Когда два человека любят друг друга, из искры их любви, трепетной и нежной, вспыхивает новый мир – Междунамье. Сотканный из их грёз, переплетённый с их самыми потаёнными страхами и полный их истинных и воплощённых желаний. Мир, где чистая любовь двух людей может обрести новую жизнь. Ведь любовь двух людей – самая сильная…

Фэй стошнило. Прямо на детскую книжку. Прямо на строчки про любовь.

Она склонилась над столом со слипшимися от пота волосами, подавляя новый приступ.

- Господи, пожалуйста, я больше не буду пить. Хва-а-атит.

Господь услышал. И, как и полагается Господу, вместо того, что хочешь, дал лишь возможность себя проявить. Фэй вывернуло ещё раз. Больше прежнего.

Мысли путались. Что этот лис дал ей? «Ласку севера»? Самое ласковое пойло северных королевств? Никакого похмелья?

Хотя да, похмелья не будет, когда все внутренности выйдут наружу.

Новая волна накатила внезапно – Фэй не успела добраться до заприметившей вазы. Её скрючило, вывернуло, снова скрючило. Будто желудок засасывал кишки для самого мощного залпа.

Но каким бы ни был этот залп – а Фэй верила, что он будет колоссальным – Фэй его не застала. Потому что села на край кровати. Потому что почувствовала, что очень устала. Потому что самая мягкая на свете подушка подкралась под голову. Потому что Фэй отключилась.

 

Утром Фэй мечтала о соловьях. Или петухах. Или ком-то тише матери.

«Никакого похмелья» напоминало о себе, и каждая сентенция мамы с треском раскалывала и без того раскалывающуюся голову.

Фэй не дали закрыться подушкой – резко отняли; не дали укутаться в одеяла – без жалости стянули; и только когда щедро и по-матерински «умыли» ведром очень-очень ледяной воды Фэй открыла глаза.

Свет мучал, звук мучал, вкус застоявшейся в горле рвоты мучал. Обычное утро Фэй после обычной ночной попойки Фэй. Где под маской белопёрой совы, предаваясь картёжничеству, запивонам и развязному сексу, скрывалась не просто девушка, а единственная принцесса королевства Дюран – Фэйлиан Лилианна Дюран.

Дальше всё шло как по давно потрёпанному сценарию. Слуги оттирали столы и пол, меняли постельное бельё. Служанки, придерживая принцессу, которая с трудом держала себя сама, вычищали застоявшуюся грязь на изгибах тела и кончиках пальцев. А мать орала: на тех, на других, на Фэй – в основном, на Фэй.

Иногда Фэй казалось, что матушка унаследовала черты и интонации погибшего отца. Она кричала так же громко, хватала запястья с такой же суровостью, хмурилась его морщинами и даже пристрастилась к охоте, которую раньше ненавидела.

Служанки закончили обтирать принцессу, и лёгкая прохлада, заигрывающая с мурашками на коже, приятно освежила. Боль в голове стала отдавать слабым гулом.

- А это что? – в руках служанок Фэй увидела стройное платье с серебристым кантом.

Мать не удостоила дочь ответами. Фэй не удостоила мать понимающим лицом.

Пока служанки не подсказали, что вчера приехавший принц Хальдора уже ждёт в зале приёмов, Фэй и не вспомнила причину ночной попойки. Точно, очередной принц. Сейчас бы выпить.

Очень-очень много выпить…

- Я это не надену.

Служанки развернули платье, и Фэй поняла, что это не платье. Если это платье, а не две полоски тонкой ткани, скреплённые паутинкой нитей в декольте, то у шлюх и куртизанок – наряды императриц.

- Я это не надену!

Мать по-злому нахмурилась.

 

Громко объявив имена и статусы, слуги в чёрных сюртуках распахнули двери зала приёмов. Матушка и Фэй прошли внутрь.

- Король Абрахам Хальдор и его сын, наследный принц, Альхал Хальдор! – слуги представили гостей.

Грузный мужчина поднялся из-за стола. Его сын поднялся следом. И судя по хищной улыбке Абрахама, обращенной к Фэй, что-то где-то тоже поднялось.

- Ваша дочь обворожительна в этом платье.

«Ещё бы на мне платье было».

Фэй улыбнулась так широко, что пришлось зажмуриться. Хотя, по правде, она просто не хотела видеть, как король следовал манерам и слюнявил ей ладонь. И даже вытереться не обо что.

После слюнявого этикета все сели за стол. По изрядно измятому сценарию семейства Дюран сейчас матушке предписывалось улыбаться. Очень много улыбаться. Господь свидетель, столько она не улыбалась никогда. Она даже смеялась! А Абрахам даже не шутил!

Очередной план матушки, идущий полным ходом. Фэй наскучило считать, сколько раз Абрахам украдкой посмотрит на её грудь, и она перевела взгляд на будущего мужа, который, кажется, изучал стену сбоку – настолько ему было интересно.

Альхал был красив. Короткие чёрные волосы, мозолистые руки, и, о Боги, какая шея. Кадык не выпирает, не проваливается; впадины у основания ровно такие как надо - фактурные. И строгие линии челюсти, и лёгкая щетина. Фэй была готова поверить, что дыхание, сорванное с губ Альхала, по похабно-книжному опаляло.

Пока не поняла, что все эти изгибы уже когда-то видела. И этот цвет кожи, отливающий каплями пота в свете масляных ламп. Даже не когда-то, а вчера. И эти руки, которые вечером сжимали её запястья и бёдра. И горячие пальцы…

Фэй поняла, что Альхал не просто смотрит в стену - он не смотрит на неё. Вот значит как.

Напялив благовидную улыбку послушной дочери, которой она уже давно не была и которой вряд ли когда-то будет, она обратилась к маме никак иначе чем «Ма-а-амочка». И не стесняясь трепетно он-тот-самить, попросила остаться с принцем наедине. Ведь бабочки в животе – образ вовсе не жуткий, а романтический.

Матушка впервые за последние месяцы улыбнулась дочери.

- Абрахам, давайте дадим детям поворковать. Я покажу вам сады.

Альхал, кажется, занервничал.

- С удовольствием! Альхал, не шуми слишком сильно до брака. – Абрахам чему-то рассмеялся и ушёл с матушкой под руку.

Молчание и тишина сгустились. Фэй выждала достаточно, чтобы наконец сказать:

- Ну здравствуй, лис. Никакого похмелья, да?

- Меня обманули.

- Я раза три богу душу отдала. Или четыре. Ты мне должен.

Альхал, которому больше не надо было держать осанку, рухнул лбом на стол:

- Ты каждую ночь богу душу отдаёшь, я столько долгов не выплачу.

- Почему за все два года я не догадалась, что лис появляется только с Хальдором? Без маски тебе, кстати, лучше. Но нос… нос я видела другим.

Альхал поднял голову, хотел что-то сказать, но передумал.

- Знаешь, что будет дальше? – спросила Фэй.

- Дипломатический брак. Дипломатические дети.

- Для Хальдора. Но Дюран получит ещё кое-что. Междунамье.

- Без любви между нами? – пробубнил Альхал.

- Мама и её придворные маги нашли другое чувство - возбуждение. Поэтому я в этом. - Фэй потянула складки полупрозрачной ткани. - Вот что будет дальше. Нас с тобой сведут. Наше Междунамье откроют. Превратят его в огромную шахту. Заберут каждый камень, срубят каждое дерево. И потом дипломатический брак закончится. И я снова буду сидеть перед кем-то в чём-то таком же. Ты мой седьмой муж.

- Душещипательно.

- Я хочу, чтобы ты мне помог. Мне нужно дойти до конца Междунамья. Поможешь, мы в расчёте.

Альхал выпрямился, постучал ладонями по щекам.

- И что там?

Фэй обрадовалась, что смогла привлечь внимание.

- По словам первой и единственной исследовательницы Междунамья, там исполнитель желаний.

Несколько месяцев назад, когда Фэй вернулась с очередной тренировки, на середине стола аккуратно, ровно по центру и безумно параллельно краям лежала книга в золотом переплёте.

Никто не знал, откуда она взялась, кто такая Карин, чей узловатый почерк украшал форзац, и правда ли была написана внутри. Но Карин писала так чувственно, так явно и так зримо, что одна лишь Фэй не сомневалась в её правоте.

Карин писала о многом: о Междунамье, его форме, рельефе и краях. О том, как в Междунамьях учеников заметила, что его границы вырисовываются в отчётливую форму. Вход всегда был на пересечении скрещённых линий. Линии бежали в разные стороны, отдаляясь друг от друга, пока в какой-то момент, не нарушая строгую прямоту, не сближались вновь - в точке, где возвышался выход.

За странную форму Карин назвала Междунамье «лепестком», а средоточие мира, царство исполнителя желаний – «цветоложе». Карин не писала, кем был исполнитель желаний, живущий в золотых садах под малахитовыми небесами, но сказала, что благодаря нему стала поистине свободной.

- Ты ей веришь? – Альхал выглядел задумчивым.

- Да! – Фэй даже не думала. – Да. Она написала всё так, как… как я сама бы написала. Порядок слов, горки тире – сложно сказать, они будто мои.

- Совсем не странно.

- Думаю, она – моя родственница. Прабабка может?

- Или белочка.

- Давай серьёзнее. - Фэй сжала руки на груди; не чтобы насупиться, но чтобы немного согреться.

- Совушка, я серьёзен. Ты хочешь убедить меня, что Междунамье – радужный мирок единорогов – откроется не через чистую любовь, а через секс? И в каком-то его конце, хотя ни одна легенда не упоминает конец, сидит, ну скажем, замшелый старик, достаточно безумный, чтобы исполнять желания, не требуя наши души? И это ты узнала в мистической книжке из ниоткуда, написанной женщиной, которой нет.

Фэй прикинула с чем готова согласиться и покивала. Альхал ответил выразительным взглядом.

- Поэтому я прошу довериться. Как сделала я, мистер-«никакого похмелья не будет». Есть шанс, что я стану свободной. Ты знаешь, как я этого хочу? Я не хочу сидеть наряженной куклой перед принцами, у которых всего две извилины - и те в яйцах. Можешь не верить в старика, но помоги пройти лес страхов. Я одна не могу. - Фэй увидела его смятение. - К тому же, ты тоже сможешь загадать желание. Честно же.

Альхал поворчал, похмыкал раз двадцать, нервно побарабанил пальцами. Фэй не выдержала:

- Ну?

- Ну, если старикан всё же существует, а я поверну перед ним, на меня пальцами тыкать будут.

- Я всех подговорю, - Фэй закивала.

- Ладно, твоя взяла. Попробуем поверить в щедрого всемогущего старика, дорога к которому лежит через секс.

 

В Междунамье они попали странно.

Не так странно, что их туда доставил крабный кучер Джо на двойке больших крабов – любимый гость пьяных снов Фэй – кстати, классный мужик, который иногда (чаще, чем иногда) изменяет крабам с огромным диким гусём, потому что Джо всегда хотел летать, а крабы сердятся, когда их просят отрастить на панцире крылья – говорят, не эстетично будет.

Они попали в Междунамье по-другому странно. Проход в комнате с резонаторами просто открылся.

Что за комната с резонаторами? Два пролёта, два прохода, два коридора, два этажа, подождать пока Фэй переоденется в белую рубашку и облегающие штаны - и вот вы там.

Круглая комната на первом этаже, поросшая деревьями. Широкие кроны подпирают каменный потолок, в воздухе пахнет тимьяном. Деревья - резонаторы - ровным кругом обступают алтарь, укрытый звериным мехом. По задумке мамы здесь предаются всевозможным порокам и, сплетая стоны в унисон, заставляют искорку Междунамья разгораться, раздуваться и разрываться.

Распустив шнуровку на груди достаточно, чтобы воображение разфантазировалось, Фэй игриво поманила Альхала пальцем.

Он не подошёл сразу. Он заминался. Ей всегда нравилось, что Альхал заминался. Ещё когда его лицо украшала лисья мордочка. Альхал колебался, решался, боролся. Лисёнок желал. Момент неуверенности не длился долго, но Фэй искренне наслаждалась.

А затем кто-то просто чиркнул пространственным кресалом. Искра – полоска – трещинка – прореха. В комнату из парящего бесформенного пятна полился розоватый свет ласкового закатного неба.

- Уже? – удивилась Фэй. – Вчера ты не был так быстр.

Альхал, застывший с полуспущенными штанами, оценил искромётную шутку Фэй лицом, не выражающим ничего.

Так странно они и попали в Междунамье. Позади осталось слабое мерцание резонаторов, неутоленное возбуждение и до нестерпимости горьковатый запах тимьяна.

- Похоже, резонаторы стали сильнее. – Фэй осмотрела луга из розовой ваты, уходящие в горизонт и за него, и двинулась вперёд по зажатой между ними тропке. – Ну, нам же лучше.

- Почему тут всё розовое? – Альхал морщился.

- Кто-то просто зефиринка-единороженька в душе, - ехидно ответила Фэй.

Если лицо Альхала и хотела тронуть улыбка, то в гости она не пришла и письма о встрече не оставила.

- Сколько идти до твоего конца?

- Земли грёз и земли страхов. «Лепесток» делится на две части. Мы в землях грёз.

- Да у нас тут вторая исследовательница Междунамья. Карин стоит побеспокоиться о своём хлебе.

- Я не исследую его. Я просто бегу насквозь и никак не прибегу. – Фэй сказала это грустнее, чем рассчитывала. – Но сегодня всё изменится. Мы всё изменим.

 

Земли грёз и блаженств тянулись и тянулись, будто охвостье ложки мёда – приторно и долго. Облачка из сладкой ваты сгущались в кучки, долины с крутыми спусками уходили в закат, а закат и вовсе никуда не уходил: лишь окрашивал лица в румянец.

Бисквитные горы, пришедшие к краю запада – они пришли и сели, да-да, с протяжным грохотом и громом - с лесенкой слоёв влажной начинки и мягкими шапками, засыпанными шоколадной крошкой с туч вдалеке, стали первыми грёзами. Междунамье больше не молчало.

На дорогу выбежал мальчик. Босой, как и полагается мальчику, чумазый, разлохмаченный, с огромной ложкой.

- Папочка, я съем их. Я съем их все!

Папочка – омолодевший, но ещё не король Абрахам – усадил сына на плечи. И заливаясь смехом понёсся к горам.

- Мы! Мы съедим!

Фэй глянула на Альхала – не того маленького, которых хохотал, улетая на папочке прочь, а повзрослевшего, который по-доброму улыбался вслед. Альхал заметил её взгляд не сразу.

- Тогда я верил, что сладкие горы существуют. И что обязательно их найду. Я уже и забыл про это.

- Маленький ты – просто обворожителен.

- Маленький я очень старался не мыться.

- И вот обворожительности стало меньше.

Альхал усмехнулся и кинул последний взгляд на счастливого маленького себя.

Солнце всё никак не опускалось, дорога, испетляв всеми углами, всё никак не заканчивалась, а Альхал шаг за шагом фырчал всё сильнее. Фэй умалчивала, что земли грёз огромны, и в них поместится десяток другой земель страхов, и бодро шагала вперёд. Пока земля не задрожала.

Нет, она задрожала вовсе не потому, что Альхал рухнул на задницу, чтобы перевести дух. Она тряслась, вздымая пыль с обочин, потому что что-то колоссальное отбивало на ней чечётку. Причём в сторону Фэй с Альхалом, из которых первая решила, что стоит сойти с дороги, а второй - что пусть сбивают.

Сначала издалека донеслось клацанье, потом мерный стрёкот, и наконец хохот. Раскатистый, безумный, громкий, будто с четырёх лёгких сразу:

- Прочь с дороги, хулиганы!

Фэй по-детски засияла.

- Джо! – замахала пыльной буре. – Это я! Джо-о!

- Тот самый? – Альхал, видимо, начал припоминать её полусонные байки.

Двойка огромных, танцующих бочком крабов остановилась перед Фэй, и почтительно её обойдя, оставляя на мягких лугах провалины от высоких ног, уставилась умными глазками.

- Щёлк-щёлк, - будто сказали клешни.

- Щёлк-щёлк, - застучали другие.

- А-а, хватит болтать. – Из гнезда на одном из панцирей показался широкий мужик с пышнючими усами. – Хулиганка, сюда!

Он постучал очень вытянутой подзорной трубой по панцирю, и краб-перевозчик опустил кулак.

- Идём! – махнула Фэй Альхалу.

Вскарабкавшись по пупырышкам-шипам-наростам, и удержав равновесие, когда клешня оторвалась от земли, они запрыгнули в гнездо. Крабы зашевелились. Пришлось схватиться за края, чтобы не свалиться.

В уютном пятачке, застеленном шкурами животных и заваленном флягами с водой и корзинами еды, стоял и хохотал Великий Крабный Кучер Джо. По легендам, заглавные буквы своих регалий Джо выиграл у демона заглавных букв и ругался, если к нему не обращались с подобающим «заглавным» уважением.

- Хулиганка!

- Джо!

Объятия!

Альхал чуть не вывалился на очередной яме, и, видимо, решив пропустить всеобщий радостный момент, скатился по стенке на покрывала. Пятая точка, как известно, устойчивее остальных.

- Как вы ими управляете? – поинтересовался Альхал.

Джо прыснул:

- А ты?! У самого два краба на запястьях, а у них даже мозгов нет!

На этом Альхал перестал интересоваться. Сжал губы в ниточку. Проверил, что налито во фляжке с водой – нет, не пиво – и отвернулся к лугам.

- Он всегда был врединой. – Фэй подсела рядом.

- А ты хулиганкой!

- Джо, куда мы едем? – крикнула она.

- Ха-ха, ясно же! Город закатов и подзорных труб!

- Это хотя бы по пути? – уточнил у Фэй Альхал.

- Здесь город всегда был один. На стыке земель. Так что очень.

- Прекрасно, - пробормотал Альхал во фляжку.

Ветер свистел и завывал. Крабы, грузно стрекоча, бежали на своих высоких ходулях по ямам и холмам, по пустым лугам. Фэй будто парила. Расправляя руки и позволяя ветру играться в волосах, Фэй чувствовала свободу.

- Это ты там?! - Альхал указал куда-то на поля.

Всадница. На чёрном скакуне. В белых сияющих доспехах. Волосы и знамёна развевались под диким ветром. Всадница неслась вперёд и воинство позади было её плащом. С оголённым клинком, отсвечивающим солнцем, она готовилась рассечь армию чернейших теней с когтями и скрюченными пальцами. Лошадь не отставала от крабов, и всадница пригибалась ниже. Фэй с тоской разглядывала своё лицо.

- Ты мечтала сражаться с тьмой? – Альхал не выдержал паузы.

- Я хочу стать генералом. Но под взором мамы могу только раздвигать ноги. Меня не допускают к военным наукам, на тренировки сбегаю тайком. И сколько пью с вами – не приближает меня к целомудренному генералу. Я лишь пьяница-проститутка.

Альхал опустил взгляд.

- Твоя мама всегда была такой?

- Нет. Она любила меня. Долго. И нежно. Со смертью отца перестала. - Фэй опустила руки, прижала колени к груди. - Девять раз. Девять раз, лис, я пыталась сбежать. Она всегда меня находила. Я будто застряла в аду. Я не знаю, что…

Но закончить не успела. Великий Джо гремящим басом завёл свою знаменитую похабную песню, которую всегда пел в пути. С преступным количеством куплетов, растянутыми припевами и рефренным поминанием главной героини – шлюхи Нимфеи.

Думать о чём-то другом стало невозможно. Её красные разорванные платья, злые сутенёры и развратные лорды набивали голову образами, запахами, стонами и сотнями метафор про цветок, таран и алебастровую кожу.

Но если с кровью из ушей дослушать песню до конца, а Фэй с Альхалом не дослушали, сойдя в городе чуть раньше двести сорок четвёртого куплета, то можно узнать, что Джо пел про шлюху, ставшую пиратской королевой.

 

Когда закончились розовые луга, а солнышко, ласковое-закатное, распеклось до воинственного багрянца, яркого и кричащего, показался город. Город на стыке, город дымных крыш, город закатов и подзорных труб, город Альхалов и Фэй.

Издалека казалось, что небеса втягивают город. Дымные крыши – струйки пара, тумана и облачков, просачивающиеся не через печные трубы, а через сами скаты и чешуйки черепиц – извивались и улетали высоко, растворяясь где-то там в закатном мареве.

Джо остановился у ворот и громко объявил, что проклятые крабы сломали всего его подзорные трубы! Стучать по панцирю стало дорого. Бранясь так не повторяясь, что можно было бы составить словарь, Джо утопал в город, назвав Фэй хулиганкой просто так.

Так они попрощались с Джо. Увы, с Нимфеей они не попрощались вовсе. Особо сочные припевы въелись до гробовой доски.

Город Альхалов и Фэй был городом Альхалов и Фэй. Статуи, вывески, лица в толпе – куда ни глянь они, но иные, украденные из грёз, с чуть другими чертами.

Первым их встретил Альхал-принц на белом коне. С ровным носом и бугрящимися – да-да, теми самыми, бугрящимися – мышцами. Теми бугрящимися, которых у настоящего Альхала не было. С расстегнутой рубашкой Альхал-принц предлагал всем девушкам города руку, сердце и беззаботное будущее в лучах заката. Надо ли упоминать его длинные развевающиеся волосы?

Фэй даже не старалась не смеяться.

- Каждый мальчик мечтал стать принцем на белом коне. – Альхал незлобно насупился.

- Тебе не идут длинные волосы. – Фэй закачала головой. - Не-ет. Не идут.

К Альхалу-принцу подошла Фэй-дева в беде. Нежная, робенькая, от смущения сжимающая складки платья. В крестьянском платочке.

- О великий принц, прошу, помогите. Мне очень нужен крепкий сильный… меч.

Фэй, которая не дева в беде, распунцовелась, но не от заката. Альхал с улыбочкой наклонился ближе:

- Тебе не идёт этот платок. Не-ет. Не идёт.

- Не смешно.

Фэй не стала говорить, что стыдный образ девы в беде родился из взахлёб зачитанных похабных романов – основных книжек её юности. Тогда она верила, что мужчина рядом решит любые её проблемы, а мужчина-генерал ещё и протащит в армию. Довольно скоро мир сломал обе мечты.

Ничего не сказав, но закатив глаза, Фэй пошла по улочкам дальше. Чем быстрее пройдут город, тем лучше. Не надо отвлекаться.

Решила она и сразу же отвлеклась. Меч. В камне. Меч в камне!

- Я туда! – громко заявила она.

Альхал даже не успел что-то понять.

Сбоку, где дома обступали небольшую площадь, собралась толпа из Фэй. Попытка за попыткой, неудача за неудачей, Фэй за очередной Фэй. Молодые, очень молодые, взрослые, с короткими волосами, с совсем короткими волосами (когда-то Фэй думала и об этом), чуть худее, чуть толще – столько Фэй пробовали достать клинок из монолита - не получилось ни у одной.

У оригинальной и очень повторимой Фэй тоже не получилось. И пропыхтевшись, не получилось снова. Альхал успел сходить в соседнюю лавку, прикупить ласки севера и сесть рядом, наблюдая за попытками Фэй стереть ладони о рукоять.

Фэй видела, что он улыбается, ухмыляется и пьянствует, и не была рада ничему из этого.

- Помог бы! – отчего-то крикнула она.

- Если мы вытащим меч, это значит, что я достоин или мы оба?

Лисёнок-философ. Только просыпается, но уже бубнит на полусонном. Фэй удивилась, что Альхал под маской оказался молчаливее того лисенка, которого она два года знала. Тот, когда выпивал прилично (больше одной кружки), говорил не словами, но вопросами и, Фэй не боялась признавать, целыми концепциями. Пока не доходило до постели.

- Если я достану меч из камня, и отдам его тебе, значит ли, что достойный, выбранный от меча, избрал своего достойного, который тоже достоин владеть мечом? – продолжил Альхал.

И Фэй это очень любила где-то внутри себя. Ну как внутри, в этой же толпе стояла Фэй, которая совсем не скрывала фанатизма от лисёнка-философа. Прямо сейчас она с раскрытым ртом слушала каждое его слово. Фэй-настоящая была сдержаннее.

- Дай сюда! – она выхватила бутылку из рук Альхала, чтоб всё не выпил, промочила горло, расчистила мысли и вернулась к мечу.

- Делает ли алкоголь нас достойнее? – Альхал проводил её взглядом. – Вопрос не для человека, но человечества.

Фэй достала меч. Сразу. Будто камень его вовсе не держал.

- Да, делает, - хмыкнул Альхал.

- Ха-ха! – Фэй направила клинок в дымное небо с проблесками зарева. – Я смогла!

Взвалив меч на плечо, потому что он вообще-то не лёгкий, она пошла дальше под гул и аплодисменты остальных Фэй.

Дорога, по которой она дальше и пошла, пока Альхал ковылял следом, заканчивалась высокой аркой квартала красных фонарей. В красочных домиках Альхалы и Фэй, Фэй и Альхалы, полуголые и откровенно голые, предавались любви и похоти, а за зашторенными окнами ещё и извращениям. Желание попробовать что-то новое пряталось внутри Фэй и вылезало сколько-то раз в год, но Фэй никогда не хотела узнать, воплотит ли его Междунамье.

Поэтому, честно заявив, что туда не пойдёт, Фэй свернула в переулок. Альхал спорить не стал.

Улочки петляли, площади обрастали новыми выходами, дома то стройными рядами кучковались, то отдалялись, щетинясь острыми копьями железных заборов. Так любимые Фэй круглые окна под крышей были в каждом доме, и в каждом доме она хотела бы жить.

На лужайке перед одним из таких домов за маленьким столиком сидела маленькая Фэй в смешном пышном платье. По правую руку от большого игрушечного медведя и по левую от пустого стула. Маленькая Фэй разливала чай мистеру Коричке, говоря, что мисс Блестяшка скоро придёт. Большая Фэй остановилась за воротами, рассматривая себя.

- Кто эта мисс Блестяшка? – поинтересовался Альхал.

- Не помню. Странно видеть себя такую.

- Юную?

- Прошлую. Эта я ещё не знала, что рубить медведям головы – занятие интереснее, чем поить их чаем. – Фэй осеклась. – Ты, наверное, чувствовал то же?

Альхал смочил горло.

- Те, кем мы были, и те, кем стать хотим, – всегда причиняют нам боль.

Фэй тяжело вздохнула, пошла дальше. Она не хотела видеть бывшую себя. Не хотела думать, что предала её, став той, кем никогда стать не хотела.

Альхал тоже ушёл.

А маленькая Фэй наклонилась к медвежонку:

- Коричка, тебе ведь нравится Блестяшка? Скажу её имя, но по секрету. Обещаешь молчать? Её зовут Карин.

 

Город был большим, но не бесконечным, и он закончился огромным фестивалем с цветастыми шатрами. Последний приют перед землями страхов. Яркий алый закат здесь уже сменился на почти спустившееся солнце, и фестиваль навсегда застыл в последних часах веселья.

Настоящего Альхала сразу же позвали провести кулинарное состязание. Оказывается, Альхал мечтал стать лучшим поваром во всех королевствах - признался Фэй он в этом с неохотой: мечу предпочитал нож, шлему – колпак. Совсем не мужское занятие в Хальдоре.

Он выпросил пару минут почувствовать себя гурманом-судьёй на битве выпечек, и Фэй не стала возражать. Просто отняла бутылку, указала на шатер, где будет ждать, и помахала ручкой. Несколько минут у них есть, а Фэй очень требовалось прийти в себя: маленькая она совсем не уходила из головы.

Но побыть в одиночестве ей не удалось. Шатёр не был пуст.

Там был лисёнок – Альхал в маске лиса. Перед совушкой – Фэй в маске совы. Настоящая Фэй попятилась назад и спряталась за шторкой входа. Если это грёзы или страхи, то точно не её.

- Прошу, скажи своё имя, - сказал лисёнок. – Моё сердце и голова уже твои. Не проходит и дня, чтобы я не мечтал о тебе.

- Мари, - ответила совушка.

«Мари?» – про себя хихикнула Фэй, которая не Мари.

- Прекрасное имя. – Лисёнок протянул руку. – Позволишь увидеть тебя, Мари?

Он осторожно снял белопёрую маску. Красивая девушка с безупречными носом, строгими чертами губ и глубоким взглядом - идеальная. Фэй почувствовала, как сердце забилось чаще. Мари не была похожа на Фэй, но Фэй верила, что это она. Ведь за маской совы и правилами секретности попоек, Альхал не знал ни имени Фэй, ни внешности. Она тоже воображала Альхала другим.

Лисёнок снял свою маску – и там был тот самый Альхал, настоящий. Не тот настоящий, который сейчас ругал участников, передержавших в печи тесто, а тот, который совсем не отличался от настоящего. Ни морщинкой, ни волоском.

- Я столько раз хотел их поцеловать, - лисенок провел пальцем по контуру нижней губы Мари-Фэй.

Она сделала то же, приложив ладонь к его щеке:

- И я.

Слившись в поцелуе, они растаяли, оставляя Фэй-Фэй одну. Теперь шатёр был пуст.

Альхал пришёл не сразу. На нём был чересчур высокий поварской колпак, а в руках новая ласка севера. Фэй сидела на краю кровати.

- Идём? – спросил Альхал.

Фэй посмотрела на него. Чуть пристальнее, чем хотела. Она не смотрела на шею и пальцы, на короткие волосы – на всё, что так ценила в мужчинах в моменты похоти. Она смотрела на его лицо, его нос. И вдруг подумала, может, его нос не так неплох, может, он даже идеален.

- Что? Скажешь, мне и колпак не идёт?

Фэй по-доброму улыбнулась:

- Да-да, идём.

 

Земли страхов, короткие и ощетинившиеся мрачным лесом, встречали гостей с неохотой. Розовые луга отцветали в угрюмо-серый, пышные деревья с кроной из ваты чахли до высушенных коряг, а плач, вскрики и всхлипы разносились по лощинам протяжным эхо. Солнце уже не светило, а холодный туман медленно и неизбежно подкрадывался отовсюду, прорезая сумерки.

Перед лесом Фэй остановилась, крепче схватив рукоять меча.

- Этот лес достанет самые глубокие страхи, дни, когда ты страдал больше всего. Постарайся не поддаваться. Надо просто идти.

Фэй взяла ладонь Альхала, «для надёжности». Она была тёплой, совсем противоположность её вечно-холодным пальцам, и грубой, вот тут совсем такая же. Альхал сжал её ладонь сильнее. И под своды голых деревьев они шагнули вместе.

И сразу же расстались. Ручка Альхала скукожилась, Альхал уменьшился, и маленький мальчик, которого Фэй уже видела, побежал вглубь леса.

- Папа, я не хочу! Папочка!

Огромная тень Абрахама проскользнула мимо Фэй и в пару шагов догнала мальчика. Жестоко схватила его за волосы – у Альхала прыснули слёзы - и потащила назад.

Фэй сжала рукоять. Оглянулась. Входа больше не было, только опушка-проплешина в голом лесу. На ней скулил другой мальчик над телом мужчины. Пожухлая трава под ним почернела от крови.

Абрахам выкинул сына вперед, подбросил меч к его ногам.

- Сделай это, щенок.

- Не хочу. Папа, я не хочу. – Каждый всхлип Альхала у Фэй отзывался болью.

Абрахам ударил сына по затылку, тот упал. Хныча, потянулся к мечу.

- В мире правит только жестокость. Все люди приняли её. Кончай ныть о сладких горах, тебе уже шесть. Отрасти яйца. Забери своё.

У Фэй скрутило сердце. Она посмотрела на другого мальчика, осторожно подошла к трупу. Лица - израненные, окровавленные, с выбитыми зубами и сломанной челюстью. Фэй узнала фибулу на плаще. Королевская семья Хальдора до Абрахама. Говорили, несчастный случай на охоте. Фэй поплохело.

Маленький Альхал на тонких ногах с дрожащими руками подошёл ближе, и мальчик-ровесник смотрел на него, как зверь в капкане.

- Вот так, - наставлял Абрахам. – Подними клинок. Целься в шею.

Маленький мальчик в чумазой рубахе, взлохмаченный, с кровью на щеках и огромным мечом над головой – того гляди, упадёт - пыхтел, сопел и плакал. И это всё ещё был тот очаровательный мальчик, сменивший ложку на меч, а улыбку на слёзы.

Фэй не думала, просто бросилась вперёд. Фантомный клинок упал сквозь неё, во что-то с хлюпаньем вошёл, и второй мальчик затих. Фэй обняла Альхала так крепко, как только могла. В его стеклянных глазах не осталось ничего.

- Молодец, сын. Так становятся королями.

- Ты не виноват, не виноват, - шептала Фэй.

Нижняя губа Альхала задрожала.

- Ты не убийца, сын. – Абрахам положил руку на его плечо. Фэй посмотрела на него со злобой. – Теперь ты принц. Законный наследник по крови.

- Ты не убийца, Ал. – Фэй нежно погладила его затылок. – Ты не убийца. У тебя прекрасные мечты про горы. Ты любишь готовить. И когда пьян, философствуешь. Так много и так глупо, что это нельзя не полюбить. – Фэй улыбнулась вопреки щемящему сердцу. – И Мари это полюбила.

Стеклянный взгляд вдруг стал живым.

- Фэй?

- Я здесь, - отозвалась она.

- Где здесь?

Холодный голос раздался за спиной, и, о Боги, Фэй слишком хорошо его знала. Она прижалась к Альхалу покрепче, чтобы не оборачиваться, но поняла, что обнимает утекающий в воздух дым. На опушке осталась она и её мать.

- Уйди, - тихо сказала Фэй, обнимая себя за плечи.

- Прекрати горбиться. Встань, когда с тобой разговаривают.

- Уйди.

- Ты правда думаешь, что достойна того самого? - Шесть прошлых мужей обступили Фэй. Она зажмурилась. – Ты подвела их. Твой маленький убийца не будет исключением. Ты сама всех отталкиваешь. Смеёшься над ними и их мечтами. «Мари?», - матушка передразнила насмешку Фэй.

- Уйди. Уйди.

Матушка обошла дочь, вытащила меч из её ножен и грациозно прокрутила, опуская перед лицом Фэй.

- Клинок в сердце – и я уйду.

Фэй увидела своё запуганное отражение.

- Сделай всем лучше. - У Фэй участилось дыхание. - Стань хоть раз послушной дочерью. Дай повод гордиться тобой.

- Ничтожество, - хором сказали шестеро мужей.

- Ты ведь не сказала ему? – строгий голос мамы. – Почему каждому из них ты не давала шанса? Потому что внешность важнее души, да? У некрасивых людей душа уродлива. Поэтому в этом мире все так красивы. Даже домики, какие ты любишь.

- Это мир грёз, - оправдывалась Фэй.

- И в твоих грёзах нет места некрасивым людям. Ты любишь мужчин тем сильнее, чем больше алкоголя в тебе. Но когда ты трезва, красивы вовсе не мужчины. – Мать наклонилась ближе. – И Коричка никогда не был достоин Блестяшки. Он ведь огромный волосатый медведь.

- Хватит! – Фэй схватилась за голову.

- Скажи своему убийце правду, почему он никогда не будет счастлив с тобой. Или выбери простой путь.

Матушка вложила меч в ладонь Фэй. Без жалости, без сочувствия.

Фэй направила клинок к сердцу. Один удар, и всё закончится. Она больше не будет ошибкой.

Вдох. Вдох. Вдох. Совсем забыла о выдохе.

- Ты потерялась?

Это не был голос матери – детский, любопытный, знакомый. Фэй открыла глаза, посмотрела по сторонам. Она сидела одна. Маленькая девочка с тяжёлым мечом. Рядом маленький мальчик, вымазанный в крови и грязи. Ал.

- Пойдём, - сказал он.

Фэй приняла его руку.

По голому пустому лесу они пошли вдвоём.

- Я тоже потерялся, - признался Ал. – Искал высокую девушку, смелую и бесстрашную, самую красивую в мире, с самыми тёплыми объятиями. Но она куда-то исчезла.

- Тебе она нравится?

- Она прекрасна. Её душа сияет как солнышко.

«Тебя никто никогда не полюбит, - слова мамы шипами вонзились в мозг».

Фэй посмотрела на Ала. На грязные щёки, которые хотелось протереть ладонью, на непослушные волосы, не знавшие гребня. На то, что никогда не назвала бы красивым.

- Тогда давай найдём её.

К выходу из леса они пришли не сразу. Много петляли, много болтали, по очереди звали Фэй. И когда холодный туманный лес коряг наконец их отпустил, и сквозь стволы показалось плато утёса, они побежали.

Вперёд. К просвету. От отца и матери. От мыслей, хищно прячущихся на ветвистых облезших кронах.

Альхал и Фэй выбежали обычными собой: взрослыми, печальными. Выбежали в ночь с серебристой крапинкой, бледной луной и странной приятной тишиной. Тишина не тревоги, но покоя.

На узком кончике утёса впереди плясала прореха – яркое фиолетовое пятно, выход из Междунамья. Но никто не смотрел туда. Ни Альхал, смотрящий на Фэй, ни Фэй, смотрящая на Альхала. Они всё ещё держались за руки и смотрели друг другу в глаза.

Фэй поняла, что он красив. А она трезва.

- Не отпускай, - попросила Фэй. - Я должна сказать. Я не знаю, что со мной. Часть меня хочет одного, часть – совсем другого. – Фэй обняла Альхала, положила голову ему на плечо. – Я знаю про Мари. Я не смогу дать это. Мне нужно перестать быть собой, определиться, стать целой. Это займёт время, я не знаю сколько.

- Тогда позволишь быть с тобой всё это время? Быть тем, кто утром принесёт сладчайшую шарлотку с сахарной пудрой и палочкой корицы. Кто расскажет, какое вино подходит курице в травах. Даже если это будет недолго.

- Я хочу быть с тобой больше чем недолго. – Фэй вжалась крепче.

Она знала, что не стоит это говорить, но слова не умещались в груди. Она знала, что так ему будет больнее. Слова, дающие надежду ему, ей и их будущему. Произнесённые под тысячью звёзд. Искренние - потому острые.

- Всё в порядке, - сказал Альхал. – Я буду с тобой столько, сколько захочешь.

Фэй не видела его лица, как он не видел её. Но оба знали, что сейчас их поцелуй был бы с привкусом соли.

- Не отпускай, - попросила она.

- Я рядом.

 

Они не спешили. Лежали на траве, смотрели на скручивающийся водоворот прохода, разговаривали и пили. Руки не разжимали.

Говорили о детстве, смешных деньках, вредных привычках, невредных привычках, и хохотали. Так много и так долго, что начинал болеть живот.

Истории о прошлом сменялись упованиями о будущем. Они говорили так прямо и открыто, что никто бы не подумал, что сейчас говорят их уста, а не души.

В один момент Фэй приподнялась и, перекинув ногу, нависла над Альхалом, упёршись руками в землю. Он улыбался, глядя на неё. Сейчас их сердца связал единый ритм, и оба знали, что будет дальше.

В улыбке Альхала и ехидном прищуре, прямо там, между поднятыми уголками губ и под лукавым взглядом, Фэй увидела лисью мордочку без всякой маски. Лисёнок. Как есть лисёнок. Она столько раз хотела снять – сорвать – его маску. И у неё почти получалось, когда он нависал над ней, а время замедлялось, а она протягивала руку к носу из керамики и меха. И каждый раз она одёргивала себя, будто под маской лисёнка мог быть вовсе не лисёнок. Но он там был, всегда был.

- Вторая исследовательница Междунамья, Фэйлиан Лилианна Дюран, хочет узнать: как отличается секс в Междунамье. – Она выпрямилась, распустила шнуровку и отправила рубашку куда-то в сторону. – И для этого нет никого лучше Хальдорского принца.

Альхал колебался столько, сколько всегда. Пару её любимых секунд. А затем притянул к себе. Солёным поцелуй уже не был.

 

Когда они вышли из Междунамья – никто из них не знал. Сколько-то времени прошло.

Одной рукой Фэй держалась за меч, одной рукой Альхал придерживал сумку с едой, а свободными руками оба держались друг за друга.

Вопреки описаниям Карин, когда они прошли внутрь, а проход закрылся, малахитовых небес и садов здесь не оказалось. Давящая тишина, слабое красноватое свечение, как сквозь кровавое марево, темнота и огромная тень впереди. Нестерпимо пахло тимьяном.

Шаг по шершавому нетвёрдому полу, и тень впереди раскрылась будто огромный бутон. Альхал загородил Фэй собой, когда из раскрытой тени вышел человек.

Не могущественный волшебник, не старик и даже не кто-то, кого могли звать Карин. В красноватом свете Фэй и Альхал с ужасом увидели себя. У человека было одно лицо, но его-её морщины, изгибы носа, губы, родинки и волосы были от обоих сразу. И тело, сшитое из них двоих. Грудь Фэй с пятнами кожи Альхала, промежность – отросток с дырой под ним. Даже мимика – сочетанное отражение извращённого зеркала.

Существо протянуло руку в сторону и его-её пальцы превратились в длинные острые ветки. Замах. Альхал отлетел вбок. Сумка порвалась, вещи высыпались.

Фэй обнажила меч, но ветки существа без труда его опутали. Одно лёгкое движение, но Фэй показалось, что ей чуть не вывернули руки, и меч отлетел куда-то в темноту.

Существо ухмыльнулось улыбками Фэй и Альхала. Заострённые кончики пальцев упёрлись в шею Фэй.

- Стой! Хочешь? - это крикнул Альхал. Он потрясывал сиреневатой бутылкой ласки севера, еле стоя на ногах. Существо повернуло голову с хрустом веток.

Струйки крови охладили кожу Фэй, она посмотрела на Альхала как на дурака. Но существо отпустило её. Потянулось к бутылке, срезало горлышко, стало жадно глотать.

- Что?.. – начала Фэй.

С шипением держась за грудь - наверняка сломаны рёбра - Альхал подковылял:

- Ищи меч.

Существо осушило бутылку, причмокнуло. Глазки застреляли по разбросанным вещам. Упало на корточки, потянулось к бутылке.

- Что ты? – Альхал наклонил голову.

Существо глянуло в ответ, расплываясь ухмылкой:

- Ведь муж и жена одно целое, да?

Альхал с отвращением отшатнулся.

- Люди глу-упые. Наи-ивные. Сла-а-абые. Думают, мир один. Ошиба-аются. У нас нет формы. У вас есть. За-ависть. Му-ушки, которых манит гниль. Пожрём-пожрём. – Существо отвлеклось и, оторвав горловину бутылки, влило всю её в себя; каждую пролитую каплю по-собачьи слизало с пола. Стало искать дальше, рыться в сумке. – Глу-упые люди. Слепые до желаний, любви, свободы. Так легко приманить. Ваши страхи, мечты – всё станет нашим. Мы пожрё-ём вас.

Фэй с ужасом поняла, кто написал книгу Карин. Существо рассмеялось, расхохоталась и захихикало разом, будто увидело её мысли:

- Ты-ы хотела свободу. Ты поверила бы в книгу. На твоём языке. Твоим языком. Я взял язык. Я написал её. Я привёл тебя. Я выйду. Я буду тобой. И тобо-ой.

Десять острых крючковатых пальцев. Кровожадный взгляд Альхало-Фэй. Не найдя новой бутылки, существо встало и, пошатываясь, решало с кого начать. Ухмылялось. Приближалось.

- Давай, давай, - на что-то надеялся Альхал.

С оголённым мечом Фэй загородила Альхала. На этот раз она не подведёт. Руки дрожали.

Но существо пошатнулось достаточно сильно, что просто упало. Его вывернуло. И ещё раз.

- Сейчас! – крикнул Альхал.

Но Фэй уже поняла. Сердце стучало джигу. Она подбежала, замахнулась и обрушила клинок в качающуюся от нового позыва голову. Затылок, хоть и оказался сплетением веток, смазанных смоляной кровью, вес меча не выдержал.

С хрустом, треском и воем существо противно забулькало. Густое черное пятно, и без того чернеющее от слабого красного света, расползлось под трупом.

И внезапно всё вокруг загудело. Темнота прочертилась трещинами. Нестерпимо яркий белый свет бил из каждой расщелины, высвечивая испуганные лица, кровь и омерзительную землю из кусочков плоти. Огромный бутон с зачахшими чашелистиками начал вонять сгнившей человечиной, уродливый стебель напоминал пуповину. Фэй закрыла рот рукой.

Царство исполнителя желаний - «цветоложе» - откалывалось кусочек за кусочком. Свет пробивался со всех сторон. Альхал и Фэй прижались спина к спине и крепко-крепко зажмурились.

 

Но, открыв глаза, увидели лишь солнышко и лес высоких сосен. Фэй узнала Дюранский лес. Они были совершенно одни.

Альхал, фырча, сполз по стволу дерева к корням.

- Что это было? Ты как? – спросила Фэй. – Что это вообще было?!

- Ну, - Альхал как мог улыбнулся, - он пах тимьяном. И я подумал, ну, знаешь, отвар тимьяна с алкоголем не дружат, а он ходячий тимьян. Я просто рискнул. Да и раз похож на нас - жажды выпить в нём как на двоих. - Альхал засмеялся и в ту же секунду с шумом вобрал воздух. - Когда ты осталась там одна с ним, это... это было невыносимо. Я должен был рискнуть.

Фэй посмотрела на него так, как никогда не смотрела на других. Странно-ласково. До ноющего сердца.

- Как же ты никчёмна. – Вышедшая из-за деревьев матушка выглядела разозлённой. – Даже убиться не можешь.

Фэй закрыла Альхала собой. И только сейчас увидела, как морщинки мамы похожи на морщинки отца. Нос, губы, лоб, волосы… В нос ударил запах тимьяна.

- Мама… Где моя мама? – Фэй почувствовала в голосе надрыв.

Её мама закатила глаза.

- Твоя мама так любила твоего папу, что они дошли до меня. – Не-мама улыбнулась, и её пальцы выросли в скрюченные ветки, острые и безжалостные.

Фэй выставила клинок; голос задрожал:

– Где моя мама?!

– Раньше чувства твоей мамочки останавливали меня, чтобы не разбить тебе голову о стену, но сейча-ас, - не-матушка сладко потянула гласную, - сейча-ас я чувствую, как её забота сдохла в моей ярости. И я с удовольствием тебя освежую.

Альхал попытался встать. Фэй решительнее сжала рукоять; на этот раз она не отступит, не даст себя обезоружить. Сейчас она сражается за двоих. Но Фэй была уверена, что не сразится даже за одного.

- Знаешь, каково быть первой? - Не-матушка легонько провела когтями по дереву, оставив зарубки как от лесорубских топоров; Фэй стало не по себе. – Каково хоронить миры только проклюнувшихся братьев-междунамцев. Им остается зачахнуть и сгнить. Из-за тебя. Из-за твоих капризов. Но они не будут забыты. Они стали растопкой будущей империи. Империи нас!

Пять острых клинков-пальцев, вытягиваясь, рванули вперёд, со свистом разрезая воздух. На этот раз Фэй доверилась инстинктам: увела корпус и сверху-вниз рубанула по тому, что было запястьем. Меч намертво застрял, утонув наполовину.

- Что теперь? – вопрос не-матушки Фэй задала самой себе.

Ей было грустно, больно и страшно разом. Всё так внезапно: правда о маме, страх за Альхала, страх за себя. Нет даже времени заплакать. Голова работала как на тренировках, но сердце разрывалось.

Она попыталась вытащить меч, но не-матушка поджала руку и спокойно откинула его, дёрнув запястьем. Начала новое наступление.

Фэй, не думая, загородила еле поднявшегося Альхала. Она не отступит, не отступит. Фэй стиснула зубы. Как вдруг невесомое розовое покрывало укрыло плечи, а тень, которой прежде не было, вытянулась в сторону не-мамы. Не-мама остановилась.

Фэй оглянулась. Розовые луга, облака из ваты, бескрайние горизонты. Прореха Междунамья закручивалась и раскручивалась снова и снова. Альхал смотрел только на неё, с лицом посеревшем от боли и переживаний.

«Когда два человека любят друг друга, из искры их любви, трепетной и нежной, вспыхивает новый мир – Междунамье».

- Беги, - сказал Альхал.

- Надо же, Фэйлиан, - съязвила не-мама, - он – тот самый.

В тот же миг она изогнула ветки, и новый удар звенящим упругим хлыстом откинул Альхала к деревьям. Тот упал, не издав ни звука.

Фэй кинулась к нему, но длинные ветки опутали лодыжки; чудовищная сила потянула назад.

- И тебе нравится быть такой? – спросила не-мама. – Генерал, не умеющий держать меч. Девушка, не способная никого спасти. Я окажу милость, освежевав тебя.

И в момент, когда ножи-пальцы нависли над Фэй хирургическим инструментом маньяка, из Междунамья вылетела стрела. Не-мать с рёвом отшатнулась, держась за левый глаз. Фэй пихнула её ногой и отползла.

Огромный гусь и кто-то до одури хохочущий на нём спикировали между ними.

- Не будь так строга к дочери, дорогая! Мы не додали ей нужного воспитания, вот она и хулиганит!

Не-матерь зарычала, вытаскивая стрелу и отбиваясь от щиплющего гуся. Джо скакал верхом, перезаряжая арбалет.

Его роскошные закрученные усы, заросшая борода и взгляд, полный смеха и любви. Прямо как в детстве. И почему Фэй не заметила раньше?

- Папа…

Не-мама отпрыгнула и, больше не придерживая кровоточащий чёрной смолой глаз, ударила снова. Фэй не успела подняться, как новые клинки-руки-ветки полетели в неё. Но чей-то плащ и белый доспех опять её закрыли. Металл лязгнул.

Кто-то с мастеровитой точностью прорезал путь вперёд, целясь подозрительно похожим клинком в сочленения не-маминых рук.

- И ты не хочешь, чтобы наша дочь выросла такой?! – хохотал Джо.

Фэй не могла оторвать взгляд от белого доспеха. От меча. От длинных волос и сурового взгляда. Фэй-генерал. Решительная. Сильная.

- Милая леди, вы должны лежать только на моих руках.

Фэй обернулась. Блестящий, мускулистый Альхал-принц, в расстёгнутой рубашке и без белого коня, протягивал ей руки. Фэй посмотрела на настоящего Альхала и с полегчавшим сердцем увидела, что он уже сидит и даже вертит головой.

Альхал-принц без белого коня помчался в бой, отсыпая девушкам комплименты, а Фэй осторожно попятилась к улетевшему мечу. Она должна бороться.

Не-мама с двумя руками и десятью мечами не могла противостоять всем сразу. Ни натиску гуся, ни клинку генерала, ни стрелам Джо, ни захватам Альхала-принца. Фэй хотела вмешаться, но все сражались так безумно, что перед ней словно кружилось торнадо. И когда оно улеглось, а не-матушку силой усадили на колени, Фэй подозвали.

Джо держал не-маму, Альхал-принц и Фэй-генерал сдерживали разведённые руки. Гусь нависал сверху, изгибая шею, следя за каждым движением.

- Давай, хулиганка!

Взгляд Джо всё говорил сам, как и взгляды остальных. Фэй глянула на Альхала, тот совсем устало кивнул.

- Покончи с этим, - будто сказал он.

Фэй посмотрела на мать с пустой глазницей, чёрной от крови щекой и злобой в каждом мускуле. И поняла, что не хочет запомнить маму такой.

И Фэй зажмурилась.

- Мама, я люблю тебя, - она сделал первый шаг. Не-мама хотела съязвить, но Джо шикнул и закрыл ей рот. – Помнишь, как мы собирали цветы и плели венки? – Второй шаг. - А медвежонка помнишь? Мистер Коричка. Мой любимый. Спасибо, что подарила. Ты много всего подарила. Мое любимое платье, и второе любимое, и третье. – Фэй слабо улыбнулась, вспоминая не платья, но будто бутоны роз, васильков и незабудок – такими пышными они казались в детстве. – Ты ужасно пела, но готовила вкуснее всех. Пирог с ягодами и сахарной пудрой. Я бы всё отдала, чтобы попробовать его снова. Спасибо, что все синяки гладила нежными руками. Спасибо за сказки на ночь. Помнишь мою любимую? Храбрая принцесса Лилия спасает других принцесс. Спасибо, что перечитывала её сотни раз. – Фэй шмыгнула носом. - Ты всегда мне улыбалась, всегда обнимала и всегда-всегда заботилась. Даже когда я этого не понимала. – Фэй подошла совсем близко; единственный глаз не-мамы смотрел на неё с ненавистью. Но пустая глазница вдруг начала кровоточить одинокими каплями. – Твои суровые, добрые глаза, нежные руки, тёплое сердце. Я люблю тебя, мама. И я запомню тебя такой.

Фэй подняла меч. Застыла. Не собираясь с силами, не сомневаясь в себе, даже не дыша. Просто дала себе секунду. А затем пронзила маме сердце.

 

- Слышал? Бывшая принцесска опять выходит замуж, - сказал мужик за барной стойкой. – Шлюха она, а не королева.

- Седьмой уже? – мужик рядом покачал головой. – Поди потому её мамка дубу и дала. Сколько это терпеть?!

- Держу пари, с этим Хальдорским заморышем у них даже Междунамье не откроется. Очередная политика. Жалко её. Красивая, но тупая как деревяшка. Только жопой и думает.

- Как и все бабы!

Мужики загоготали, подняли бокалы, чокнулись. И ещё долго что-то обсуждали.

А где-то там, в другом углу таверны, совушка и лис решили, что пару дней отдыха они точно заслужили. Они обнимались, смеялись, пили и видели друг в друге нечто большее, чем они сами. И хотя они были в масках, маски им больше не мешали.