С вступлением в силу этого закона моя жизнь кардинально изменилась, и, как это почти всегда бывает, в худшую сторону. А начиналось всё как обычно: они твердили, что это ради нас, что нужно что-то менять, что это аморально и необходимо запретить. Честно признаться, поначалу я даже поддержал этот порыв, но он слишком быстро разгорелся, подобно спичке, брошенной в стопку старых и новых книг. Общественность, всегда критиковавшая любые инициативы властей, внезапно оказалась полностью на их стороне, во всяком случае так было по результатам опроса, комментарии к которому отключили. Но разве нас когда-то пугали отключённые комментарии? Вот и меня нет. Всё-таки надеюсь, что на форуме я общался с настоящими людьми, а не с ботами, которые просто поддакивали. Я выражал крайнее беспокойство по поводу нового закона, который первоначально выглядел очень безобидно, но, увидев зелёный свет от народа, в него вписали столько небылиц, что и читать страшно. Не мог же документ из одной страницы разрастись до пятисот за какой-то месяц доработок, и, хочу заметить, не в лучшую сторону. Я по образованию юрист и в полной мере могу оценить, что там понаписано. А написано там много и сложно, очень сложно, будто специально, чтобы простой люд не уловил сути. Хотя сейчас высшее образование не в цене: закончил школу, прошёл курсы за девять месяцев — и бегом к станку или ещё к какой работе, безусловно важной, но такое ощущение, что образованность теперь не в почёте. А я ведь помню те времена, когда все лебезили перед кем угодно, стоило тому только сказать, что он из высшего учебного заведения, из университета, понимаете, даже если это уборщик. Но не будем об этом, я сильно отвлёкся от основной темы. Не понукайте, очень уж хочется пуститься в пляс с мыслями, сделаешь что угодно, лишь бы временно приглушить боль и голод.

Собственно, я забыл рассказать, что за закон такой, мудрёный-премудрёный, вступил в силу всего месяц назад. Решили, стало быть, что зверушки тоже страдают, что им страшно умирать, не пожив и не свершив никаких великих дел, и даже плачущую корову на весь экран показали. Так это всех растрогало, что одобрение закона стало небывалым. А значит, нужно запретить убивать животных. Вы, возможно, хотите спросить: а как же без мяса? Не в каменном веке всё-таки живём, а в 2126-м, уже давно синтетическая еда позволяет заместить любые микроэлементы, а зверушкам незачем мучиться понапрасну. Чего же тогда не подумали о чувствах той же картошки? Ей же, наверняка, не хочется из земли вылезать, а затем в масле горячем, будто в адском котле, прыгать. Но ничего, думаю, и до этого доберутся. И казалось бы, не ел мяса — и начинать не стоит. Но для обычных людей, может быть, это и так, а о меньшинствах никто не подумал. Ничего не меняется.

Так я и оказался тут, промокший и грязный, лежу в высокой траве с ружьём. Рядом квакает лягушка, где-то вдалеке ухает сова. Какая-то птаха уселась на ветку рядом и, склонив голову, с любопытством разглядывает меня. А я не шевелюсь, лишь высматриваю кого-нибудь покрупнее. Охота всегда была моим хобби, но никогда бы не подумал, что это мне очень пригодится.

Из-за закона быстро убрали запрещенный товар с прилавок обычных магазинов, а затем закрывались мясные лавки. Я старался закупиться впрок, да разве на зарплату преподавателя сильно разгуляешься? Раньше хоть уважение было, а теперь ни статуса, ни денег — совсем тошно. Извините меня за разговорчивость: не первый десяток лет живу и никогда бы не подумал так про себя, но чем меньше видишься с людьми, чем больше молчишь, тем больше хочется почесать языком хоть с кем-то, даже если этот кто-то у тебя в голове.

Так вот, холодильник быстро опустел, и поначалу я ещё надеялся, но теперь явственно ощущаю безнадёжность своего положения. Осталась последняя палка кровяной колбасы, я её хранил на чёрный день, который наступил спустя месяц после её покупки. Плохо мы живём, очень плохо. А я к тому же и вампир. Да, да, вы не ослышались. Настоящий, потомственный, рад с вами познакомиться: я Геннадий Аркадьевич Фокин, теперь будем знакомы. То, что вы сейчас вспомнили про вампиров, — половина чистый бред, вторая половина — бред пополам с вымыслом. А правда, как всегда, далека от истины. Живу я действительно долго, но умереть могу как обычный человек, скажем, от онкологии или болезни, например коронавируса, хотя вы, наверное, и не помните, что это. На солнце могу гулять, а чеснок обожаю. Единственный минус — кровавая диета. Вы не подумайте, я не маньяк и не живодёр. Всю жизнь, как обычный житель города, покупал готовый товар в магазине, благо кровяная колбаса — не что-то редкое. Так я и жил, пока месяц назад не приняли этот злополучный закон. Будь проклят тот день! Теперь я должен вот так лежать в грязи и искать себе пропитание. А я вообще-то охотник-любитель, только на уток ходил, а для этого и сезон должен быть, и место надо знать. Поблизости такого нет, а живот уже крутит от голода. Не ел три дня, и спать не могу. Так и решился поехать в ближайший лес.

Шорох раздался справа, дуло ружья последовало за ним. Только светало, но из-за хмурого свинцового неба было темно точно в склепе, мрачная тишина царила в тени, пахло сыростью, прелой листвой и грибами. Где-то в глубине чащи тревожно крикнула сойка. Застучал неспешный дождь, нарушая гробовую тишину леса, монотонными ударами по листьям.

И снова шелест. Из куста поблизости выпрыгнуло небольшое серое пятно. Я прищурился — собрался сегодня впопыхах и забыл дома очки, с возрастом, знаете ли, ещё и вблизи предметы начали расплываться. Сконцентрировавшись, я разглядел два ушка. Это был точно заяц. Я опустил дрожащий — то ли от холода и промозглости, то ли от мук совести — палец на курок. Легко покупать еду в магазине, а добыть её своими руками — это и ценнее, и страшнее. Медленно выдохнув, я прицелился и спустил курок.

Громкий хлопок раздался эхом по лесу. Я приподнял голову, и с панамы полилась вода, скопившаяся за всё это время.

Ушки зайца дёрнулись и исчезли за деревом.

— Фух… Промахнулся. — протянул я, растянувшись под липой, разминая затёкшие мышцы. На душе полегчало, а разум напрягся. Снова без еды, снова голодно и холодно к тому же.

Только придя в себя после многочасового лежания в мокрой траве, я услышал странный скрежет металла и гул, точно от вертолёта. Дрон вынырнул из-под веток и ослепил меня ярким светом фонарика, отчего глаза машинально зажмурились.

«Нарушитель! Нарушитель!»

— Кто? Я? Этот лес — официальные охотничьи угодья. У меня даже удостоверение есть! И на ружьё тоже. — я начал копаться в сумке, разбирая слипшиеся бумажки.

«Нарушитель! Начиная с 10 августа 2216 года охота в любом месте запрещена».

— Так это вчера было. А предупредить нельзя? На почту, например, написать? К тому же, я даже не попал!

Хотел было я возразить, но железная болванка продолжала механическим, однотонным голосом:

«Нарушитель! Чтобы исключить рецидивы убийства животных, с 10 августа 2216 года разрешён отстрел охотников».

Услышав последние слова болванки, я сглотнул, вцепившись в вещи, закинул ружьё на спину и едва успел нырнуть в ближайшую канаву. Послышался неестественный для леса громкий лязг металла, за которым раздалась пулемётная очередь. Над головой прогремели выстрелы, а я ждал, когда настанет время перезарядки. Мне на панаму упала подстреленная птичка.

— Ирод! Ты чего в животных попадаешь? Сказано же: охотников отстреливать!

«Сопутствующий ущерб. Протокол обновлён. Одна птица не убьёт столько животных, сколько охотник. Приоритет — на человека».

— Это вообще-то синица. Они друг друга могут есть в голодные годы.

На ветки передо мной упал красный свет, как только он пропал, я рванул в самую чащу. Деревья здесь были гуще, что мешало и мне, но в большей степени — железной болванке. Спустя четверть часа, что ощущалось примерно как вечность, жестяная банка застряла в ветках ивы и начала запрашивать протокол пощады, на что получила по пропеллерам камнем, а после она чуть шевельнулась. Я с испугом помчался прочь.

Так и закончилась моя первая попытка добывать кровь, благо ещё осталась последняя кровяная колбаса, можно протянуть ещё немного. Но если с животными не получается, остаётся последняя надежда — человек. Теоретически я ведь могу выпить немного крови, и никто даже не пострадает.

***

Закончив лекцию, я закрыл экран ноутбука. Да, теперь всё образование онлайн, чем я крайне недоволен. Раньше можно было видеть студентов вживую, рассказывать им о юриспруденции. Но теперь всё иначе: несмотря на требование включать камеры и микрофоны, я на сто процентов уверен, что вижу на экране не настоящих людей, а их цифровые аватары, озвученные искусственным интеллектом. Иначе как бы они умудрялись всегда отвечать безошибочно? Коллеги не догадываются, но я нашёл инновационный подход. Если работу выполнил человек, в ней неизбежно встретятся опечатки или ошибки — за такие я ставлю высший балл, ведь сам студент приложил усилие, напрягся и занялся просвещением. А вот работы, выверенные словно под линейку, идеальные, где каждая буква подобрана одна к одной, я оцениваю ниже. Сильно снижать нельзя — всё-таки ставить меньше четвёрки уже не принято, но я занижаю. Так я тешу себя надеждой, что студенты начнут делать задания самостоятельно.

Вы можете резонно спросить: Гена, а почему бы не обратиться к друзьям? Они-то точно не откажут. С этого и стоило начать, вот только все мои приятели разъехались из нашего провинциального двухмиллионника — кто в столицу, кто за границу. Теперь общаемся только через экран. Всё через экран, хоть вой! Они-то не застали иной жизни, а я помню времена, когда люди обходились без телефонов. И хорошо жили, могу сказать! Но друзья твердят, что это мой старческий разум убеждает меня, будто раньше было лучше. Я даже не знаю, что и думать: никогда не предполагал, что главная проблема кроется во мне самом.

Набравшись смелости, я решился на отчаянный шаг. Я выйду на улицу. В конце концов, ещё лет сто назад я спокойно гулял по земле, встречал там людей — может, случайный прохожий сможет мне помочь. И выйдя, я обомлел. Моя любимая аллейка возле дома оказалась совершенно пустой. Тут я привираю: на самом деле здесь стоял бесконечный скрежет металла и резины. Роботы-доставщики сновали вдоль и поперёк, изредка мелькая на пешеходных дорожках. Я и сам пал жертвой цивилизации — выходил на улицу только ради охоты, дважды в год, все окна закрыл непроницаемыми шторами, будто боюсь света. Этого было достаточно. А свежий воздух, спросите вы, а движение? Сейчас в современном доме базовый минимум включает систему очистки воздуха, можно даже докупить функцию и иногда включать запах дождя или цветочного поля. Да и рабочие столы нынче продают только со встроенной беговой дорожкой. Конечно, это никому не мешает трудиться лёжа на диване, поставив монитор и мышку себе на живот, а ноги закинув на системник.

Вторая попытка выйти на улицу была более осознанной. Покопавшись на тысячах форумов и сайтов знакомств, отбившись от орды ботов и вкладок с разрешениями и предупреждениями, я сумел связаться с человеком, который жил в том же районе. Более того, это оказалась девушка, увлекавшаяся историей, автомобилями и сваркой. Небывалая удача! Ноги сами несли меня на эту судьбоносную встречу. Мы даже пару раз созванивались по видеосвязи, чтобы убедиться в добронравии друг друга. Насколько она была нравственно прекрасна, настолько же и внешне хороша. Моя душа трепетала — казалось, я почти влюбился.

Облачившись в лучшие наряды, я брёл по аллейке, высматривая её на скамейке. На мне была клетчатая рубашка, поверх неё бежевая жилетка и свободные брюки того же цвета. Поправив очки, я всмотрелся в экран телефона: по геолокации я должен был быть уже совсем близко. Чтобы не ошибиться, бредя по безлюдной улице, я уткнулся носом в карту и двигался на автомате. И вот синяя точка оказалась прямо рядом с моей красной точкой.

Я поднял взгляд.

Прекрасная Марина — юная, умная не по годам и обворожительная — оказалась лишь миражом. Её не было. Точнее, она никогда не существовала. Передо мной стоял мужичок средних лет, на вид мой ровесник, с солидным животом, в такой же клетчатой рубашке, а поверх белый халат. Отросшая борода и хмурый взгляд придавали ему негативные, даже маргинальные черты.

— Марина?! — не скрывая удивления, я разинул рот.

— Генри?! — вскочил мужичок, тыча в меня указательным пальцем.

— Это не ты.

— То же самое могу сказать и я. — эти слова возмутили меня до глубины души. Конечно, я не всю правду писал в анкете и фотографии были немного отфотошоплены, но никогда бы не стал менять пол. — Ты не соврал только про рост. А так — щуплый, старческий стиль в одежде, бледная кожа, осунувшееся лицо, огромные круги под глазами, красные от экрана глаза, да ещё и с залысинами.

Я машинально вздрогнул и проверил причёску. Мои уложенные на бок волосы были на месте, хоть они и вправду прикрывали лысину, появившуюся лет эдак пятьдесят назад.

— Как ты мог так нагло соврать о себе?! И притворяться девушкой? На видеосвязи же была она, и голос вовсе не мужской.

— Я просто, как и ты, воспользовался цифровым аватаром.

Мы переглянулись и одновременно расхохотались на всю безлюдную улицу.

— Геннадий Аркадьевич. — я протянул руку, которая тут же оказалась в цепкой хватке низенького мужчины, чью лысину прикрывала старая кепка.

— Михаил Ильич.

Он улыбнулся во весь рот, и я смог пересчитать его зубы, тут же изумившись их ровности, белизне и посадке. Сомнений не осталось, особенно если обратить внимание на клыки — лишь немного больше, чем у обычных людей.

Я улыбнулся в ответ, и, заметив мои зубы, он на мгновение застыл, но после растрогался и полез обниматься.

Так я и познакомился со своим лучшим другом, не менее потомственным вампиром, Михалычем.

— Ген, как ты мог повестись на это?! Ни одна женщина не будет интересоваться сваркой, машинами или историей. А если и будет, то не всем сразу.

Я приуныл, скрючившись на скамейке точно креветка.

— Я так долго общался с ботами, что, заметив текст без шаблонных ответов, с пропущенным запятыми и без излишних деепричастий, был готов поверить во что угодно. Теперь всё пропало. Я ведь искал добровольного донора крови. - в голове вновь был бардак и страх за завтрашний день. - А ты зачем пришёл на встречу?

— Я интернет-мошенник. — мои глаза округлились. — Не смотри на меня так, считай, что я своего рода современный Робин Гуд. На красивый аватар ведутся только корыстные мужики с деньгами. При встрече я притворяюсь братом Марины и вымогаю, сколько получится. — Он достал из кармана сигарету и закурил. Не успел он сделать вздох, фонарь над нами заискрил ярко-алым цветом и завопил на всю пустынную округу:

«Нарушение! Курить в общественно значимых местах запрещено. Здесь могут быть дети! Потушите сигарету, или будет штраф».

— Заткнись, жестянка, услышал тебя. Выписывай штраф, я покурю лучше.

Фонарь утих, и на аллейке снова воцарилась тишина, изредка нарушаемая лишь скрипом резины от проезжающих мимо роботов-доставщиков и беспилотных автомобилей.

— Я раньше ученым-генетиком работал, — сделал затяжку Михалыч. — Многое изменилось с тех пор. При Союзе я исследовал гены грызунов. Так вот, забрал после закрытия исследовательского центра себе немного опытных образцов. Хомяки вначале отлично плодились, о проблемах с едой я позабыл, пока они не начали вырождаться. - он повесил голову и тяжело вздохнул. - Впрочем осталось ещё немного, но на двоих не хватит. - внезапно его глаза прояснились. - А в прочем, у меня есть идея. Знаю надежного поставщика, правда, с начала этой неразберихи я с ним ещё не связывался. Можем вместе сходить. Накупим домиков, клеток и у тебя поставим конвейер по производству хомяков, а я свой как раз обновлю. Как насчёт завтра?

***

Между голодной смертью и хомяками, я выбрал второе. Так я и оказался у входа в подозрительный барак. Разразилась непогода. Ливень хлестал по лицу, отчего тело судорожно вздрагивало. Конечно, это место было мне знакомо. Рынок, расположенный через несколько кварталов, заканчивал мою любимую аллейку. Я помню девяностые прошлого столетия: здесь постоянно разносились крики торгашей, потом его долго пытались убрать, облагородить, но владелец давно уехал и забросил своё владение, отчего это место стало настоящим сборищем нелегальных тем. А сейчас это заброшка уже несколько десятков лет. И всем на неё наплевать, ведь за ней раскинулось бесконечное поле, а на окраины обычно мало кто обращает внимание.

Раздался раскат грома, новый поток воды окатил меня, промочив пальто, которое, словно тяжесть выбора, тянуло меня к земле лишь сильнее. Крепкая рука похлопала по плечу. Всё то же неунывающее лицо Михалыча возникло передо мной. Он вальяжно открыл дверь, заходя во мглу заброшенного рынка, точно к себе домой. Я ступил следом и понял, что вход был затянут брезентом, а за ним раскрылся целый мир тёплых сверкающих огней, озарявших холодный жестяной небосвод. Совсем как в былые времена, стояли рядами палатки с товарами на любой вкус, сомнительного качества и по низкой цене. Но кое-что изменилось: как и в городе, здесь нигде не было людей.

Проходя мимо палаток, Михалыч махал рукой роботам, стоявшим вместо продавцов. Старые модели, видно сразу: никакой натянутой бежевой экокожи на каркасе, только ржавчина металла и одинаковые голоса. Завидев человека, они начинали громко кричать на весь барак, предлагая свой товар и скидки. По отдельности каждый такой робот казался прирождённым торгашом, но из-за схожести моделей здесь было множество продавцов одинаковой наружности, подачи и звука, отчего рынок, казалось, заполонили тысячи голосов, кричащих о продаже совершенно синхронно. Это было поистине пугающе.

Мы прошли в самую глубь, и как только голова начала раскалываться от ора роботизированных продавцов, проникли в небольшую закрытую комнатку с вывеской «Любимчик». Тут всё отличалось камерностью и куда более ухоженным окружением. Возможно, на это влияло то, что модель здешнего робота-продавца была поновее и женской, но это лишь стереотипы.

— Александра, включи музыку, — ехидно прокричал роботу Михалыч, усмехнувшись.

На мгновение робот, выглядевший как натуральная резиновая кукла, завис. Разглядывая силиконовый каркас, я попался себя на эффекте зловещей долины — настолько чужеродно смотрелось совершенно бесэмоциональное женское лицо с идеальным макияжем, глядящее явно в пустоту за нами. Робот даже открыл рот, и заиграла какая-то попса, но спустя пару секунд музыка выключилась, а брови, подражая человеческой мимике, съехались домиком. Видимо, давно не чинили, ведь они сползли вниз почти до середины носа. Страшное зрелище, а если учесть, что в руке у неё был настоящий нож, то этот вид вызывал лишь дикое желание броситься наутек.

— Я тебе не глупая колонка! — гневно прогремел женский голос, настолько низкий, будто Михалыч курил без перерыва несколько часов. — Зачем пожаловал?

— Мне нужна новая партия хомяков. Я ещё друга привёл. Сделаешь скидочку за это? — робот, всё с той же ужасной гримасой, при виде меня разгладил морщинки, забыв при этом вернуть брови в нормальное положение. Она вскрыла ножом коробку, в которой один к одному оказался уложенный корм, после чего всучила с прилавка памятку.

— Правила изменились. Читай.

Михалыч уверена взял какую-то бумажку, но чем больше читал, тем сильнее побледнел. Листок вскоре начал ходит ходуном из-за нервозно трясущихся рук моего товарища. Дочитав, он выпучил глаза и, схватившись за сердце, и присел на стул возле кассы.

— Что там?

Я взял выпавший из его рук листок. На нём черным по белом были подробно описаны более 15 пунктов, при соблюдении которых допускалась покупка хомяков. Одно из условий было участок размером 80 квадратных километров, оснащённый для проживания грызунов норами, луговыми травами и отдалением от заводов на расстоянии 10 километров. Также нужна постоянная работа и заработок ваше среднего, с подтверждением из банка. Были ограничения и по возрасту хозяина: после 50 лет животное выдавалось только при наличии супруги, животное вообще не продавалось, если покупающему до 20 лет. Дальше шло ещё несколько абсурдных пунктов, которые вызывали лишь смех, но от безвыходности ситуации, оставались лишь слёзы. В завершении было сказано: в первые полгода после покупки регулярно будет приходить опека и проверять все ли условия соблюдены, далее один раз в год.

— Таковы правила, — обнадёживающее произнесла железная леди, разбирая ящик с кормами. Мой друг только открыл рот для вопроса, как она стремительно перебила: — Для покупки других животных условия похожи.

Я, уже смирившийся с этой ситуацией, отнесся к трагедии спокойнее, чем мой товарищ. Я не ел хомяков и, слава богу, не начну, однако Михалыча эта новость подкосила наихудшим образом. Он хватался за голову и что-то бормотал себе под нос, глаза беспрерывно пытались что-то найти в трещинках строй плитки.

— Миха, — от моих слов он вздрогнул, подняв голову. Я присел на соседний стул. — Знаю, моя идея может показаться банальной и даже глупой, но выход есть. Мы же оба вампиры. — Он непонимающе смотрел на меня. — Мы же можем пить кровь друг у друга.

Мой брат по духу решительно засучил рукав тельняшки и протянул руку прямо к моему носу.

— Давай, пробуй.

Я не ожидай такой решительности. Честнее сказать, я надеялся, что он откажется от моей идеи. Будучи морально не готовым исполнять сказанное, скривился на месте. Передо мной была волосатая, матёрая мужская рука — одно это не вызывало аппетита.

— Я не могу! Я никогда не пил кровь у живого существа.

Михалыч рассердился:

— И как ты можешь называться гордым вампиром?! - я ожидал от друга того же благородия, а не осуждения. Однако его глаза лихорадочно метались, он кинулся с бешенным взглядом на меня. - Тогда я попробую.

Не успев вырвать руку, самый кровожадный из нашего рода уже прокусил мою нежную бледную кожу и впился всеми клыками. Я вскрикнул от боли, столь ярко разлившейся по телу. Его глаза вначале наполнились радостью и благодарностью, но быстро сменились омерзением. Изо всех сил я начал бить руками, ногами и стараться отвязаться от жестокой пиявки. Вырвав часть мяса, он наконец отодрал зубы от плоти и тут же побежал в угол комнаты, вывернув содержимое желудка в мусорный пакет.

Я тяжело дышал, сидя на стуле и зажимая рану рукой. Михалыч, успокоившись, подошёл. Всё его лицо было испачкано кровью так, будто он лично снимался в «Ужасающем 3000». Александра тактично протянула ему полотенце, и мой расстроенный товарищ начал вытирать щёки и бороду от зловонной тёмно-багровой массы.

— Не получится, Гена. Твоя кровь на вкус как параша. Думаю, и моя не лучше.

Так и закончилась моя очередная попытка добыть немного крови. А тем временем кровяная колбаса, одиноко лежавшая в холодильнике, стремительно сокращалась. Я пытался растянуть её как можно дольше, ел кусочки такой толщины, что сквозь них прекрасно мог разглядеть свою малюсенькую кухоньку, но это не помогало. Однако у меня осталась последняя надежда.

**

Я долго разрабатывал план, проверил все детали, облачился в лучшую одежду, дважды помылся перед выходом и даже воспользовался парфюмом. Задумка была проста: если людей нет на улице, они должны быть в своих квартирах.

Взяв солидный сундук с инструментами, я гордо ступил на лестничную площадку своего дома. Решил начинать с верхних этажей, но как начал, так и закончил. Сколько бы я ни стучал, никто не отвечал.

Забив кулаком в очередную дверь, я прильнул ухом к холодному металлу. Тишина. Паранойя, что мы с Михалычем остались единственными живыми на планете, усилилась. Я призадумался. На улице я никогда не видел собак, на подоконниках — кошек. Куда тогда едут все эти доставщики и беспилотные машины? Мысли приходили скверные до того, что начало казаться, будто я скорее мёртв, чем жив.

Отчаявшись найти хоть кого-то живого, я вернулся на свою лестничную площадку и решил по своему обычаю проверить счётчики. И не нужно меня попрекать в жмотстве и староверстве. Да, я против электронных датчиков, чтобы они считали и отправляли мои показания. Я-то знаю, как это всегда работает: сначала они ещё ничего, передают верные цифры, но чем дальше, тем больше начинают прибавлять лишнего, и вот ты оплачиваешь и за себя, и за соседа.

Глаза предательски упали на соседний щиток — запылённый, на котором как раз стоял этот автоматический передатчик. 379-я квартира. Я никогда не слышал соседей, но, если тут стоит это дьявольское устройство, значит, наверняка… Дрожащие пальцы опустили флажок автомата соседа. Стук сердца от столь бесчеловечного поступка заглушал эту осточертевшую тишину. Голова гудела, и в ней раздавалось: тук, тук, тук. Руки задрожали, я был уже готов вернуть всё в исходное положение, как рядом со мной открылась дверь.

Ангельское создание кротко выглянуло из-за двери. Женщина низенького роста в объёмной клетчатой рубашке смущённо подняла глаза цвета сочной хвои. Я так давно не видел настоящую женщину, что от неожиданности отпрянул от щитка, чуть не упав, но, навалившись на свою дверь, выправился. Малюсенькая мысль о побеге пронеслась стремительно и предательски. Но я не могу отступать сейчас.

— Извините, у вас, наверное, отключилось электричество, — произнёс я точно не своим голосом, настолько неестественно, криво и пугающе это вышло.

Она кротко кивнула.

— Не ожидала, что так быстро придёте. — я удивился, напряжённо сжав в руках свой сундучок с инструментами. — Я оставляла заявку. Мне бы ещё лампочку починить.

Ничего не спросив, она открыла дверь, и пугающая темнота женской квартиры затягивала в свои сети. Не знаю, смог ли я произвести нужное впечатление или надетый на мне оранжевый жилет сделал всё сам, но стоя на пороге жилища, в котором обитал живой человек, меня наполняли лишь страх и неуверенность.

Но зайти я не мог. Вообще-то, я немного приврал вам про то, что вампиры отличаются от людей только диетой. Видите ли, мой народ известен чрезмерной тактичностью, поэтому без приглашения ступить на порог чужого дома я не в силах. Это выше меня. Хотите — считайте трусом, но традиции, передающиеся в моей семье веками, нарушить не могу!

Женщина в пижаме неловко начала поправлять каштановые волосы, отчего они нисколько не перестали торчать во все стороны. Она подняла глаза, и мы встретились взглядами. Сердце забилось пулемётной дробью, собираясь довести меня до инфаркта.

— Понимаете, я… — в голове гудели тысячи мыслей, затем они начали выпрыгивать из неё и в конце концов оставили совершенно пустой. — …боюсь света, и мне страшно зайти внутрь.

Женщина тихо засмеялась, прикрыв лицо рукой. Она достала из кармана телефон и включила фонарик, осветив дорогу.

— Теперь пройдёте?

Считается ли это приглашением? Снова встретившись с ней глазами, я решил, что времена изменились и даже это можно зачесть. Я гордо ступил в квартиру, которая оказалась зеркальной копией моей. Она указала на лампочку в кухне. Увидев масштаб проблемы, я был поражён. Этот дом ввели в эксплуатацию целых два года назад, но она до сих пор жила в бетонных стенах, а проводка была прокинута на импровизированных петлях и провисла дугой с потолка. Несложно было догадаться, видя всю кухню изнутри, что лампочка не работала: провод просто валялся на столе, вместе с крепежом и кусками бетона.

— Что же здесь произошло?

Соседка смущённо начала переминаться с ноги на ногу.

— Понимаете, я готовила, но щупальце осьминога оказалось ещё не до конца мёртвым… От испуга я выронила резко дернула рукой, задев провод.

Я не мог это оставить просто так. Сверлить крепеж для проводов на голодный желудок было, конечно, ещё тем занятием, но терпеть такой беспредел я больше не мог. Забрав из своей квартиры крепёж и перфоратор, я приступил к работе. Держать перфоратор ослабевшими руками, оказалось невыносимо тяжело, да ещё эта милая соседка всё время не сводила с меня глаз, внимательно наблюдая за процессом. Засмотревшись на неё, я случайно схватился за оголённую часть провода, ведущего к лампочке. Провод, который при выключенном свете должен был быть не под напряжением, оказался фазой, отчего я получил лёгкий ожог. Исправление этой оплошности значительно растянуло процесс починки, но зато я узнал, что соседушка — ветеринар, поэтому очень умело обработала мой ожог, понимая всё без слов.

Разобравшись и с другими проводами, я наконец включил свет, и квартира оказалась гораздо хуже, чем выглядела в потёмках: обшарпанные стены, скудная мебель и ковры поверх бетонного пола. Это место сильно отличалось от классического женского жилища, зато на голых стенах висели картины на самоклеящихся рамках.

— Мне очень неудобно просить вас, но не могли бы вы помочь мне с ещё одной проблемой?

Я без раздумий согласился. Пока она вела меня, мой взгляд упал на её шею, и мысль о моей истинной цели снова зажужжала назойливой мухой. Живот скрутило от голода. Я выглядел явно нездорово, мне отчаянно нужна была кровь. Если я только наберусь мужества, то смогу, как и завещал прадед, пить кровь женщин.

Она резко остановилась, а я едва не налетел на хрупкое тело. Запах человеческой кожи, проникший в легкие, был столь сладок, что я инстинктивно почувствовал, как струится кровь по её венам, как она жаждет быть выпитой. Но вместе с этим я уловил нежный аромат жасмина от её волос. Она была живым человеком, со своими увлечениями и своей жизнью. Возможно, я и смог бы выпить крови, но точно не сумел бы остановиться. А убить столь прекрасное создание для меня страшнее собственной голодной смерти. Я решил терпеть столько, сколько смогу продержаться.

Она развернулась и показала мне раковину, которая едва держалась: у неё была всего одна ножка, а с другой стороны, она подпиралась шваброй, расклинившейся на всю ванну.

— Мне стыдно признаться, но, когда мне привезли ванну, она оказалась с небольшим дефектом, а отправить обратно было неудобно. Может быть, получится что-то сделать?

Закатав рукава, я открыл ящик с инструментами и приступил к делу. Ремонт помогает избавиться от ненужных мыслей — я полностью погрузился в работу. Она настолько увлекла меня, что я прошёлся герметиком по краю ванны, прикрутил унитаз, собрал комод, закрепил полки и заменил несколько лампочек.

Сделав хотя бы самое важное, мы сели на кухне за маленький столик. Стулья стояли друг напротив друга так близко, что мы почти соприкасались коленями. Я вновь вышел из прострации и посмотрел на неё: на курносый носик, розовые щёчки и кривоватую улыбку, которая нисколько не портила её, а наоборот — в мире идеальных лиц из пластической хирургии, она стала моей Венерой.

— Извините, я так не могу, — опустил я глаза, сжав пальцы.

— Это я должна извиняться, вы мне стольким помогли. - внезапно затараторила она. - Может, я смогу вас хоть как-то отблагодарить? Хотите поужинать?

— Нет, вы не понимаете… — я собрал всю силу воли в кулак и произнёс следующие слова так быстро и скомканно, что пришлось повторить их три раза. — Я вампир. Я вампир. Да, вы всё правильно услышали. Я вампир! — и бросился ей в ноги. — Каюсь, я пришёл к вам с ужасными помыслами, но, может быть, вы не откажете в помощи? Мне нужно совсем немного…

Ком в горле и чувство собственной жалости сковали тело. Слова прадеда начали терзать сознание: «Вампир не просит. Вампир берёт!». Я так жалок: работаю на малооплачиваемой работе, староват, лысею, если бы не Михалыч, у меня и живого друга-то не было. Разве можно пасть ещё ниже? Но стоит ли порыв гордыни моего падения в безнравственность?

— Геннадий Аркадьевич, не переживайте так сильно. Я вам помогу! — мои крокодильи слёзы, предательски выступившие во время мысленных терзаний, остановились, и в пустой кухне эхом раздавались лишь всхлипывания. — Вы такой прекрасный, пусть и не человек, но вампир! Всё будет хорошо.

Она метнулась к холодильнику, и я не поверил своим глазам — он был завален доверху мясом и свежими овощами. В век синтетической пищи это было воистину чудом. Приходя в себя, я насторожился.

— Откуда вы знаете моё имя?! — вскочил я с места. Возможно, было уже поздно: она загородила мне проход к выходу. Прадед рассказывал мне о коварстве охотников на вампиров, о том, что они могут носить любую личину. Приступ тревоги вновь поразил моё и без того побитое за сегодня сердце.

— Ну как же, у нас дом едва ли заселён наполовину, а у вас рядом с дверью подписан ящик для доставки, — она снова мило засмеялась. — Я очень удивилась: сейчас же можно писать свой идентификационный номер, а вы имя написали. К тому же вы всё это время ходили к себе за инструментами, тут легко догадаться.

Ошарашенный своей недальновидностью и глупостью, я рухнул на стул. Будучи светочем знаний, личностью высокого ума, так опростоволосился и опозорился. Она точно помогает из жалости, что даже хуже.

— У меня есть свежее мясо. А ещё… есть кровяная колбаса, — без стеснения показывала она убранство роскошного холодильника. — Но если это не подходит… — Она схватилась за нож. — Я готова дать вам своей крови. Кусать ведь не обязательно? Я наполню кружку.

Бросившись со стула, я вырвал нож из её рук — может быть, резче, чем следовало. Металл жалобно звякнул о столешницу. Соседка отшатнулась, и в её глазах, таких бездонных и зелёных, я увидел не страх передо мной, а недоумение. Мои пальцы всё ещё дрожали, когда я убирал руку с разделочной доски. Перед глазами стояла одна картина: тонкое запястье, вскрытая вена, алая струя в кружку. От этого образа меня захлестнула такая волна омерзения к самому себе, что к горлу подступила тошнота.

— Мне будет достаточно того, что есть в холодильнике, — выдохнул я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало. — Пожалуйста, не причиняйте себе вред. — я поднял на неё глаза и почувствовал, как от стыда горят щёки. — Простите… я до сих пор не знаю вашего имени.

В её взгляде не было осуждения, отчего я неловко отвернулся.

— Таня, — просто сказала она и протянула руку. Её ладонь оказалась тёплой и сухой, с мозолями на пальцах — настоящая, живая. Пожатие было крепким и долгим. — Будем знакомы. — она мягко улыбнулась, и я заметил ямочку на левой щеке. — Я надеюсь, вы не донесёте на меня за мясо? Сейчас ведь это незаконно.

Вопрос прозвучал так буднично, словно речь шла о просроченном йогурте, а не о контрабанде, за которую полагались серьёзный срок. Я даже растерялся от такой доверчивости.

— Что вы, конечно, нет! — вырвалось у меня с такой горячностью, что она захохотала. — Но… могу ли я узнать, откуда у вас столько настоящих продуктов? — я покосился на холодильник, всё ещё не веря своим глазам. В мире, где синтетическая еда давно вытеснила натуральную, такие запасы казались сном.

— Видите ли, мои родители — фермеры. У них своё хозяйство: куры, кролики, пара свиней. — она запнулась. — С этим у нас проблем нет. Привозят раз в месяц, если удаётся договориться с живыми доставщиками. Бездушными машинами сейчас забито всё, но настоящие люди ещё встречаются, готовые рискнуть.

Я слушал и чувствовал, как внутри закипает что-то, похожее на надежду, такую острую, что она почти граничила с болью. Родители-фермеры. Настоящее мясо. Кровь.

Не помня себя, я прямо перед ней снова рухнул на колени. Глупо, унизительно, но в этот момент мне было всё равно. Передо мной стояла не просто симпатичная соседка, а моё спасение.

— Моя спасительница! — выдохнул я, и голос предательски дрогнул. Я чувствовал, как глаза начинают щипать от подступающих благодарности и отчаяния слёзы. — Татьяна, прошу вас… Я буду держать всё в секрете. Клянусь чем хотите! И платить буду, сколько скажете. У меня, конечно, не миллионы, но зарплата преподавателя из университета… — я замялся, понимая, как жалко это звучит. — Поделитесь, пожалуйста, со мной кровью? Хоть немного. Совсем чуть-чуть. Я не возьму лишнего, только чтобы не умереть с голоду.

Таня смотрела на меня сверху вниз, и на её лице снова появилось то самое выражение — смесь изумления, жалости и ещё чего-то, чему я не мог подобрать названия. Она молчала, казалось, целую вечность, и в этой тишине я слышал, как бешено колотится моё сердце и как тикают настенные часы, отсчитывая секунды моего позора.

— Встаньте, Геннадий Аркадьевич, — наконец сказала она тихо. — Не надо на коленях. — она протянула руку и помогла мне подняться. — Давайте просто поужинаем. Хорошо? А потом поговорим.

Мы сели за кухонный стол. Соседка достала из холодильника домашнюю колбасу, нарезала хлеб, поставила чайник. Я смотрел на её руки ловкие и уверенные, и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё утром я был обречённым вампиром, доживающим последние дни впроголодь, а сейчас сижу на кухне у женщины, которая, кажется, готова меня спасти. Зачем? Почему? Я не понимал и боялся спрашивать, чтобы не спугнуть это хрупкое чудо.

При свете починенных мною ламп комната выглядела уютнее, теплее. Тени от плафонов ложились на стены мягкими пятнами, делая квартиру почти домашней. Мы всё время болтали, и в этом шуме разговора было что-то очень правильное и успокаивающее. Обсуждали мы всё, что под руку попадётся: дурацкие законы, роботов-доставщиков, свою жизнь, ленивых студентов, Михалыча и злополучную вылазку на рынок, о том, как стыдно мне было пить кровь из пакетов, словно я какой-то больной, и как страшно стало, когда закон отнял последний источник пропитания. Я украдкой поглядывал на соседку и ловил себя на мысли, что в её лице, таком обычном и несовершенном, есть особая красота, которой лишены гладкие, отфотошопленные лица с экранов. Живая красота. Она рассказывала о себе. О родителях, которые отказались перебираться в город и до сих пор держат хозяйство в деревне, куда уже лет десять не чинят дорогу. О работе ветеринаром, как тяжело видеть больных животных, которых хозяева предпочитают усыпить, лишь бы не лечить. Об одиночестве в этом огромном доме, где из соседей только роботы и редкие, почти невидимые жильцы.

Время летело незаметно. Часы пробили полночь, потом час ночи, а мы всё сидели и говорили, словно знакомы тысячу лет. Чай остыл, колбаса закончилась, но расходиться не хотелось. Я поймал себя на том, что впервые за долгое время не думаю о голоде. Рядом с Таней было хорошо и спокойно.

На следующий день я пришёл снова. Просто потому, что не мог не прийти. Принёс инструменты, ведь здесь была целая гора дел, требовавших мужской руки. Таня встретила меня улыбкой, и от этой улыбки у меня потеплело внутри.

А потом был ещё один день. И ещё. Мы превратили её запущенную квартиру в уютное гнёздышко: я менял проводку, чинил петли, прибивал плинтуса, а Таня кормила меня ужинами и рассказывала истории из жизни, от которых я то смеялся до слёз, то задумчиво замолкал. Она оказалась удивительной собеседницей: умной, ироничной, с тем редким чувством юмора, когда шутка не обижает, а сближает.

Прошло полгода. Полгода, за которые я перестал чувствовать себя одиноким. Наконец-то моя тишина закончилась.

***

Я часто думал о том злополучном законе, с которого всё началось. Можно было его ненавидеть за голод, за унижения, за отчаяние. Но без него я бы никогда не вышел на лестничную площадку, не постучал в дверь 379-й квартиры, не встретил Таню. Кризис, как страшный сон, научил меня главному: за самой темнотой может ждать свет. Иногда он совсем рядом — просто за дверью напротив. Надо только решиться постучать.

Спустя ещё полгода я сделал ей предложение. Старомодно, на колене, с кольцом, которое купил в единственной ювелирной лавке, ещё работавшей в нашем районе. Таня расплакалась. Я тоже, чего уж скрывать.

Свадьбу мы играли скромно, но это был самый счастливый день в моей жизни. Впервые я увидел тёщу и тестя, правда только через видеосвязь. Они смотрели на меня с экрана со смесью надежды и лёгкого скептицизма. Но тёща заметно подобрела, когда я рассказал, что починил в квартире Тани всё, что можно починить.

На той же видеовстрече собрались все: мои виртуальные друзья, родители, священник, удивительно, что в наше время ещё остались те, кто может венчать по-настоящему. И лица, лица живые, настоящие, не нарисованные нейросетью. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что за последние полгода увидел больше искренних человеческих эмоций, чем за десятилетия до этого.

— Можете поцеловать камеру, — сказал священник. Предложение поцеловать камеру вместо невесты, когда она сидит рядом, сильно нас развеселило. Мы поцеловались по-настоящему.

Михалыч, мой верный друг и свидетель, рыдал навзрыд в углу, размазывая слёзы по лицу. Потом, успокоившись, он разговорился со свидетельницей подругой Тани, симпатичной женщиной в годах, и, кажется, нашёл общий язык. Я заметил, как они оживлённо жестикулируют, и улыбнулся: даже старые вампиры могу найти счастье в мире почти без людей.

Можно было бы рассказать о других законах, что ещё больше усложнили нашу жизнь. О новых запретах, налогах, ограничениях. Но это уже неважно. Главное я понял: нет худа без добра. Так говорил мой прадед, и, кажется, хоть в этом он был точно прав.