зря инквизиторы не смыкают глаз, зря шныряют в толпе между простолюдинами. Ярмарочные зеваки не так просты — они улавливают лукавство тех, кто распускает слухи о скрытых ходах, известных, мол, избранным высокородным особам. Будто бы именно они, эти особы, выведут туда, куда надлежит, если враг подступит к воротам.

Многих занимает вопрос: куда же деваются люди в тех случаях, когда их отсутствие гораздо удобнее их присутствия?

Не ожидайте ответа — его никто не знает. Только я тут в курсе всех событий. Ибо могу пролезать даже через опасные сколы древних башен замка в сырой мрак каменной кладки, цветущей зеленоватой плесенью. Проникать в узкие простенки, в воздушные зазоры, где бьётся потаённая энергия.

Не скрою: вначале втиснуться в междустенье не получалось — больно хлопотная затея.

Моё хилое естество сжималось, исходило дрожью, переходящей в толчки, словно меня мяли и молотили. Поразмыслив, я догадался: эту удушливую плотность искажает колеблющийся вес воздуха.

Бывало, приходилось прилипать к стене бесформенной размазнёй, но я не сдавался — ради пронзительной энергии, которую ощущал и напитывался ею.

Не сразу — постепенно пространство материи расступилось передо мной.

Признаюсь: любопытен и дотошен от природы, имею удовольствие отныне использовать привилегии обретённого летучего состояния. Это стало для меня дыханием: вдох-выдох безгранично долгие — и вот я везде и всюду.

Что мне высокие башни? Я могу составить хроники королевских войн. Знаю каждую рытвину оборонительных рвов. Распознаю шаги здешних обитателей по скрипу лестниц и, не разглядывая лиц, легко узнаю завсегдатаев замка по первому слову или отголоску эха. А кухонное варево определю по запаху убежавшей из котла подгорелой пены.

Правда, иногда путаю усы слуг и хвосты крыс. Это уж мне в радость — подёргать. Ух, умора: одинаково верещат и те и другие. А для меня всё одно — и люди, и крысы. Они перед моим вездесущим взором переплелись в одно неопрятное месиво.

Не диво — без малого триста лет тут сквозняком в каждую щель просачиваюсь. А толку?

Поговорить, признаться, не с кем: живые заняты жеванием, мёртвые — распадом.

Юные отроки не выказывают никакого, решительно никакого уважения к старожилам замка. Меня совсем не замечают, хоть и стараюсь изо всей мóчи своей изобретательной натуры растормошить их по ночам, врасплох заставая жильцов, утопающих в перинах под звуки собственного раскатистого храпа.

Однако вижу: вы поглядываете на меня с недоверием.

Ах, учитель! Позвольте объяснить, почему я пребываю ныне в столь упадническом грустноголосии и ропщу на свою незавидную долю.

Посудите сами. Как же мне не огорчаться, если в замке происходит невиданное и неслыханное доселе. Как туманом королевство окутывает промозглое мглоощущение пополам со скорбным настроением. Да что там! Даже слуги — эти неучи и невежды — рыдают. И пусть бы: в снисхождении к их скудоумию с них и спрос мал.

Но прямо скажу вам: уж на что я мудр и начитан, а и то, признаюсь, растерян и обескуражен.

Не припомню в самые заклятые времена людоедских нашествий подобных запретов в королевстве. Разумеется, я говорю о злополучных вольностях — травоядных порядках, придуманных новой королевой Ангелой.

О, дорогой мой, уверяю вас: эта травяная ересь не приживётся в наших лесистых, вполне благопристойных краях с плотоядными обитателями — без исключения мясоедами.

Ещё и мучительство какое — тягостное постничество введено в таком виде, что и монастырская братия призадумалась бы!

Людоеды, и те потеряли аппетит, узрев на своих охотничьих угодьях ущербное житие истощённых жертв. Одно хорошо — меньше людей стало пропадать.

Да, чудны деяния королевы Ангелы. Я даже потрудился изучить её законы, хотя места в памяти уж и не сыскать для лишних мыслишек. Сколько их скопилось? Ух, тьма-тьмущая!

И теперь воображение моё, будто на паперти, подбирает крошки прошлого: пыль веков, шорох страниц, грохот гробниц.

Хватит ли россыпи премудростей, чтобы обмозговать нынешние события? За триста лет мозг усыхает и начинает походить на старинный гербарий. Можно сказать, подобным манером воспоминания уложены в моем чулане памяти.

И вот напасть, доложу я вам: Ангела своими новшествами будто обдала кипятком — распарила, растравила во мне былую страсть к расследованиям. Любопытство засвербело в носу сыростью, защекотало предчувствием возможных злоключений. С некоторых пор я пребываю в ветреном состоянии трепета.

Вы, строгий наставник, знаете меня до самых потаённых уголков души и тела. Ваше молчание красноречивее слов. Полагаю, такова уловка, чтобы не сболтнуть лишнего.

А я, милостивый мой, признаюсь: говорлив. Ибо есть о чём поразмыслить.

С чутким вниманием перечёл здесь всю библиотеку — от трактатов о благородстве брюквы до сочинений о воспитании пиявок. Мнится — отныне разумности мне не занимать.

Библиотека наша, как изволите видеть, положения высочайшего — в самой макушке башни, но обхождения низменного: полки скрипят латынью, переплёты источают запах клея, тления и заблуждения. Манускрипты шуршат, словно старые сплетни, а предсказания звездочётов протухли и покрылись чёрной плесенью.

Фолиант о государственном благоразумии так распух от переполнения затертыми указами, что внутри него образовалось собственное мышиное самоуправление.

Я всё это прочёл. Прочёл — и пришёл к выводу.

Вывод, между нами говоря, прост: мир держится не на китах, не на столпах и не на логике, а на ничтожных мелочах, никем не замечаемых обстоятельствах.

На том, как именно была надкушена груша.

На том, какой стороной поставлена кадушка.

На том, кто первым хмыкнул за обедом.

Вы, разумеется, понимаете, о чём это я.

Ибо если не вы — то кто?

Впрочем, перейдём к обстоятельствам дела. В замке назревает каверзная небывальщина.

А всякая неожиданность, как я уже установил, имеет корни крепкие, словно капустные.

***

Началось всё с блина.

За трапезой подавальщики всегда смотрят и запоминают. А тут на тебе, заметили странность: Ангела телячьим щёчкам с фисташковой подливой предпочитает тыквенные блины с облепиховым муссом.

Сливовый пудинг она не разрезает серебряным ножом, как подобает владычице, нет. Размежует тонкими пальчиками по-простецки — по-девичьи. И только тогда отправляет в причмокивающий ротик по крохе — по крошечке.

Это женское жеманство подглядел и я.

О, мой дорогой учитель! Как же мне было не написать трактат о девичьих уловках в свете обоснования королевских указов?

Извольте, прочту отрывочек: «Явление её языка, смакующего явственное, есть прямое следствие накопленного счастья королевства и одновременно причастность к фундаментальной теории кулинарной эволюции».

Сей пухлый талмуд, я уверен, достоин войти в летописные анналы. Ведь библиотека — моё пристанище, здесь обитель моего духа и тела.

Но сейчас не об этом, а о подданных. Они в панике: только за дверь — и ну роптать на неправильную правительницу.

Королевские прислужники, попадая на базарную площадь, охали да ахали, диву давались: мол, королева-то того, с изъяном, — всё не разнесёт её вширь, как положено знатному роду.

Стройность и грация Ангелы, видите ли, пришлась не по нраву безмозглым головам лакеев. Их отъевшиеся загривки зудят, как от клопиных укусов. Они, скрипя зубами, проходят мимо картин с застольями с изображением мясосольных пиршеств. Рады не рады, а только, вместо того чтобы возбуждать у чревоугодников аппетит, эти расписные яства, подсвеченные настенными факелами, коробят их воровскую суть одним своим видом.

Жалость к себе раздирает душу черни. В их мякишеобразных мозгах преют воспоминания.

Часто упоминают старого короля, отца Ангелы. Говорят, что тот был телом необъятен и аппетитом прямодушен. Говорят, что его перевяленное тушетяжелье никогда не ведало капризов.

Да и я хорошо помню, как задолго до обеда король спускался по винтовой лестнице в парилку запахов. С голодным рыком выгонял поварят сучковатым поленом из кухни, и без зазрения тискался к дородной стряпухе, красной, как варёная свёкла.

— Ух, сколько всего, — шептал. — Но мне и пробы довольно… Слойку яблочную, потом с маком попробую… до последней крошки убралась в меня. Лапши отхлебну, акулье сальцо-то на пользу, — король закрывал рот забором из сальных пальцев, причмокивал. — Славно заморил червячка!

Повариха млела от удовольствия. Припасы пополнялись, запросы преувеличивались.

Вот, дорогой мой учитель, раздолье какое было для обжорства. Да что это я? Вы и сами короля старого помните.

Раньше стол ломился от мяса и одними запахами можно было насытиться. Объедков хватало на всех. Холщовые торбы, пропитанные маслянистой жижей, несли домой, как военные трофеи. Вся деревня встречала прислужников короля — своих кормильцев — с поклонами, с почестями.

Теперь же лакеи горбятся, сутулятся, глядят в пол, истязаемые зрелищем постной трапезы. Говорят: «Нынче в замке — богадельня. Всё отравлено травяным благочестием. Мясо под запретом. Рыба — кощунство. Скот отпущен на волю. На воле скотину жрут волки».

Недовольны жители и законом о сохранности леса. В особенности тем, что печи теперь топят кизяком.

Говорят: «Дым стоит сиротский, тепла — с гулькин нос».

Говорят: «Люди со стенаниями режут овец, прячут в лесных ледниках. Тайком жуют мясо, вприхлёбку со слезами».

Ещё говорят: «Королевские охранники сильно лютуют — Ангеле в угождение. Беда, если стража учует мясной дух — изымут, разгромят, изгонят. А сверху затолкают прямо в глотку проповедь».

— Всякая тварь дыхательная достойна жизни! — так теперь трубят по площадям глашатаи.

Да, мой мудрый учитель! Вот такие у нас изменения, искажённые приказами усердных вельмож.

Заискивающие перед властью управленцы повелели, чтобы в каждом — пусть и захудалом жилье — на видном месте обязательно стояла глиняная, залакированная Ангела с острыми грудками наперевес.

Надо же так исхитриться в своей лакейской настырности! Появились специально обученные люди-опросчики, которые обходят жителей по домам:

— Вы любите королеву? Какая пища предпочтительнее? Растительная или мясная? Домашняя или тюремная? А что бы вы сделали, если бы бог сотворил вас ядовитой змеёй? Или грызуном? Или волком? Или бараном? Вы согласны с равенством всех божьих тварей?

И поползло, и закопытилось, и зашипело.

Теперь неуправляемая растительность лианами обвивает стены.

Дети обжигаются, чешутся от заморских дивных цветов, взращённых из чужеродных семян.

Люди калечатся от рогов, копыт и жал отпущенных на волю тварей, расплодившихся не в меру.

Но красота же! Мелодичность и поэтичность. По разумению Ангелы.

Из диких лесов, жарких песков, из болотных топей, из горных пещер и теплых водоемов началось нашествие ничем не сдерживаемой голодной живности. Пищат, мычат, блеют по-разному. Топчут поля, роют подземелья, строят термитники, высотой с башни.

Пахнуло чуждым мускусным духом, тлением и прелой некошеной травой.

Под ногами шуршат ошмётки сброшенной змеиной кожи, хрустят куски чьих-то незакопанных костей и рогов.

В измученном благотворительностью королевстве подданные постепенно впадают в безумие радости и всеобъемлющей любви. Поголовно все вмиг зауважали цветочки, грибочки, поющих птичек, летающих мышек, ползающих змеек и парнокопытных, щиплющих травку.

***

И вот тогда явился он.

Людоед.

Сначала лес подозрительно притих.

Потом мшистая гора на горизонте пошевелилась.

Не сразу я понял, что это не мох. Сначала подумал — новое растительное украшение пейзажа.

Но украшения, как известно, так смрадно не дышат.

Когда из темноты появилась туша, тут, признаться, я насторожился. И не потому, что туша была велика — у нас и покрупнее видывали, — а потому, что из-под башни в ту ночь тянуло таким истязающим мясным духом, что даже мое затухшее обоняние встрепенулось.

А между тем запах этот шёл вовсе не из кухни.

Сопоставив запах, подброшенную баранью лопатку и лакейский шёпот, я пришёл к выводу: перед нами заговор гастрономического характера.

Ну да всё по порядку. Ангела, как водится, вечером обходила свои любимые грядки — разговаривала с цветочками, журила кротов, приветствовала котов и даже, представьте себе, благосклонно кивнула сове, застывшей на ветке. Она ласково мурлыкала песенку и мечтательно глядела, как луна серебрит её любимый шпинат и изливает свет на корнеплоды.

Всё это, между нами говоря, происходило при подозрительно распахнутой калитке в её саморучно-самодельный огородик. Калитке, которая, смею заметить, обычно запиралась на три засовчика. А тут — ни одного.

В замке тем временем творилось нечто подозрительно благонравное.

Слуги ходили на цыпочках, кухарка варила травяные отвары, подавальщики вздыхали о пользе корешков и коры.

Но, признаюсь вам, дорогой наставник, уж больно усердно они вздыхали. Так усердно, что иной бы заподозрил: вздыхают-то они вовсе не о корешках.

Я, конечно, отметил эту явную оплошность с их стороны.

Когда королева склонилась над кустиком укропа, томно вдыхая пряный аромат, в ту же минуту скала, которая оказалась и не скала, сделала один шаг, всего один, но очень решительный.

Туша мягко подалась вперёд, как облако перед дождём, накрыла королеву тенью — и так же тихо, как появилась, унесла её за садовую ограду.

Ни крика. Ни шороха.

Исчезла и корзинка с зеленью. Возможно, людоед захватил с собой не только Ангелу, но и приправы к ней.

И, если уж быть совсем точным, подозрительно довольный садовник, заглянувший через настежь распахнутую калитку, не издал ни звука тревоги.

Лишь наутро слуги подняли вопль.

— Ах, какая потеря! Какая потеря!

Случился переполох, крики. Да такие громкие, что я, признаться, заподозрил: репетировали тщательно и заранее.

Кухарка причитала, подавальщики хватались за головы, лакеи бледнели так усердно, что можно было подумать — вампиры высосали из них всю кровь.

Я, конечно, отмечал каждую мелочь. Почему-то всем сразу стало ясно, что Ангелу похитил людоед.

Кухарка квохтала:

— Да он её, поди, схрустит, сглотнёт, шкурку сплюнет! А может, не сглотнёт, а пожалеет — заплачет!

Ей вторил подавальщик:

— Плакать? Людоед? У него три глаза, красных, как у кролика.

Кухарка перестала всхлипывать и деловито заметила:

— Вот, я же тебе говорю: у него глаза-то три. Стало быть, лишний для слёз держит!

Потом кухарка, спохватившись, опять причитала, подавальщики хватались за головы, лакеи затеяли стенание — такому дружному многоголосию позавидовал бы церковный хор.

Не ускользнуло от моего внимания и любопытное обстоятельство — в кухонном леднике вдруг стало разорительно пусто. Будто кто-то накануне вынес оттуда мясо, припасённое для заморских гостей, всё — до последнего кусочка. А запах, знаете ли, остался. Запах такой силы, что даже скала могла бы прийти на него с другого конца леса.

И там, у самой калитки, я наткнулся на предмет весьма подозрительный — замаскированную травой, огромную, сочную баранью ногу. Не из тех, что случайно забывают.

Людоед, разумеется, заметил её сразу. Такую аппетитную ногу любой мало-мальски воспитанный людоед счёл бы приглашением.

Предположу, что он остановился, понюхал воздух и, как всякое голодное существо, решил проверить источник такого вкусного благоухания. Проверил. Нашёл. Но не съел. Так как обнаружил неподалёку вторую приманку — королеву Ангелу, которая как раз в ту минуту склонилась над грядкой укропа, объясняя себе или моркови преимущества укропного духа.

Что тут скажешь? Обстоятельства оказались роковыми, всё сошлось.

Людоед вздохнул, осторожно подхватил королеву — и удалился в лес. Без суеты. С достоинством.

А ещё я отчётливо видел кухонный нож с гербом королевской кухни, воткнутый в первую приманку — баранью ногу. Куда нож пропал потом? Не тайный ли это был знак людоеду?

Разумеется, оставлять дело в незавершённом виде я не мог. Расследование требовало продолжения. И потому, воспользовавшись моими физическими преимуществами: лёгкостью, бесшумностью и, при желании, некоторой прозрачностью, — я последовал за похитителем.

Путь его лежал вглубь леса. Долго ли, коротко ли вывел он к пещере. Пещера была обстоятельная: сводистая, каменная, с запахом сырости и старых костей, которые, признаться, не добавляли обстановке утончённости.

Я проник внутрь. Незаметно, разумеется. И что же открылось моему наблюдательному взору?

Рыхлая туша плешиво-вшивой наружности угрожающе зависла над королевой. Людоед пожирал её глазами. Дубовая голова клином, будто стёсанная ко лбу, ослиные уши, а в углах безгубого рта выступила бурая слюна.

И вправду приметные — кроличьи зенки такие красные, будто плавали в жидком огне. Два глаза под щетиной бровей выражали свирепость, а из узкой прорези посреди лба выглядывал третий глаз, который, как мне показалось, почему-то светился симпатией.

Вдруг мутноглазый лик скривился. Людоед сглотнул, шмыгнул носом и потянулся к королеве ручищами, требуя то ли ласки, то ли лакомства. Ангела отпрянула.

Людоед, как ни крути, существо теплокровное и, чем чёрт не шутит, возможно даже разумное. Но держаться на расстоянии с её стороны было очень осмотрительно.

Людоед поспешно скрестил руки на груди и, прикрыв веки трёх глаз, застыл в позе мыслителя.

Ангела горько ухмыльнулась его уловке — её не проведешь. Видимо, монстр скрывает голодный блеск в глазах, изображая смиренность.

Тем временем людоед пребывал в явном замешательстве. По-моему, он не ожидал, что Ангела не такая сочная, как баранья нога. Похоже, раздумывал: а не прогадал ли.

Ангела в этот момент совсем не походила на обречённую жертву и воспользовалась нерешительностью людоеда.

— Многоуважаемый хозяин пещеры,— звенящим колокольчиком прозвучал её голос. — Вы изволили доставить меня в ваше убежище, но здесь очень холодно. Нельзя ли развести огонь в очаге?

Людоед вздрогнул и вдруг раздулся от важности. Вышел из пещеры, трудолюбиво наломал деревьев, прямо с корнями, приволок к широкому входу. По - хозяйски основательно стал выхватывать узловатые стволы из наваленной кучи и ‒ подбрасывать в огромный зев камина. Затем хрюкнул пару раз и отрыгнул кость с остатками буйволиного мяса. Огромный живот людожора зловеще урчал, явно требуя от хозяина решительности в утолении насущного запроса. Ведь похищенная вкусно пахла человечиной и была так соблазнительно доступна в форме закуски. Понятно, если желудок монстра вместил буйволовую лопатку, то Ангела и подавно поместится целиком. Возможно, для удобства придётся её слегка перекусить пополам.

Но обаяние Ангелы со свежей сияющей кожей и чистыми светлыми волосами, развевающимися на ветру, видимо, взволновало молодую кровь похитителя. Оказалось, не съестным духом единым была занята его ослиная головища. По всему видать, громила решил поразить девушку щедростью угощения.

Он задумался, обхватил массивную башку ручищами, лениво разминая поникшие уши.

Как спёртый воздух пещеры был лишён чистоты, так и на его мордоворотном лике начисто отсутствовали эмоции. Не угадаешь, с какими намерениями он хлопает себя по животу и оголяет клыки. Но, признаюсь, зрелище поучительное. И даже в некотором роде утешительное. Ибо, пока людоед размышляет, он, как ни странно, не ест.

А размышление, судя по вашему глубокомысленному виду, драгоценный мой наставник,— занятие неторопливое, тяжеловесное, требующее пауз, сомнений и некой нравственной возни.

В такие минуты даже самая кровожадная натура словно приостанавливается, перебирает доводы, и — что особенно важно — забывает или откладывает свои звериные замашки. Не навсегда, но на время. А время, как вы знаете, иногда дороже всего.

И в этом кратком замешательстве, в этом несвойственном звериным натурам колебании и кроется вся надежда на спасение. Тогда тактику надо выбирать по ситуации.

Сомнение, дражайший мой, — единственная узда, которую можно накинуть на силу.

Понадеявшись на передышку и благоразумие Ангелы, которая должна была в момент обдумать план побега, я отлучился ненадолго — посмотреть, где короче путь до замка, чтобы помочь своей королеве.

Когда я вернулся, то обмер от поразительного зрелища.

Людоед восседал, скрестив ноги и облокотившись на колени, а массивный подбородок подпирал огромными кулачищами. Живот расплылся тяжёлой массой, нависая над широкими штанами из грубо сшитых свиных шкур. Глаза затуманились поволокой вожделения — то ли женской плоти, то ли её сахарных косточек.

А напротив него — королева Ангела. Живехонькая, целехонькая и даже в прекрасном настроении. И что самое поразительное — с совершенно невозмутимым видом.

Она приосанилась, умело управляя своим природным изяществом: поворотами шеи, плавностью рук, пленительностью поз.

Людоед, словно околдованный, следил за невесомостью и лёгкостью её движений. Вслушивался в текучий притягательный голосок. Видимо, пребывая в полудрёме неясного рассудка, хозяин пещеры смутно улавливал слова похищенной.

Ангела элегантно держала в руках пучок трав и, как я вскоре понял, читала похитителю лекцию.

— Понимаете ли, ваша трёхглазая великость, вы — лучшее подтверждение моих воззрений. Всякая непомерно раздутая плоть — есть излишество. Организм ваш, сразу видно, отравлен ядом мясоедства и прекрасно обойдётся корешками.

Ангела говорила с мягкой, но непреклонной убеждённостью. Людоед слушал. Сначала с недоверием, потом с некоторым изумлением.

Затем, о наставник мой, я заметил, как людоед замер с выражением глубочайшего умственного напряжения.

— Трава? — наконец спросил он.

— Именно, — отвечала королева. — Трава, листья, корни. В них заключена гармония природы.

Людоед посмотрел на буйволиную кость, повертел в руке. Потом — на травы и снова на королеву. Грозно сгорбился, как гора, которой вдруг стало неловко за собственный размер. А перед ним стояла Ангела — маленькая, безоружная, но робости в её поведении не было и в помине.

— Видите ли, — терпеливо повторяла она, — жестокость происходит от неправильного питания. Попробуйте зелень — в ней чистота, лёгкость и душевное равновесие.

Тут я, признаюсь, позволил себе некую скептическую ухмылку. Потому что убеждать людоеда отказаться от мяса в пользу душевного равновесия — занятие примерно того же свойства, что и уговаривать бурю вести себя тише. Или, скажем, улаживать кровавую междоусобицу добрыми увещеваниями.

Природа, наставник мой, редко поддаётся нотациям. Тут я вольно цитирую мудрецов, подобных вам. Однако королева Ангела, судя по всему, была иного мнения.

Она душевно улыбнулась людоеду и доверительно протянула ему пучок трав. Людоед взял, долго рассматривал. Потом осторожно попробовал. И захрустел, перемалывая клыками с такой задумчивостью, что я невольно подумал: если эта лекция продолжится ещё час, у нас появится первый в истории человечества людоед-вегетарианец. Хотя, признаться, вид у него был такой, будто он помышляет о том, а не закусить ли всё-таки лектором.

Пока он чавкал, разбрасывая по сторонам ошмётки зелени, Ангела подбирала пучки и заново аккуратно раскладывала перед дикарём, будто он мог оценить такую педантичность.

Вдруг громила раскрыл пасть и со злостью выплюнул зеленую жеванину прямо под ноги королеве.

Ох, стало страшно! Он опять оголил клыки. Мне легче считать этот оскал улыбкой.

Дело в том, что когда я чего-нибудь боюсь, то излучаю предательски мерцающий свет и становлюсь уязвимым — могу оформиться во вполне осязаемую фигуру. Бывало, в такие моменты люди воспринимали меня как явление святого. Стараясь не разочаровывать верующих, я тут же возносился над их головами с видом сияющего божества. Но здесь сомневаюсь, что чья-то святость могла бы впечатлить людоеда.

Я заметил, как Ангела перехватила его свирепый взгляд и притушила голодное раздражение людожора, наводя на правильный, по моей оценке, настрой.

Признаться, я восхитился своей королевой. Ведь когда в твоих руках кинжал или арбалет, можно говорить всё что угодно. Вооружившись травой против клыков, слова надо подбирать тщательнее.

На этот раз обошлось, и Ангеле удалось заставить дикаря продолжить дегустацию. Он уже жевал очередной пучок травы.

— Хрустит плохо, — буркнул монстр, поморщившись.

— Это клетчатка, — спокойно ответила королева.— Очень полезна для организма.

— А кровь где? — внезапно гаркнул людожор. — Хочу солёной кровищи.

— Кровь — излишество, — мягко пояснила Ангела. — Настоящая сила происходит из гармонии природы.

Тут, наставник мой, я позволил себе мысленную заметку. Ибо беседовать с людоедом о гармонии природы — дело той же успешности, что и уговаривать волну, идущую валом, не задевать ракушки, черепашек и крабиков.

Но королева настойчиво продолжала.

— Попробуйте ещё, — сказала она. — Вот, например, щавель.

Людоед попробовал щавель.

Опять скривился, сглотнул, шмыгнул широким носом, пошамкал листья ртом.

— Кисло, — сообщил он.

— Это очищает, — сказала Ангела.

Людоед вздохнул. И задумался так глубоко, что даже перестал лизать кость, которую до сих пор машинально держал около себя.

Потом взглянул на королеву.

— А… людей нельзя? — осторожно спросил он.

— Ни в коем случае, — ответила Ангела.

— Трудно, — уши его опять поникли.

В своей неподвижности он казался изваянием из мха. Безучастно взирал на происходящее отсутствующим взглядом, словно сознание его застыло в пустоте.

А королева Ангела, к моему изумлению, доставала и доставала из корзины зелень, продолжая испытывать его терпение. Спокойно раскладывала перед монстром аккуратные кучки: щавель, крапиву, мяту и что-то непонятное, похожее на лапчатку.

— Итак, опять начинаем с основ. Первая заповедь: никакой крови. Ни капли.

Людоедская морда напряглась. Его огромные клыки слегка блеснули. Он поднял бровь, если можно так выразиться о существе с такой физиономией, и угрожающе зарычал.

Тут я бросил своё всегдашнее занятие — наблюдение и приступил к более решительным действиям. Я злился, рисовал в воображении кровавые расправы над королевой, нагнетая в себе страх. Со знанием приёмов как себя раздраконить, я ожидаемо превращался в светящееся тщедушное, бледно-дымчатое существо. С замиранием сердца я лицезрел себя сразу в трёх расширенных зрачках грозно восставшего на ноги людоеда. Застыв, он молча уставился на меня.

Хотел бы я перед неминуемой битвой ощутить себя опытным гладиатором или рыцарем в доспехах. Но подобная фантазия скорее пугала, а не укрепляла мой боевой дух. Хотя и определение «боевой» тут лишнее. Просто: бледный дух. От которого, скорее всего, в такой ситуации останется только неприятный душок.

Отчаяние накатило горькой беспощадной волной. Я вспомнил выбеленные полки библиотеки, где мне знаком каждый выступ, каждая щербинка на досках.

О, моя уютная обитель — моя защита и покой! О, мой наставник — вы всегда были со мной.

В момент смертельной опасности я находился в полном неведении, в каком состоянии вернусь к вам. Я ведь стал привидением ещё до своей смерти, а поди ж ты, за триста лет забыл даже своё имя. А после столкновения с людоедом что от меня осталось бы?

Тем временем Ангела не растерялась и спряталась за выступом пещерной ниши. Людоед перестал сверлить меня взглядом и бросился за ней.

Передышка стала спасением, а главное — я отвлёк дикаря от королевы. И тут же вновь обрел невидимость.

Но вскоре невозмутимость моя испарилась. Ибо предугадать подобный поворот событий я никак не мог.

Людоед нёс на руках обморочную Ангелу с особой осторожностью. Её красивая голова со струящимися волосами безвольно склонилась к шерстистой груди монстра. Он припал на одно колено, удерживая её на руках. Разглядывал, принюхивался, даже лизнул несколько раз её бледные щёки, будто смаковал изысканный деликатес. Потом положил девушку на изъеденную молью шкуру неизвестного зверя и отошёл, отдалился, разглядывая девичье тело с пугающей увлечённостью.

— Господин людоед, а что за загадочное явление внезапно потревожило меня? — спросила она, едва очнувшись от беспамятства.

— Сквозняк — вихры ветра, — глухо простонал монстр, растягивая прорезь рта в подобие улыбки.

— Надо же, даже в пещере хозяйничает ветер, — встрепенулась Ангела как ни в чём не бывало, поднялась на ноги и отряхнула подол платья.

— Продолжим, — королева энергично принялась за прежнее наставничество.

Признаться, это показалось мне очень обидным и навело на размышление о странной избирательности женской натуры.

Посудите сами, дорогой учитель! Когда следует укротить зверя, девица являет чудеса убеждения и храбрость, достойную рыцарского звания. Но стоит показаться ей на глаза существу безвредному и, осмелюсь добавить, весьма благоразумному, пусть и прозрачному, как у юной особы тотчас подкашиваются ноги и она с поразительной беспечностью лишается чувств, оказываясь в объятиях какого-нибудь монстра.

В то время как голова моя гудела от несправедливости житейских интриг, мирная беседа королевы и людоеда изводила моё самолюбие явным лизоблюдством.

— А… если голодно? Что делать? — поинтересовался её похититель с подозрительной покорностью.

Тьфу! Смотреть тошно. Как можно не замечать фальшь в этой угодливо гадливой морде?

Однако Ангела вполне учтиво отвечала ему.

— Ничто не оправдывает вашу прежнюю кровожадность. — Королева смотрела на монстра строго, но без лишней суровости, назойливо повторяя: — Трава питательнее, чем кажется. Сначала трудно, а потом — гармония. Очищается весь организм.

Людоед вздохнул. Огромным таким тяжёлым вздохом и длинным выдохом, который, по-моему, смог бы потрясти лес, но не Ангелу. Она всего лишь прикрылась ладонью от его смрадного дыхания.

— Вот, извольте внюхаться, какой нездоровый дух от вас исходит! — укоризненно воскликнула она.

— А… люди? — возмутился людоед. — Они тоже воняют. Я их скребу и отмываю перед котлом.

— Ни в коем случае! Никаких людей! — поучительным тоном произнесла Ангела. — Лишь трава, листья, корешки… и уважение к природе.

— Трудно, — заладил он. — Хрум… хрум, а невкусно, — произнёс более ласково, если лаской можно назвать его хриплое урчание.

— Нет-нет, — сказала Ангела с деликатной строгостью. — Щавель держится на кончике зубов, не в кулаке.

Он попытался исправиться. Щавель выскользнул, свалился на пол. Людоед смотрел на траву глазами, полными трагической обиды.

— Снова… — тихо пробормотал он. — Не получается.

— Упражнение требует терпения, — сказала Ангела. — Траву не грызут, её вкушают. Почувствуйте гармонию, а не пытайтесь сокрушить её зубами.

Людоед скривился. Щавель застрял между клыками. Он слегка дернул головой. Трава опять полетела в сторону стены, чуть не задев Ангелу.

Тут, наставник мой, я невольно улыбнулся. Невольно — потому что такой трагической рожи не состроил бы и королевский шут. Смею заметить, подобной толстокожей и толстопятой неуклюжести я в живой природе не наблюдал никогда.

— Постарайтесь аккуратнее, — продолжала обучение Ангела.

Он жевал медленно, тяжело. Старался, как может существо громоздкое, привыкшее к крошеванию и зубодроблению.

— А если… если захочу… м-мм… — промычал он. — Мяса-а-а?

— Забудьте, — сказала Ангела. — Ни в коем случае. Мы вместе освоим траву. Вам понравится. Я задержусь ради этого и сама лично приготовлю вкусное блюдо из трав и корешков. Надеюсь, вы измените свои вкусовые пристрастия. Прошу вас! Ради вашего здоровья!

О, дорогой наставник, это оказались самые ласковые, самые вожделенные, ожидаемые людоедом слова, которые возымели сильнейшее впечатление на этого дикаря. Хотя не о его здоровье следовало бы подумать Ангеле.

Однако я отметил себе в уме: прогресс налицо. Имея возможность лицезреть, как дикая сила и огромный, всепоглощающий аппетит мирно уживаются с мягкой и убедительной логикой маленькой королевы, я получил удовольствие, которое превзошло все мои прежние наблюдения. И даже позволил себе предположение: а не окажется ли со временем его клинообразный лоб с узким глазом вместилищем разума? Уверен, что королева Ангела доведёт дикаря до ума.

И тогда юные людожорки и людожорики, устыдившись прошлого, возведут в божество этого душегуба, как первого обращённого увещеваниями в вегетарианца добродетельного. Изобретут посты, обеты и сочинят торжественные предания о пользе разнотравья.

Но всё опять пошло не по моему разумению.

Ангела заметно насторожилась ‒ всё-таки заподозрила интерес монстра к себе не как к разумной изъяснительнице. Она почувствовала могучее желание, исходящее от дикаря.

Видимо, напугал его осоловелый похотливый взгляд.

Какого свойства этот голод, скорее всего, людоед и сам пока не определил. Взаправду вообразить их чувственный союз возможно только в полном умопомрачении.

Я тем более не желал сводничества изнеженной королевы и этого дикаря.

— Вы отпустите меня? — с решительной прямотой вдруг спросила Ангела.

— Не отпущу, — рыкнул монстр.

— Разве вы настолько одичали, что смеете держать меня в заточении? — бросила она, и глаза её сверкнули вызовом.

Густая шерсть… или мох — что бы это ни было шелохнулось на его плечах и груди.

Людоед ощетинился, и из него, словно из зловещей скорлупы, выползала зверская энергия, почти физически ощутимая, как отродье ядовитой змеи.

Но Ангела не дрогнула. Её проницательный ум понял дикаря лучше, чем кто-либо.

Странное поведение людоеда указывало на смятение чувств. В нём проснулась не просто ярость, а неразбериха вспыхнувших эмоций, доселе неизвестных и поэтому недоступных его пониманию. Скорее всего, его терзало любопытство к невиданному поведению жертвы и одновременно чувственное влечение к ней, к этой непокорной женской особи другого рода.

Я ликовал: к моему восхищению, Ангела оказалась более изворотливой в управлении монстром.

Хотелось бы мне, чтобы королева так же искусно управляла подданными.

***

В предзакатное время Ангела всё же решилась на побег, усыпив бдительность дикаря умильным тоном и ложными посулами о совместном проживании.

Что только не сделаешь, чтобы тебя запросто не съели. Даже королевская заповедь «Не обмани» подверглась испытанию в момент опасности.

Обласканный лестью, людоед крепко спал, пребывая в уверенности, что и мышь не проскочит через единственный выход, преграждённый гигантским камнем. Своды пещеры ухали и гудели, усиливая эхо от храпа хозяина. Казалось, стены сотрясаются, приводя в ужас даже летучих мышей.

Тем временем Ангела, без смущения, как простолюдинка, разулась, высоко подоткнула подол, подвязала за шёлковые ленты свои изящные туфельки и повесила их на шею. Не медля ни мгновения, — о, моя храбрая королева! — она полезла в чуть остывшую пасть камина.

Я, разумеется, ринулся за ней. Наблюдал, как по корявым выступам дымохода она с осторожностью, достойной канатоходца, переставляла голые ступни, поднимаясь вверх по горячим камням. Постепенно выбралась наружу, ловко взобралась на настил — подобие крыши, покрытой кое-как наваленными брёвнами, — и благополучно спустилась на землю.

Всю дорогу я держался рядом с закопчённой, в саже, но счастливой королевой, мчавшейся через лес. Правда, обрести человеческие очертания в её присутствии не осмелился.

Мимоходом успевал остановиться, ожидая отстающую беглянку, и — с просветлённым от радости чувством — наслаждался окрасом леса в багрово-золотые тона заката.

Как же хорошо жить, созерцать и чувствовать! Независимо от того, в летучем ты состоянии или в неподвижном. Прямо, как вы, мой молчаливый наставник.

***

Редкость — иметь собеседника, который не перебивает, не спорит, не жуёт и не пахнет.

Это вдохновляет на дискуссию. Ваша каменная стойкость восхищает.

Позвольте, уберу паутину у вашего лба, смахну пыль с мраморного плеча и, как обычно, расположусь в неглубокой нише напротив вас. Ибо на сегодня я закончил свою историю о спасении королевы.

Как дорог мне этот одобрительный взгляд! Пусть слегка скошен нос — вернее, он отбит ещё при осаде. А уши ваши облупились с краёв — совсем немного, совсем чуть-чуть. Но выражения вековой мудрости на благородном лике это нисколько не изменит. И не умалит передо мной ваш непререкаемый авторитет.

Ах, если бы вы знали, сколько всего произошло за эти три столетия…

Впрочем, вы знаете.

Вы всё время смотрите в одну и ту же сторону. И это, признаться, внушает доверие.

Потому что мир, наставник мой, меняется куда сложнее, чем о нём говорят.