Ⅰ

Семён Афанасьевич Рябинин никогда не скрывал своей любви к понедельникам. Он частенько перекладывал на них весь груз навалившихся забот — за это только и любил. Когда же ком из понедельников собирался в тяжёлый горб и прибивал к земле, очередным оплотом святой веры в лучшее будущее становились первые числа каждого следующего месяца. Но 1 ноября 1917 года Рябинин, как обычно, о новой жизни и не вспомнил. Однако судьба, не спрашивая разрешения у Семёна Афанасьевича, всё взяла в свои руки и разыграла пренеприятнейшую сценку.

Доктор Рябинин — высокий, но узкоплечий и чуть сгорбленный мужчина сорока лет отроду — опаздывал на работу. Добираться до приспособленной под госпиталь усадьбы Костровицкого пришлось пешком. Ходили разные слухи об имении ныне покойного барина: что было отдано оно в распоряжение существам внеземным, загадочным, явившимся однажды без приглашения и похожим на нашего брата лишь отчасти; что сам Николай Александрович посещал усадьбу инкогнито; что вместо традиционной медицины применялись там для лечения всё какие-то нездоровые и ненаучные практики.

Бои в Москве шли вот уже шестой день. Раненых свозили в лечебницы по всему городу, но тайный госпиталь в эту кровавую неделю оставался безучастным. Кипела в стенах поместья своя — непонятная и чужая — жизнь. Семенил Рябинин этим злосчастным утром мелкими шажочками по каменной побитой дороге, вздрагивая от каждого доносившегося до него звука выстрела. Всё ближе и ближе подбирался он к кованым железным воротам усадьбы.

В переднем дворике встретила Рябинина мертвецкая тишина. В обычное время бегали повсюду по своим делам садовые коротули, с пол аршина ростом. Носились туда-сюда, только и видишь со своей высоты их разноцветные вязаные шапочки. Бывает ненароком сшибешь одного такого, а он подымется, извинится на месте, да побежит дальше знай себе куда. «Какой воспитанный», — думал порой Рябинин, и даже стыдно ему становилось, когда впопыхах забывал вежливо ответить. Чувство вины испытывал оттого, что и сам не соизволил покаяться перед крохой, за свою-то невнимательность. И жило их таких чудесных во дворе и в саду видимо-невидимо, да только теперь куда-то они все разом подевались.

В стенах усадьбы встречен был доктор особенным образом: к Рябинину никто не вышел. В передней доктор задерживаться не стал. В вестибюле же, к его удивлению, и повернуться было негде. Санитар-исполин, под три с половиной аршина ростом и с одним единственным глазом, первым попался доктору у одной из отданных под палаты комнат. Великан пожелал доктору доброго утра и более задерживаться не стал. Не разговорился и господин Орм: вечно молчаливый делопроизводитель в темно-зелёном фраке с блестящей чешуёй вместо кожи. Только и сказал, глухим бесстрастным голосом: «Вам с нами нельзя. Вам деньги выдадут, а вы уж сами». Похлопывая жабрами, проплыл мимо Рябинина похожий на рыбу, толстый жёлтоглазый senior de Marinot. Senior говорил по-французски и даже не улыбнулся при встрече, а французского Рябинин в совершенстве не знал и на кислую мину жестоко обиделся. Сбившиеся в стаю шумные шерстяные комочки человеческим языком не владели вовсе, а проползший по потолку шестирукий дворник даже внимания на Рябинина не обратил. Пропорхнули, хохоча, две дриады-фельдшерицы в скромных будничных платьях. Шагая широко и вальяжно, прошёл походивший на летучую мышь, бледнокожий лаборант пан Ибриан, а за ним, цокая копытцами, волочился старенький сатир с извивающимися рожками на голове в приличном сюртуке поверх жилетки и белой рубашки. И все до одного из тех, кто попадался Рябинину этим утром в госпитале, шли чуть ли не единым ровным строем и в строго заданном направлении, что показалось доктору странным.

Оставив позади весь этот кошмар, суматоху и неразбериху, Рябинин всё же отправился туда, где его уже давно ждали. На втором этаже, в кабинете заведующего лечебницей за гигантским деревянным резным столом сидел господин Марти́н — минотавр в пурпурной тоге. Он приспустил очки и поднял маленькие черные глазки на вошедшего.

— Горим? — с ходу спросил запыхавшийся Рябинин.

— Марс взошёл над Москвой, — пробасил Мартин.

— Марс, — удивленно проговорил Рябинин. — Позвольте, но что это значит для нас? Мы в этом не участные, мы высшую цель преследуем. Новая власть может быть совсем не против нашей деятельности. Что там с письмом?

— Ответ пришёл с восходом солнца, — спокойным, но чуть дрожащим голосом сказал Мартин — Практика наша, как оказалось, контрреволюционна, а организация — ячейка весьма сомнительная, если даже не террористическая. В сотрудничестве с нами не заинтересованы, видеть нас не желают, а как доберутся до госпиталя, то каждого арестуют и судить будут по всей строгости.

— Так и написано? — ужаснулся Рябинин. — Покажите документ.

— Что вам эти бумажки, Семён Афанасьевич, когда штыки уже у горла. Но если уж изволите, вот, держите. Только я вам, как приличному и образованному человеку всё изложил. А в вашем «документе» такого отношения к себе вы не найдете.

Рябинин взял в руки сложенный пополам желтоватый лист бумаги. Развернул — это была прокламация с изображением красногвардейца. Молодой человек держал в руке голову огнедышащего ящера. Под ним напечатана всего пара слов — большие и красные буквы: «Нечисти — бой!»

— Красноречиво, не правда ли? — спросил Мартин.

— Весьма, — тихим, едва живым голосом ответил Рябинин. — Куда же теперь податься?

— В Швейцарию, мой друг. Нас ждут там.

Только сейчас до Рябинина дошло, что все, кого бы он сегодня ни встречал, действительно шли в одном направлении — в сад за усадьбой. Именно там чуть более тридцати лет назад открылся проход, и явились в наш мир существа воистину чудесные. Проход этот оставался открытым всё время. И туда-то сегодня все и спешили. Как пришли когда-то, так теперь и уходят. А вернувшись домой откроют новый проход, но теперь уже в Швейцарию, а может быть уже давно открыли, да и не только в Швейцарию, но всё это уже и не важно. Тут по спине Рябинина пробежал холодок. Он спросил настороженно:

— Мне, стало быть, тоже через проход вслед за вами?

Мартин ответил не сразу. Он виновато опустил угольные глаза-бусинки и сказал тише обычного:

— Всё вы прекрасно понимаете, Семён Афанасьевич. Разум ваш человеческий этого перехода не перенесёт. Придется вам до Швейцарии своим ходом. — Мартин вытащил из-под стекла на столе семь билетов с портретом Екатерины и два билета с Петром. Отсчитал вдобавок пятьдесят пять рублей золотом и положил всю сумму перед Рябининым. — С нашей стороны можем помочь только этим. Остальное зависит от вас. Уходите, пока не поздно.

Побледневший Рябинин молча взял деньги. Всё так же молча вышел вслед за Мартином в сад за усадьбой. Рябинин помог донести до прохода две кипы книг. Вообще, заметил он, пришельцы уносили с собой только книги, всё остальное же оставили нетронутым.

Увядший сад вызывал у доктора отторжение всем своим видом: дорожки грязные, холодная земля усыпана сухими скрюченными листьями, а посреди сада возвышался к серому небу колоссальных размеров уродливый дуб. Длинные голые ветви его смотрели во все стороны. Всегда это чудище мозолило глаза Рябинину, оттого он в этот сад не выходил даже летом. Но в чреве-то этого дуба и открылся однажды проход. В ствол как будто бы попало пушечное ядро и разворотило его к чертовой матери, оставив после себя огромную дыру, похожую на вход в какую-нибудь пещеру. Неудивительно, что дерево в итоге погибло. Проход закрывала серебряная дымка. Она кружила у входа и скрывала внутренности полого ствола.

— Прощайте, Семён Афанасьевич, — сказал Мартин. — И не из таких лабиринтов выпутывались. У вас всё получится, и мы обязательно скоро встретимся вновь.

Минотавр кивнул на прощание, нагрузил на себя книги, нырнул в дымку и исчез. Рябинин остался совсем один, но одиночество оказалось недолгим. Увидел доктор покрытого мхом низенького и сгорбленного зеленокожего старичка с густой белой бородой. Леший, чьего имени Рябинин вспомнить не смог, стоял неподалеку у беседки и смотрел на доктора без особого интереса.

— Я думал, все уже ушли, — сказал Рябинин.

— Все? – взвизгнув, спросил леший и рассмеялся. — Знали бы вы, уважаемый, как много сущностей всё ещё здесь. Ах да, ведь вы их не видите, а они, между прочим, повсюду. Проблемы материального мира им безразличны, вот и не торопятся. Их силой гнать надо, чтобы домой вернулись. Для этого я сюда и пришёл. Этих негодников сюда столько за тридцать-то лет налетело, что тут и за месяц не управиться.

— Поберегли бы вы себя. Здесь теперь не безопасно.

— А мы вот так, — сказал леший, щёлкнул пальцами и растворился.

Дважды за минуту всеми оставленный Рябинин хотел было закурить, но призадумался. Ведь обещал себе бросить. Но разве не повод тут только что нарисовался?

«Брошу. Обязательно брошу», — подумал Рябинин и закурил. — «С понедельника и брошу».

 

 

II

Побег не состоялся. Зарылся Рябинин в своей двухкомнатной квартирке: все следующие две недели провёл он в четырех стенах. С людьми не виделся, впускал к себе только служанку Марью Филипповну: она в эти дни стала для него самым близким и родным человеком.

Когда же Марс постучал в дверь, уворачиваться и прятаться Рябинин не стал. Открыл сразу, как человек честный и как человек, которому скрывать нечего, а следовательно, нечего и бояться. На пороге стоял плечистый мужчина, немногим старше самого Рябинина с багровым лицом и черными пышными усами. За ним стояли ещё двое: один крупный и широколицый, второй невысокий с выдающимся подбородком — оба укутаны в болотно-зеленого цвета плащи и с винтовками наперевес. Доктор осмотрел главного: брюки-галифе заправлены в высокие солдатские сапоги, кожаная куртка поверх гимнастерки, а на голове фуражка с красной звездой. Такая же звезда сияла и на металлической пряжке поясного ремня.

— Рябинин Семён Афанасьевич здесь проживает? — спросил марсианин, впиваясь взглядом в доктора, и всем видом показывая, что ответ на вопрос ему в совершенстве известен, а спрашивает он скорее только для проформы.

— Доктор Рябинин — это я. Чем могу быть полезен?

— Комиссар Московского революционного комитета Боровков Егор Трофимович. Мы к вам пришли по делу. Пройти позволите?

— Проходите, конечно, если по делу, — робко проговорил Рябинин, хотя Боровков вошёл в квартиру ещё до того, как доктор успел открыть рот. Меж тем неподвижные красногвардейцы остались за порогом. Комиссар достал из внутреннего кармана карандаш и помятую тетрадочку. Он осмотрелся и спросил:

— Сколько комнат в квартирке?

— Две.

— Проживаете один?

— Один

— А прислуга?

— Приходит, живет неподалеку.

— Инте-е-е-р-р-р-есно, — пробубнил нараспев Боровков и что-то записал в тетрадку. — Где бы нам расположиться? Обговорить надобно, понимаете, дельце, как бы выразиться, неотложное и, не побоюсь этого слова, безотлагательное.

— А вот, в гостиной, за стол пожалуйте. Марья, чаю!

— Это очень кстати, — обрадовался Боровков. — От чаю не откажусь.

Сели за стол. Боровков всё время, пока несли чай, молчал и неотрывно смотрел на Рябинина каким-то совсем не дружелюбным взглядом. Доктор с этого страшно сконфузился. Свой страх старался не показывать, но понимал, что битва эта давно проиграна.

— А дело у меня к вам вот какое, — наконец заговорил Боровков, прикончив в мгновение с пол чашки чая. — Известно мне, что заведовали вы госпиталем в усадьбе Костровицкого. Вы, кажется, были воспитанником покойного?

— Был, но должности такой не занимал.

— Опустим, — отмахнулся Боровков. — Вам, товарищ Рябинин, необходимо вернуться, собственно, к работе. Ревком не скрывает своего глубокого интереса к вашей, так сказать, необычной практике.

— Да вы не шутите ли? Тогда зачем же разогнали всех? — спросил удивленный Рябинин.

Боровков откашлялся, расстегнул верхние пуговки гимнастерки, уселся поудобнее на стуле, собрался с мыслями и заговорил тише обычного:

— Простите, кого это всех? О ком вы говорите? О нечисти? Нам такого здесь не надо. Бежали черти, туда им и дорога. Вы, Семён Афанасьевич — человек. Вы себя с мракобесами не ровняйте и ЭТИХ более не упоминайте.

— Я решительно не понимаю всех этих делений на ваших и наших, на тех, этих и прочих, на своих и чужих, других, третьих, пятых, десятых и авось ещё каких. Так ли всё это важно, если речь идет о чём-то куда более значительном. Не втягивайте меня в ваши разбирательства. Это не моего ума дело и … Я в первую очередь доктор и профессии своей предан вот уж более двадцати лет.

— Вас, доктор, расстрелять хотели, как соучастника, — стиснув зубы, проговорил Боровков. — Но я за вас заступился. Я идеалист и мечтаю о мире, в котором все люди счастливы. Другие в вашей работе ничего особенного не увидели. Я же смотрю на это дело под углом необычным, потому и убедил всех в том, что вы можете быть полезным. Любая практика хороша, если направить её во благо Советов. Мне пришлось лично ручаться за вас, но вижу теперь, что ошибся. Стране своей вы служить не хотите. Так и запишем. — Боровков потянул руку к исписанной тетрадочке.

— А я хочу! — Рябинин подскочил с места и ударил себя кулаком в грудь — Я очень хочу! Вы меня совсем не так поняли.

— Рад это слышать. — Боровков изменился в лице: подобрел, пальцами разгладил усища и широко улыбнулся.

— Не представляю, какого вы мнения о моих способностях. Услышьте же, что это мы учили пришельцев, а не они нас. Учили их тому, что знаем. Пришли они к нам необразованные, но жадные до науки. Влияние же явлений их мира на нас с вами не изучено вовсе. Мы, конечно, много интересного узнали, но двигаемся медленными шагами. Хоть мы и открыты ко всему новому, но всё это нам не принесло пока никакой реальной выгоды. Всё это так рано, так сыро. То материя тонкая, а самое главное, опасная.

— Вам очень бы хорошо быть способным, доктор, и будет на вашей улице праздник. Всё это, как бы так выразиться, в ваших же собственных интересах. А если нет… — Боровков прочистил горло и одним глотком осушил стакан с остатками чая, затем многозначительно посмотрел на Рябинина.

Тут-то Семён Афанасьевич и осознал, что стал пленником чужих фантазий.

 

III

Тем же утром, в сопровождении Боровкова, Рябинин явился на рабочее место. Это был тот же кабинет, в котором когда-то за гигантским столом восседал Мартин, но всю старую мебель заменили теперь на новую, человеческого размера. У кабинета уже столпились люди. На доктора смотрели, как на воскресшего. От начальника Рябинин узнал, что шесть из восьми комнат отданы были жильцам, а количество коек в оставшихся комнатах увеличили с двух до десяти. Операционную и процедурную, к счастью, доктору оставили.

Смирившийся с неизбежной катастрофой Рябинин не мог поверить своему счастью — к доктору, как ни странно, обращались с самыми обыденными жалобами. Горячка, ссадины и порезы, расстройство желудка, зубная боль и геморрой: со всем этим справился бы и вчерашний выпускник медицинского факультета. Рябинин, разумеется, был очень даже этому рад — если люди хотят верить в исцеление чудом, то пускай себе верят. Работа идёт, а Боровков доволен и к доктору не лезет. А если Егор Трофимович доволен, значит жизни Рябинина пока ничто не угрожает.

К несчастию Семёна Афанасьевича, находились и те, чьи запросы исполнить он никак не мог. Требовали от доктора всякого: незрячим раздобыть глаза, хромым отрастить новые ноги, а умалишенных перевоспитать и на истинный путь наставить. «Иисус я вам что ли?» - ворчал про себя Рябинин. Одна старуха, встав на колени, попросила Рябинина разобраться с окружившими её злыми духами, а местный цирюльник пожелал установить контакт с потусторонним миром, чтобы за что-то там попросить прощение у покойной своей матушки. Всем таким особенным пациентам Рябинин отвечал, что нужно время, что так это быстро не делается, но начало положено и следует только немного подождать. Врать приходилось много. Верили, пока что.

Боровков не спускал глаз с Семёна Афанасьевича. С каждым днём Егор Трофимович всё пуще и пуще наседал на доктора: он лично присутствовал на каждом приеме и что-то постоянно записывал в свою тетрадку; утром встречал Рябинина у комнаты и провожал до кабинета, а вечером наоборот; вскрывал все письма, приходившие доктору, в том числе и письма из Финляндии от сестры и матушки, а от наведывающегося порой лешего Семён Афанасьевич узнал, что краснолицый чуть ли не каждый день «гостит» у Рябинина в комнате с обысками. Доктор, который и шага теперь не мог ступить без присмотра, жалел о несостоявшемся побеге и корил себя за нерешительность. Унижения со стороны нового начальства становились всё более и более невыносимыми. Впервые тогда появилась у Рябинина мысль о побеге, но страшно было даже об этом думать. Терзаемый сомнениями Рябинин за прошедшую неделю заметно осунулся и как будто скукожился.

Спал Семён Афанасьевич мало, засыпал долго. Со слезами на глазах вспоминал он картины прошлого. О как хотел Рябинин послужить своему делу. Как счастлив был, практикуя в госпитале и рад безмерно той особой возможности, что выпала, быть может, одному только ему на всём белом свете. Как мечтал он, пользуясь своим уникальным положением, совершить какое-то важное открытие и оставить след в истории. Как боялся подвести человечество, и оттого всего себя целиком посвящал делам научным. До того он верил в свою мечту, что готов был ради неё самого себя отдать в жертву. И это не какое-то там голословное заявление, а истина. Но то самопожертвование ради идеи, и ничего оно общего не имело с мучительной смертью от рук невежественного истязателя.

С новой неделей пришли новые трудности. Те самые никуда не спешившие сущности, о которых говорил леший, столкнулись с жителями усадьбы. Столкновение это, по мнению Рябинина, было неизбежным. Никогда ещё во владениях Костровицкого не было столько живых людей, сколько их поселилось тут с приходом Марса и это обстоятельство не могло не заинтересовать незримых обитателей поместья.

Кирилл Петрович, проживавший в комнате напротив приемной Рябинина, одним прекрасным утром проснулся на люстре. Лёгкий как пёрышко, он отталкивался ногами от потолка и почти доставал до пола, но плавно возвращался обратно. Цеплялся иногда за кровать и так и болтался вверх ногами, как воздушный шарик на ярмарке. Окна в комнате держали наглухо закрытыми, чтобы Кирилл Петрович случайно не вылетел на улицу. На первом этаже, в комнате с окнами, выходящими в сад, проживал Макар Ильич с супругою и дочкой. Дочь его, под влиянием пока ещё неизвестных сил, уснула, а разбудить её не смог бы даже пушечный выстрел. Дальше по коридору проживал мелкий чиновник с тремя детьми. В младшенького кто-то вселился. Семилетний Алёша много курил, бранился и рассуждал не своим голосом о бескрайней вселенной.

Недовольство росло: хромые всё ещё не ходили, а слепые не узрели. Боровков требовал объяснений. Некоторые неожиданные обстоятельства удерживали Рябинина на плаву. Одному местному дурачку доктор дал испить целебной воды, набранной этим утром из колодца. Больному внезапно полегчало. Для второго же чудака Рябинин не сделал ничего, но тот сам каким-то чудом исцелился и долго после этого на повышенных тонах благодарил доктора.

Утром нового дня к Рябинину явились родители уснувшей девушки.

— Доктор, как же это нехорошо получается. — глухим баском проговорил Макар Ильич. — Девочка там… лежит. Время уходит, а вы…

— Присаживайтесь, прошу вас, — пригласил Рябинин. — Расскажите мне о дочери вашей.

— Лида, — заговорила, усевшись, мать девочки. — Лидочка! Девочка исключительно прекрасная, нежная, добрая.

— Верю, — сказал, как отрезал доктор. — Но не об этом я вас спрашивал. Хотелось бы услышать о причинах.

— Уснула, — печальным тоном и едва слышно сказал отец. Супруга его после этих слов взвыла и уткнулась лицом в мужнину грудь. — Жениха у ней убили, доктор. В отступ ушёл, вражина этакая, там его с отрядом таких же предателей в тиски то и взяли. Лидочка как узнала об этом, так тут же и угас у ней интерес к жизни. Не ела, не пила и сон потеряла. Была в эти дни странной до неузнаваемости. И разговаривать совсем перестала, всё только лежала у себя да рыдала. А если и выйдет из комнаты, то, может быть, только ненадолго.

— В тот роковой час была она в бреду, — дополнила рассказ мужа Надежда Львовна.

— Расскажите мне об этом подробнее, — попросил Рябинин.

— Я с ней была всю ночь. Она вскочила вдруг с кровати и всё что-то высматривала. Мне на секунду показалось, что вернулась моя дочь, что выздоровела. С такой вот живостью она запорхала по комнате, хотя днём ранее прикована была к кровати. Но Лидочка меня не видела и не слышала: смотрела она куда угодно, но не на родную мать. Рассматривала стены, потолок. Тянула к кому-то дрожащие ручки, кружилась, как в танце. Чему-то удивлялась и даже радовалась. Мы с Макаром Ильичом понять ничего не можем. За дочерью следом идём, а она всё дивится и дивится чему-то, да в ладоши хлопает.

— Помешалась, думали, — вставил свои пять копеек Макар Ильич.

— Прошло, может быть, только с четверть часа, когда пошатнулась она и припала к стене. Мы с Макаром Ильичом её тут же подхватили. А она… она, — всхлипывала Надежда Львовна.

— Лежит у меня на руках и не шелохнется даже, — договорил убитый горем отец. — Сердечко хоть и бьётся, но дочь совсем без чувств сталась. Ни на что не реагирует.

— И есть ещё кое-что, доктор, — робко поглядывая, то на Рябинина, то на мужа, сказала Надежда Львовна. — Но это вы сами должны увидеть.

Семён Афанасьевич спустился в одну из комнат, в которой, на широкой кровати, лежала уснувшая Лидия Макаровна. Доктор подошёл к девушке. Нечто похожее на сыпь четко проступало на тонкой шее. Рябинин присмотрелся повнимательнее. Это были крошечные мерцающие пятнышки. Свет от них то усиливался незначительно, то угасал целиком. Пятна не стояли на месте: медленно-медленно спускались они к грудной клетке и поднимались обратно. Ещё минут с десять простоял Рябинин как вкопанный, пытаясь осмыслить увиденное.

— Разберусь. Нужно время, — отчеканил Семён Афанасьевич, поклонился и вышел из комнаты.

В кабинете Семёна Афанасьевича поджидал мужик с охапкой сухой полыни. Он что-то объяснял Боровкову и чрезвычайно рад оказался появлению доктора.

— Это ко мне, не переживайте, — успокоил Рябинин Егора Трофимовича.

— И зачем же вам это? — спросил Боровков, когда мужик вышел из кабинета.

— Будем изгонять беса, — ответил Рябинин и ухмыльнулся при виде выражения лица Боровкова.

Семилетний Алёша сидел у окна и поигрывал полупустой пачкой сигарет, перебрасывая её из одной руки в другую.

— Это вы доктор? — обрадованно спросил Алёша грубым мужским с хрипотцой голосом. — Как думаете, есть ли жизнь на Марсе?

— Сейчас узнаем, — сказал Рябинин и жестом подозвал Боровкова. Комиссар вошёл в комнату с глиняным горшочком.

Алёша, посмеиваясь, продолжал играть пачкой сигарет, но горький запах тлеющей полыни быстро до него добрался.

— Твою же мать, — выругался Алёша и полез в окно, но отец поймал его и уложил на пол.

— Держите-держите, — одобрительно проговорил Семён Афанасьевич.

Алёша впал в истерику, бил ногами по полу и укусил папеньку за большой палец. Боровков, по указанию Рябинина, поднёс глиняный горшочек к лицу мальчика. «Отпусти, паскуда!» — кричал, пуская слюни, мокрый от пота ребёнок. Бес сдался. Пришедший в себя Алёша испугался и расплакался, а за ним разрыдались и старшие братья и отец. Рябинин глазами встретился с лешим. Тот, выглядывая из-за шторки, подмигнул Рябинину и исчез. Впечатлённый увиденным Боровков пожал руку доктору.

— Удивили, Семён Афанасьевич. Очень рад, что не ошибся в вас.

Сон к доктору, несмотря на приподнятое настроение, не вернулся.

— Бесов я встречал и раньше, — рассказывал Рябинин внимательно слушавшему лешему. — Что делать с двумя остальными, ума не приложу.

— У девушки сомнары. Сонные мошки, если по-человечески их называть. В нашем мире они подселяются к разным тварям из числа тех, что сами уснуть не способны. Девочка не спала больше трёх дней, вот они к ней и прицепились. Не трогайте её, само пройдёт.

— Само? — приятно удивился Рябинин. — Всегда бы так.

— Десять человеческих дней, может быть чуть больше. Одна с ними проблема: могут перескочить на другой уставший организм и начинай сначала. Так и вечности не хватит, чтобы изловить их.

— Изловишь, не беспокойся. Таких, как Лидия Макаровна, здесь больше нет. Что с этим бесом?

— Жирный попался, наглый и изворотливый, но от меня не ушёл.

— А с летуном что делать?

— С этим всё в порядке. Это я его проучил. Мне в этом помог один знакомый полтергейст. Пусть ещё немного полетает.

— Ты брось это, — возмутился Рябинин. — Не создавай мне проблем. И без тебя тошно.

— Гадкий он человечишка. Людей обманывает и обворовывает. Ты лучше окно в его комнате открой, вот смеху-то будет.

— И полтергейста своего забери, — не слушая лешего, продолжал говорить Рябинин. — Чтобы завтра же его здесь не было.

— Тихо, — шикнул леший и указал на стену. — Подслушивают.

Семён Афанасьевич вздрогнул, улёгся набок и укрылся одеялом. Он прокручивал в голове слова лешего о природе сонных мошек. «А что, если…» — задумался доктор. Этой ночью в голове Рябинина родилась идея.

На следующий день с удивлением обнаружил доктор, что новое его начальство знает о существовании прохода и о том, как для людей этот проход опасен. Боровков ещё в первый рабочий день выставил у дуба тех двух красногвардейцев, что сопровождали его к квартире доктора. Вечером позапрошлого дня высокий широколицый, напившись, на спор сунулся в проход, а обратно не вернулся. Второй, с выдающимся подбородком, после этого как будто приклеился к Рябинину. «Товарища верни» — повторял он, как попугай. Следовал повсюду за доктором, как тень и даже во время приемов стоял у Рябинина над душой. Боровков своего подчиненного не останавливал, а только смотрел испытующе на доктора. Из-за этого происшествия, жизнь Семёна Афанасьевича под конец второй недели превратилась в страшный сон, хотя казалось доктору, что хуже быть уже не может. К большому счастию Рябинина отважный красногвардеец решил собственноручно спасти товарища, чем сильно облегчил жизнь Семёну Афанасьевичу. Боровков прожигал доктора взглядом, но за товарищей не спрашивал, так как точно знал, что к пропаже красногвардейцев Рябинин никакого отношения не имеет.

Наступило очередное тысячное по счету утро. Работать с каждым днём становилось всё сложнее. О спасении Алёшеньки Боровков быстро позабыл и требовал от доктора новых свершений. Местные уже поговаривали о том, что чудо-доктор, совсем не чудо, а может быть даже и не доктор. Рябинин чувствовал, что конец его близок. Вот уже три дня кряду думал он о побеге. Идея, посетившая его недавно, не давала ему покоя. «Разум ваш человеческий этого не перенесёт», — пронеслись в сознании слова Мартина. «Само пройдёт», — заговорил теперь леший. — «Одна с ними проблема: могут перескочить на другой уставший организм и начинай сначала».

«А что, если собственноручно лишить себя разума?» — задался вопросом Рябинин. «Прошло, может быть, только с четверть часа, когда пошатнулась она» — прорезался в голове голос Надежды Львовны.

— Вижу, как есть всё вижу. — каким-то новым, ранее не слышимым голосом проговорил доктор.

 

IV

План Рябинина был так же прост, как и безумен. Хотел он переманить на себя сонных мошек, и, пока есть силы, добраться до прохода к заранее установленному времени. Там его, по задумке, встретит леший и перетащит тело в проход. План казался Рябинину безупречным во всех отношениях. Леший же энтузиазма не разделял, но Рябинин его не спрашивал, а только поставил перед фактом и думал больше о главных препятствиях. Первая проблема решилась задолго до сотворения плана: красногвардейцы, охранявшие дуб, отправились в бессрочный отпуск. Теперь всё упиралось в Боровкова.

— Звать-то тебя как? — поинтересовался Рябинин, изложив лешему свой гениальный план.

— Какое из семи имён тебе назвать?

— Любое, пожалуй.

— Да ты ни одного и не выговоришь. Зови меня как хочешь.

— Степан. Как тебе?

Новорождённый Степан выстрадал улыбку на морщинистом лице и испарился.

— А мне нравится, — пожав плечами, сказал Рябинин.

У приёмной этим утром произошёл стихийный митинг.

— Товарищи! — успокаивал толпу Боровков. — Уверяю вас, что волноваться не о чем.

— Он всё только обещает! — выкрикивали из толпы. — Шарлатан! К ответу докторишку!

— Ну-с, доктор. Что делать будете? — войдя в кабинет, с ехидным выражением поинтересовался Боровков.

— То же, что и всегда, — разведя руками, ответил Рябинин. — Вы, Егор Трофимович, человек рассудительный. Вы понимать должны, что зрение человеку на раз-два не вернуть. Здесь целая система.

— Я-то понимаю, — сказал Боровков, хотя не понимал ровным счетом ничего. — Но людям нужен результат. Пока я здесь, вы в безопасности, однако, что будет с вами, когда я отлучусь по своим делам?

— Вы меня покидаете? — спросил приободрившийся Рябинин.

— Не навсегда, не радуйтесь. Лишь на время. — Боровков откашлялся, выпрямился и сложил руки за спиной. — На неделе меня ждут в революционном комитете.

— И долго вас не будет?

— Дня, может быть, два.

— Пропаду я без вас.

— Не юродствуйте, Рябинин. Вам это не к лицу.

Следующие три дня напоминали сущий кошмар. Для не спавшего Рябинина, питавшегося в эти дни только кофием и сигаретами, время давно уже шло каким-то неопределённым особенным ходом. Он не различал лиц людей. Не слышал их слов. Отвечал им что-то, сам не зная, что, но чаще врал. Врать приходилось чаще обычного. Люди, как ни странно, все ещё продолжали верить. За спиной доктора хаяли, но в открытую спорить с целителем никто не решался. Семён Афанасьевич находился в таком подвешенном состоянии, что сил не оставалось даже на какие-то переживания. «Будь, что будет» — думал он.

Наступил четвертый день без сна и первый день без Боровкова. На часах без двадцати минут полдень.

— Часами пользоваться умеешь? — спросил Рябинин у Степана накануне ночью.

— Обижаете, доктор.

— Я буду у дуба к полудню. Жди меня там. С телом моим управишься? Силёнок хватит?

— Обижаете, доктор, — повторил Стёпа.

— С Богом, Степаша, — пролепетал доктор и сжал кулаки.

«Пора» — решил Рябинин. — «Сейчас, или никогда». Народу у кабинета собралось больше обычного, а может быть так только казалось Семёну Афанасьевичу. «Доктор! Доктор!» — кричали люди вслед Рябинину, но тот не обращал на них никакого внимания. Пройдя вниз по лестнице, оказался он в вестибюле и… встретился лицом к лицу с Егором Трофимовичем. Довольный Боровков всматривался в Рябинина.

— Вот те на, доктор. Вижу, что заразил вас мечтой своей. Решили сделать этот мир чуточку лучше, а? Только не стоит так над собой издеваться. Вам бы поспать.

— Да, — только это и смог из себя выдавить Семён Афанасьевич. Он, кажется, и без мошек готов был уснуть в любой момент.

— А я, как видите, вернулся пораньше. Задерживать меня, собсна, не стали.

— Очень рад. Но вы не против, если отлучусь я, на минуточку. Спасибо.

— Да погодите вы, доктор. — Боровков придержал Рябинина. — Я к вам с хорошими новостями. Мне велели доставить вас в медицинский отдел ревкома. Будете, так сказать, делиться опытом.

«Добегался», — подумал Рябинин. — «Весь план коту под хвост»

— Я поделюсь. Я обязательно поделюсь, — улыбнувшись, сказал доктор. — Но, товарищ, мне на минуточку.

— Постойте-ка. — Боровков вновь остановил Рябинина. Он подозвал к себе двух красногвардейцев, внешне мало чем отличавшихся от тех двух, пропавших без вести. — Знакомьтесь, доктор. Эти двое теперь ни на шаг от вас не отойдут. Я обдумывал, как бы сказать, ту ситуацию, которую нам, м-м-м, пришлось пережить. Ваша безопасность, Семён Афанасьевич, для меня превыше всего. Бойцы! — выкрикнул Боровков, — Марш в столовую, и чтобы через пятнадцать минут были в строю.

— Так точно! — ответили красногвардейцы и ровным шагом потопали в большой зал.

— Всё для вас! — воскликнул Боровков и потрепал доктора по голове. — Не вижу радости.

— Устал, понимаете ли. Сами видите. Рад, очень, но мне бы отойти.

— А-а, отойти. Да, идите конечно.

— Спасибо, — чуть ли не шепотом сказал Рябинин и потопал к покоям Лидии Макаровны.

— Семён Афанасьевич! — позвал Боровков.

— Да-да, — вежливо откликнулся Рябинин и обернулся.

— А вы куда, собсна, путь держите?

— Как… — растерялся было доктор. — Девочку проведать…

— Проведать? Я с вами-с. Душа у меня, понимаете ли, болит за несчастную.

— Рады будем, товарищ. Рады. Честь окажите.

Дремавшая Надежда Львовна от такого неожиданного визита опешила и не вымолвила ни слова. Доктор не находил в себе сил для расстройства. Он не отдавал отчета своим действиям и не способен был здраво мыслить. Закончить бы это представление от греха подальше, но второго такого шанса, по всей видимости, не выпадет уже никогда. «Душит меня, демон» — размышлял Семён Афанасьевич, — «Приставил ко мне цербера. Но я так просто не сдамся». Рябинин подошёл к кровати, навис над девушкой и застыл. К неописуемому его ужасу, ничего не происходило.

— Доктор заработался. — Боровков, краснея, начал оправдываться перед Надеждой Львовной.

О, как глупо выглядел Семён Афанасьевич в этот момент, а от накатившей обиды чуть было не заплакал. Но, когда Боровков уже схватил доктора за рукав, какая-то необъяснимая сила ударила Рябинина по голове. Доктор выпрямился резко и что-то бессвязно прокряхтел. В глазах у него потемнело, как будто смотрел он теперь на мир через темное стеклышко. «Получилось», — сказал Семён Афанасьевич, сам не зная, к кому обращаясь.

Лида открыла глаза. Надежда Львовна пронзительно закричала и бросилась к дочери. Егор Трофимович, с глазами по пять копеек, засуетился и побежал за Макаром Ильичом. Рябинин молча откланялся, как мог, и юркнул в дверной проем.

Добраться бы теперь до прохода. Рябинин петлял по коридорам усадьбы, которых не мог узнать, пытаясь как можно скорее выбраться в сад. Как снег в безветренный зимний день, с потолка на пол мягко падала блестящая пыльца. Задрав голову, шёл Рябинин зигзагом, ловя пыльцу руками и с интересом её разглядывая. Увидел он и мохнатый лишайник, проросший там же, на потолке, и чем дальше он проходил, тем гуще становился лишайник и разрастался он по стенам, спускаясь к низу. Бесконечная вереница светлячков кружила над доктором, следовала за ним и заразительно хихикала. «А-а-а-а» — сладостно протягивали они десятками чистых голосов. «Ангелы» — думал Рябинин.

Когда вышел доктор на задний двор, то обомлел от увиденного. Изменился сад до неузнаваемости: вместо черной земли и сухих листьев — высокая ходившая волнами изумрудная шелковистая трава; вместо серого утреннего неба — густо усыпанное звездами ночное полотно; вместо уродливого погибшего дуба — сказочное золотое древо с пышно цветущей шапкой листьев из сине-алого пламени. Где-то среди звезд проплыло, махнув хвостом, космическое существо. Оно издало короткий глухой зов, сперва едва слышимый, но превратившийся в звонкий крик, от которого задрожали стекла в окнах усадьбы. Такими же короткими, но более высокими выкриками, ответили ему плывшие костяком вслед за ним детеныши. «Она была в бреду. Теперь в бреду и я» — не отрывая глаз от неба, сказал доктор. — «И пусть глаза мне лгут, и пусть всё только сон. Я этого, быть может, только и желал».

Простояв так с полминуты, Семён Афанасьевич, хоть и покачиваясь из стороны в сторону, но всё же весьма решительными шагами пошёл на манящий живительный свет волшебного дуба, как затерявшийся в туманной ночи корабль, взявший курс на спасительный свет маяка. Барабаны били в такт шагам; скрипка заглушала тяжелое дыхание, а контрабас перебивал отчаянный стон терявшего сознание и еле удерживавшегося на ногах Рябинина. Чем больше пройдено пути, тем громче музыка. Тысячный хор слился с неистовствующим оркестром, когда добрался Рябинин до прохода.

— ВР-Ё-Ё-Ё-Ё-ШЬ! — исступленный вопль раненого зверя пронёсся по всему саду. Музыка стихла, всё вокруг притаилось. Слыша только своё сердцебиение, Рябинин обернулся. В дверях усадьбы стоял Боровков. Он тяжело дышал и смотрел на доктора исподлобья. Комиссар, не справляясь с чувствами, не смел двинуться с места.

— Простите! — как мог громко выкрикнул Семён Афанасьевич, — Но между вашей мечтой и своей я выберу вторую.

— Я тебе покажу, — пригрозил Егор Трофимович и обнажил наган.

Доктор и хотел бы может испугаться, но размяк и отдался свободному падению. Пуля просвистела над головой. Крепкие Степановы руки обхватили Рябинина за плечи и потянули его на себя. Как собака, сорвавшаяся с цепи, полетел Боровков на предателя. За секундочку до расставания с бренным миром, почувствовал Семён Афанасьевич, что достиг своей цели и добрался до прохода. Знал он об этом наверняка, чувствовал всем своим телом. Чувствовал то, чего никогда раньше не знал и никогда бы не смог описать эти ощущения. Тепло, невесомость, нахлынувшее вдруг счастье, ясность ума, безмятежность и смирение: всё это перемешалось в наивысшее новое чувство и разом овладело Рябининым. В спине кольнуло что-то, но доктор этому никакого значения не придал. Подбежавший Боровков схватил Рябинина за штанину. Он потащил его обратно, но безуспешно. Степан оказался сильнее. С нахлынувшей нечеловеческой яростью вновь рванул Егор Трофимович, но остался с одним ботинком в руках и повалился на пятую точку.

 

V

Профессор Эрих Штальдер, не желая вставать с кровати, нежился в лучах утреннего солнца, прислушиваясь к доносившемуся из открытого окна щебету певчих птичек. Боль в правой ноге совсем его измучила. Ночью от этого он почти не спал, и хотел бы может уснуть сейчас, и проспать, чего доброго, до обеда, но боль в ноге всё никак не унималась, а сон, и без того тяжелый и тревожный, всё равно уже безвозвратно улетучился, потому не вылезал профессор из-под одеяла из одного лишь принципа.

Никогда не забудет профессор Штальдер той кровавой картины, что стояла у него пред глазами весь последний год. Под флагом Красного Креста прошёл он по линии Западного фронта: чудом пережил бойню Нивеля; проработал старшим хирургом в полевом госпитале при Пашендейле; после служил в тыловых больницах Франции, обучая молодых хирургов тонкостям ремесла и особенностям фронтовой медицины; затем спасал людские жизни во время отчаянного весеннего наступления, но пострадал от артиллерийского обстрела; отлёживался несколько недель во Франции, залечивая раненую ногу, а далее отправился домой в Швейцарию, с парочкой крестов на груди и свежим шрамом на ноге, тянувшимся от бедра до колена. Глубокое и болезненное впечатление оставила война в старческом сердце профессора.

Разочаровавшийся в людях Штальдер совсем было поник и сошёл с протоптанной жизненной тропы. Теперь куда более интересовали его иные направления. Увлекшись потусторонним весной семнадцатого, он, отправившись на войну, взял вынужденный перерыв в знакомстве с невиданной им ранее наукой. По возвращении же в Швейцарию, решил профессор Штальдер посвятить себя всему новому: мистическому, неразгаданному и таинственному. Так и не женившийся и не заимевший наследников профессор любезно предоставил свой фамильный особняк пришельцам и был тому рад несказанно. С головой погрузился он в новейшие исследования, не выходя при этом из собственного дома.

В дверь постучали, на пороге комнаты показался лакей.

— Доброе утро, господин Штальдер. — Профессор молча кивнул в ответ. — Смею доложить, что ранее этим утром к вам пожаловал господин Рябинин.

— Что же ты меня раньше не разбудил! — запищал Штальдер. — Чего ты стоишь, не в пижаме же мне гостя встречать. Неси брюки, рубашку, ну! И трость не забудь.

С завидной живостью домчался профессор до спальни Рябинина. У дверей его ожидал Мартин в бордовой тоге. «Осторожнее с ним» — предупредил минотавр. «Я всё понимаю» — прошептал Штальдер. — «Пройдемте». Первым к Рябинину вошёл Штальдер, вслед за ним протиснулся Мартин. Угловая комната, отданная гостю, была большой и светлой. Роскошная кровать стояла у окна, а на кровати лежал с задумчивым видом Рябинин. Семён Афанасьевич, увидев Мартина, приподнялся, вскинул руки и широко улыбнулся.

— Друг мой! — воскликнул он. — Как рад я видеть вас.

— Взаимно, коллега, — спокойно сказал Мартин. — Вот, познакомьтесь — это профессор Эрих Штальдер, хозяин этого прекрасного особняка. Отныне, с позволения профессора, мы будем работать в этих стенах. По-русски он не говорит, но я переведу вам его слова.

— Как вы себя чувствуете? — спросил Штальдер.

— Благодарен вам, за столь радушный приём. Место здесь действительно замечательное, — ответил Рябинин, дождавшись перевода от минотавра. — Что до состояния моего, то скажу, как есть — я будто заново родился, профессор. Никогда ещё я не чувствовал себя так хорошо, как сейчас.

— Вас, кажется, при побеге подстрелили, — сказал Штальдер и указал на деревянное кресло на колёсах, стоявшее у изножья кровати. — Вы не видите в этом проблемы?

— Пуля попала в спину, да, но это пустяки. Поверьте мне, пустяки. Это никак не помешает моей работе.

— Понимаю. Это очень похвально. Ваше стремление к действию вдохновляет. Я и сам, как видите, испытываю некоторые трудности. — Штальдер указал на свою трость. — Но вы, насколько мне известно, потеряли сон. И не так, как теряем его мы, старики, а окончательно и безвозвратно, фантастически. Физические ограничения ничто, но если дело касается мозга… Сколько вы уже не спите?

— Три дня. Как бежал, так с того дня и не сплю.

— И вы совсем не боитесь последствий?

— Не боюсь! Этого точно не боюсь. Смерть в заточении — вот, что меня по-настоящему пугает. Не запирайте моё тело в комнате этой, прошу вас. Позвольте вернуться к своим прямым обязанностям. Взгляните же на меня. Похож я на больного?

— Нет, вы совсем не похожи, — сказал Штальдер и приветливо улыбнулся.

— Тогда всё в воле вашей.

— Что же, я действительно не вижу причин вас здесь держать. — рассудил профессор. — Что думаете по этому поводу, коллега? Согласны со мной? — обратился он к минотавру.

— Вполне, — подтвердил Мартин.

— Есть же справедливость в этом мире! — выкрикнул Рябинин.

— Мы вас оставим ненадолго. — Мартин обратился к Рябинину. — Нам с профессором нужно кое-что обсудить.

— Случай интереснейший, — закрыв за собой дверь, негромко сказал Штальдер. — Он думает, что бежал из России три дня назад. Но этого никак не может быть. Сколько времени прошло с побега?

— Семь месяцев.

— Невероятно. И он этого не понимает?

— Не понимает.

— И не спит он уже семь месяцев?

— Всё так, профессор.

— Поразительно. Ведь это всё меняет. Для человека, не спавшего семь месяцев, он выглядит просто потрясающе. Но можете ли вы сказать, что именно так повлияло на доктора? Неужели сомнары?

— Сомнары здесь не при чем. Девушка, носившая сомнаров до Рябинина, пробыла под властью оных многим дольше доктора, но никаких помутнений рассудка у неё я не заметил. Имею основания полагать, что всё дело во влиянии прохода на человеческий организм. Рябинин очутился в междумирье до того, как целиком лишился чувств.

— Значит, план его в совершенстве не сработал. Но он провёл в междумирье не больше секунды, может быть три, но не суть. Он упал без сил, его тащили. И подстрелили вдобавок. Долго ли он мог протянуть? Неужели какая-то секунда нанесла такой непоправимый ущерб здоровью?

— Всё так, профессор. Всё так. Он прекрасно помнит всю свою жизнь, сохранил острый ум и не растерял приобретённых знаний. Путается только в настоящем. Добавлю, что хоть Рябинин в этом и не признаётся, но он продолжает видеть то, чего видеть не должен.

— В голове не укладывается. Стоило ли допускать его до работы? Не поспешил ли я с решением?

— Скрывать не стану — я в восторге от этой идеи. Смелая выходка Семёна Афанасьевича позволит нам под другим углом взглянуть на жизнь и поможет раздвинуть границы в тех областях, в сторону которых мы и смотреть боялись. Если будем держать Рябинина подле себя, то сможем наблюдать за ним днями напролёт, не отрываясь от своих забот. Представьте, сколько нового мы узнаем. Это своего рода прорыв. Семён Афанасьевич, поступком своим, сделал больше, чем все мы за последние тридцать лет. Он приблизил нас к великим открытиям, способным изменить жизнь и нашего мира и вашего.

— Выходит, что доктор неосознанно отдал себя в жертву науке.

— Вы правы, профессор, — качнув мохнатой головой, сказал Мартин. — Впрочем, об этом он всегда и мечтал.

* * *

Если бы кто спросил у Рябинина в эту минуту, что есть счастье, то с гордостью бы заявил он: «Вот оно. Всё, что вокруг меня, то и есть моё счастье».

— Пришёл навестить меня? Спаситель мой. — Рябинин обратился к сидевшему на подоконнике Степану.

— Спаситель ли? — спросил Стёпа, не глядя на доктора.

— Как же иначе? Самый, что ни на есть, спаситель.

— А может быть я тебя и погубил.

— Окстись, Стёпа. — Рябинин хлопнул себя по ноге. — Это мучитель мой, будь он проклят. Подстрелил, зараза меткая.

— Не про ноги я, а про это. — Стёпа несколько раз стукнул пальцем себе по лбу. — Рановато я тебя потащил.

Рябинин лешего не понял.

— Это Боровков всё… Это он… Да если бы… И как-то так… — бессвязно залепетал Семён Афанасьевич, но опомнился. — А тебе не надобно ли быть у Костровицкого? Духов гнать к проходу.

— Давно уже всё сделано. Духов в усадьбе не осталось, проход закрыт.

— Быстро же ты управился, и трёх дней не прошло. А ты про месяц говорил.

Стёпа посмотрел на Рябинина, как на ребёнка.

— Догадываешься ли ты, о чем там за дверью беседует Мартин с профессоришкой? — спросил леший.

— Не имею ни малейшего представления, а Мартин уже здесь? Чего же он не заходит?

— Зайдёт, обязательно зайдёт. И я загляну, а пока бывай.

— Погоди, а какой сегодня день недели?

— Воскресенье.

— Воскресенье, — повторил засиявший от счастья Рябинин. — Значит, завтра понедельник. Подходящий день для новой жизни.

На рыхлом лице лешего в тяжелых муках родилось нечто такое, что даже гримасой назвать было сложно.

— Не обязательно каждый раз корчить рожи, — оскорбился Рябинин.

— Это я так улыбаюсь. Никогда не умел этого сделать, — сказал Стёпа, и был таков.

Семён Афанасьевич закинул руки за голову и глупенько ухмыльнулся. Он уже забыл о Стёпе, забыл о Мартине и никогда бы не вспомнил, кто такой Эрих Штальдер. Рябинин не слышал пения птиц и не видел майского солнца. За окном вечная глухая ночь. Доктор лежал в полумраке и разглядывал паривших под потолком светлячков. Убаюканный пением ангелочков, Семён Афанасьевич лежал неподвижно. Не смыкая стеклянных глаз своих, весь он ушёл в себя и, в конце концов, позабыл и о надвигающемся понедельнике.