В год 824-й от схождения Небесного Света над землями королевства Лиорт сомкнулись тучи чёрные. Подобно плотной завеси, укрыли они сердца людей, страхом опутали. О тревожном будущем шептались в купеческой гильдии и на постоялых дворах, в лачугах нищенских и в королевских покоях. Грядёт беда, грядёт война — шелестел камыш на болотах и звенело в говоре струн менестрелей заезжих. Да и могло ли иначе быть, когда весь континент уже два года полыхал пожарищами сражений, стенал под дланью захватчиков.

И грянул гром посреди жаркого, засушливого лета. Отродья из бывшего княжества Назту, а ныне оплота Тьмы перешли воды Красной реки и захватили пограничную крепость Лиорта. Сам старший пасынок Тьмы, княжич Северный Ветер Рихард вел непроглядное войско.

Единственный сын короля Лиортского, спешно собрав лучших драконьих всадников, вылетел спасать земли родимые от захватчиков. Лишь трое вернулись обратно, неся горькие вести о поражении и голову наследника, от тела отделённую. Сердце короля остановилось, едва его пальцы коснулись кудрей сына мёртвого. И так Лиорт враз осиротел, лишившись мужей-правителей. А чёрные вражьи тучи застили горизонт, нависали над страной предчувствием скорой расправы. На третий день траура в главном храме Небесного Света возник священный меч, и алкал он ножны под себя, королевскую кровь, способную принять его и сохранить до времени.

***

Бяшка

Как же жалко мне голубку мою Лиссию! Ажно сердце кровью обливается, как гляну. Брат погиб, так тут же и батюшка почил, одна она осталась на белом свете, вокруг только злобные стервятники и кружат. Те, что далеко, родину нашу норовят расклевать. Но страшнее другие, которые вблизи — и шепчутся, что негоже девице на троне восседать, лишь мужчине править положено. Кабы не война, они сразу после смерти батюшки её в застенки бы и упрятали или того хуже. Но пока опасаются: кому хочется козлом отпущения стать, когда Назту зубы свои гнилые в столицу вонзит. Ещё и защитничек возник. Меч ентот проклятущий. Виданое ли дело — железку в грудь живого человека опускать, ножны из него творить? Говорят, правда, что един становится меч со своим хозяином и всякое зло он, искупавшись в королевской крови, победить сможет. А никого из рода ихнего ведь не осталось. Нету прямых наследников.

Голубка моя Лиссия оружия в руках-то своих ни разу не держала, на охоту однажды с братом летала, да и то обрыдалась, когда дракон под ней на добычу упал, да когтищами своими животинку рвать начал. Цветочек она у меня, хрупкий да благоуханный. Светом создана, чтоб любовались, на нее глядючи, и сердцем таяли. Не про ей на роду писано железки всякие в груди хранить да на войне врагов сечь.

Но стервятники эти насели на неё — племянника какого-то сыскали троюродного, которому едва девять вёсен минуло. Сказали: либо ей в себя меч принимать, либо отроку этому. Лиссия на мальца лишь взглянула — и тотчас согласилась к храму идти. Сговорились обряд наутро и провести.

Расчесывала я госпоже локоны смоляные перед сном, а слезы из моих глаз нет-нет, да и капали на темечко. Она каждый раз морщилась. А когда я носом хлюпать начала, не выдержала.

— Бяшка! Хватит сырость разводить. Ещё немного — и потопишь меня в болоте скорби. Не хорони раньше времени.

— Да разве ж я могу? Я ведь, токмо как подумаю про все эти ужасы, что вам выпали, до того горько делается! Как тут сдержишься?

Она обернулась и руки мои сжала. А ладони-то у моей голубки ледяные, и пальчики мелко-мелко дрожат.

— Милая моя сестрица, пойдем туда сейчас. Вдвоём пойдем. Не хочу с утра, когда страхом пропитаюсь. Боюсь с собой не совладать. А так хоть глазом одним взгляну на меч этот. Может, и не так жутко завтра при всем народе будет.

Вся она в этом, прекрасная моя Лиссия. Какая я сестрица для неё? Так, девка-чернавка. Приближена лишь оттого, что матушка моя кормилицей для неё стала, когда королева от родильной горячки почила. Пропасть меж нами, а она слова ни разу дурного не сказала, всегда ласкова была, да боле всех ровень-подружек привечала. Ну и как я могла ей противиться?

Замотались мы в платки тёмные, чтобы Лиссию никто не признал, вышли тайным ходом из дворца.

***

В ночь глубокую пришла принцесса Лиссия в главный храм Небесного Света. Никто из жрецов да послушников, не встретил на пороге ее. Одна вступила под своды гулкие, без стражи зоркой и советников. Лишь служанка её доверенная меж колонн схоронилась.

Полыхал меч-защитник багрянцем и золотом, парил он в воздухе, звенел, подобно колоколу, и искры вкруг него вились. Стоило деве избранной приблизиться, как задул ветер неистовый, приподнял её над полом и притянул к мечу. Озарились чертоги храма светом нестерпимым. Пронзили тело Лиссии лучей стрелы огненные, на крепость ее испытывая. Молча приняла дева боль обжигающую, как и должно королеве мужественной, и тогда вонзился меч в грудь её и медленно погружаться начал, ни раны смертельной не оставляя, ни следа на коже молочной, будто растворяясь внутри до времени, признав ножнами своими. Черноволосой вошла Лиссия в храм, седой, как лунный свет, опустил её на пол ветер магический.

***

Бяшка

Сходили, поглазели, как же ж. Бедную голубку мою Лиссию этот проклятущий кусок железа как почуял, так и не отпустил. Как же она кричала! Диво, что никто из жрецов и послушников не проснулся и вызнавать не прибег, кто ж тут голосит так жалобно. Я бежать хотела, оттаскивать, но ноги будто в землю вросли, Свет свидетель, шагу сделать не смогла. Ну а как попустило меня, — так и вокруг закончилось всё. Госпожа ужо на полу, седая вся, личико как молоко белое и губа до крови искусана. Я, не сдержавшись, причитать начала, да она одёрнула:

— Всё хорошо, Бяшка. Добро, что только вдвоём пришли и слабости моей люд честной не видел. Брат бы не опозорился так, не вопил бы.

Обозлилась я:

— Брат ваш, может, и рождён был для храбрости и подвигов. Мужская это дорога — прямо да бесстрашно идти. Женский путь другой — кружить и оберегать. Не зазорно нам оттого и плакать, боль свою показывать.

— Не надо, милая сестрица, — госпожа положила руку поверх моей, сжала ласково. И пальцы ее как кипяток горячи были. — Устала я. Вернуться нам во дворец нужно, отдыхать. День завтра трудный предстоит.

До самых покоев я госпожу обнимала да поддерживала, могла бы и через плечо перекинуть — так понести, но знала, что гордость ее не позволит такую помощь принять. Пусть она через шаг спотыкалась, но молчала, не жаловалась. Едва мы дошли, отослала меня — мол, так измучилась, что одна в тишине побыть должна, а мне спать ужо идти надобно.

У меня зенки хоть и слипались, но почуяла я неладное. Из покоев ушла, будто бы спать, а сама за дверьми спряталась. И ведь не зря. Часа не прошло, гляжу: голубка моя тенью из покоев выскользнула, в плащ с ног до головы укутана, а за спиной котомка походная. Я ей тогда под ноги кинулась да в штаны вцепилась, сразу всё поняв.

— Не пущу я вас! Эко вы надумали!

— Не кричи, глупая. Мне лишние уши да глаза-то зачем? Думаешь, самой радостно, что одна я должна в путь идти? Не моё это решение — меч нашептал. Глаза у отродий большие, нюх острый. Не подпустят они опасность к своему предводителю, войско заметят, драконов учуют. Только одна я тайными тропами да хитрой изворотливостью смогу подобраться к нему так близко, чтоб меч из груди вытащить и сердце его чёрное пронзить.

— С вашей хитростью да изворотливостью только в стан врага и соваться! Вы ж, прости меня Свет Небесный, как дитя малое, цветочек садовый, олешек бесхитростный...

— Ага — горшок безмозглый, полено неразумное, кукла, соломой набитая. Много ещё чего подобрать можно, — Лиссия всхлипнула и разрыдалась горько и жалобно.

Да и я вместе с ней. Так и стояли мы в обнимку подвываючи.

— Страшно мне, Бяшка. Сама всё понимаю, да делать-то нечего, идти придётся, — сказала Лиссия, наплакавшись.

— Может, и придётся, но одну я вас не отпущу. Как есть, говорю. Либо вместе, либо так сейчас заголошу, что весь двор сбежится.

***

Рихард, пасынок Тьмы, Северный Ветер княжества Назту, не торопился вглубь Лиорта выдвигаться. Наслаждался он предчувствием верной победы, как сытый кот, лениво наблюдющий за забившейся в угол мышью. Пары месяцев хватит его войску смертоносным вихрем пронестись по стране и омыть мечи, от крови липкие, в водах великого океана. Притащить последнюю долгожданную победу в жадные руки мачехи. А дальше — лишь заморские острова и совсем уж неведомые земли. А быть может, причина задержки была иной. Шептались, что Рихард не полностью дал поглотить сердце своё дыханию Тьмы, оттого среди его приближенных остались обычные люди, а не только отродья. И медлил он пред решающим наступлением, поскольку боролся сам с собой. В отличие от братьев, научившихся радоваться смерти и боли, до сих пор не приносили ему удовольствия чужие страдания и пожарища.

Но ползли слухи о пропавшей наследнице Лиорта, о столице, объятой ужасом, о кораблях, доверху набитых придворными и их золотом, спешно отбывающими за океан. А значит, пора было двигаться, внести свой вклад в разграбление, то ухватить, что не успели ещё умыкнуть крысы местные.

***

Гу

Дерьмо! Какое всё поганое дерьмо. Вот и что меня до сих пор держит подле? Удрал бы давно, ей-ей, удрал. Я уж и собирался пару раз, да всё глаза Рихарда вспоминал, не теперешние, а те, другие, когда он мальчишкой ещё супротив троих стражников, что меня мутузить вздумали, встал. И ведь не признали в нем тогда княжича. Это потом уж они по полу брюхами елозили — прощение у нас просили. А он, углядев что-то во мне, сироте да воре, не только стремянным сделал, но и братом назвал, кровь смешав. Говорил, ближе я ему родных. Так и он мне… Эх.

Как всё славно было, пока матушка-княгиня не умерла и Эта не появилась. Пришла из ниоткуда и зачаровала всех. Человек - не человек, а Тьма как есть, во плоти. Сама страшна, как нежить кладбищенская, корявая и горбатая. А другие будто не замечали, красотку в ней видели. Немногие, как я, правду зрили, да обходили стороной новую невесту княжескую. Она же сначала правителя оплела, да так, что души в нём вовсе не осталось, одна оболочка, потом за княжичей принялась, стражей и прочий люд. Рихард долго не менялся, сам чуял что-то, да и добр он всегда был, даже слишком. Я его бежать уговаривал, но куда будущему князю из родного дома? Однажды вернулся он в свои покои после встречи с отцом и мачехой, а глаза у него другие совсем — мёртвые и пустые. Рихард рубаху снял — на груди знак черного солнца — то ли медальон, вросший в кожу, то ли опухоль-насекомое, живая и трепещущая. Последний раз в тот день княжич по имени меня назвал. «Уходи, — говорит, — Гу. Не нужен ты мне больше. Плохо тебе подле будет».

Я струхнул тогда очень, но даже помыслить не смел покинуть его.

— Гоните? Привечали, а теперь, как пса шелудивого?

— Не гоню, советую, — бросил он и отвернулся.

И я остался — и до сих пор остаюсь. Хотя сотню раз пожалел уже. А держит всё что-то подле. Хоть и невмоготу видеть, кем стал друг мой любимый.

***

Осень пришла в Тастарот. Время жатв и весёлых урожайных игрищ. Но поля стояли неубранными, а дороги утопали в грязи, взрытые колесами бесчисленных обозов. Многие бежали на восток, к великому океану, прочь от чёрного войска, стоявшего на западной границе, и лишь двое путницы на телеге двигались супротив общей волне. Всюду их привечали и за дорогих сердцу гостей принимали. Чуял простой люд — то спасительница следует, и несли дары ей, отдавая последнее. Стойко и гордо держалась Лиссия, а Бяшка, служанка ее, повсюду была ей первейшим помощником.

***

Бяшка

Уж как голубку мою Лиссию дорога измотала - исхудала она, бедная, осунулась, волосы седые пылью присыпало! Она ж до этого дальше охотничьего домика и не выбиралась. А чем мы ближе подходили к ворогам проклятущим, тем страшнее становилось. Никто нас не узнавал, руки помощи не протягивал. Приходилось мне за хлеб да ночлег за любую работу браться, а опосля ещё Лиссию мою голубить и успокаивать, когда она черной хандре предавалась. Ещё она, глупая, каждую беду человечью к себе примеряла. Вдове с дитём новорожденным, что мы встретили, рубаху тёплую отдала, да меня заставила хлебом, трудом моим добытым, поделиться. Да что там, она ж даже кобылку нашу всё жалела, извинялась перед ней, что загоняли мы её. Пропала бы уж давно светлая моя голубка, коли б я за ней не присматривала. А так пусть Лиссия для всего чистого и доброго будет, а я уж об остальном позабочусь. Недаром мой батюшка первым силачом меж родней слыл, а я в него - двужильная да сметливая. И колесо у телеги поменять могу, и промеж бровей двинуть тому, кто косо аль с другими какими худыми намерениями на мою госпожу глянет.

***

Деревня Белогривка богатой считалась. Оттого многие и не решились своё налаженное хозяйство бросать, в бега ударяться. Да и армия королевская лагерем совсем вблизи встала. Надеялись на неё всем сердцем. Рыцарям драконьим угощения несли.

За день смели отродья ту армию. Исчадия крылатые, как ртуть юркие, чёрным огнём плюющиеся, враз драконов в воздухе сжигали. А на земле, подобно лавине неотвратимой, пешие твари шли и мёртвые ковром ложились под ноги живым. Пасынок Тьмы, Северный Ветер Рихард возвышался над полем бранным, конь под ним, как смоль, чёрен был, а глаза коня угольями рыжими пламенели. Доспехи на княжиче зеркалом солнечный свет отражали, слепили рыцарей. А секира могучая направо и налево разила без устали.

Когда полегла армия защитников, в Белогривку вступили захватчики. Разгулялись души тёмные, покуражились. Тех, кто согласен был на предательство, зельем, на крови Рихарда настоянным, опаивали — тем, что отродье из человека делает. А прочим, кто противился, избы жгли, дочерей насиловали, детей малых на пики поднимали.

Рихард воле своего войска не противился, но и сам в разгуле не участвовал. Лишь одну крестьянку секирой зарубил, когда она на него бросилась. После быстро удалился в свой шатёр, слуг отослал и сидел в одиночестве, мёртвый взгляд от полога не отрывая.

 

***

Гу

Ну, всё. Деревня эта последней каплей стала. Если до этого я на что-то надеялся, то после того, что они, мы, вернее, там наворотили — понял: лучше не станет и участвовать в такой войне не хочу. До сих пор крики в ушах стоят. Раньше Рихард хоть отребье сдерживал, не давал совсем уж непотребство творить. А теперь и его, видать, полностью поглотило. Бабу эту, что ему под ноги бросилась за детишек своих просить, надвое перерубил. Примерещилось ему, что ли, что напасть собирается? Я после в шатёр вошёл, а он сидит, в одну точку смотрит, лицо пустое и равнодушное, словно и не человек, а кукла фарфоровая.

— Что же делаете вы, господин? — так я зол был, что о последствиях и не помыслил, когда в таком тоне к нему обратился. А он головы не повернул, словно не услышал. И тут же сам заговорил, бесцветно и холодно:

— Коня моего приготовь. Солнце ещё не встанет, дальше выдвинемся.

Дудки, хватит. Никакого «завтра». Покидал я в котомку вещи свои. Лишнего не брал, из оружия нож один, самим отцом Рихарда мне когда-то пожалованный. Ночи дождался. Думал лошадь увести, да понял, что приметен больно верхом буду. А так выбраться из лагеря совсем просто оказалось. Пока решил в лесах схорониться. Глупость, согласен. От такой большой беды некуда деться, но хоть, когда словят меня бывшие свои аль чужие, не совсем стыдно будет пред Небесным Светом предстать.

***

Бяшка

Чем ближе мы подходили к вражьим становищам, тем тяжелее и тревожнее становилось мне. Я всё пытала госпожу, как она меж дозоров прошмыгнуть думает, да к самому пасынку Тьмы подобраться. Она отмахивалась.

— Придумается! Раз уж избрал Свет меня своим орудием, он и способ подскажет, когда время придёт.

С больших дорог нам уйти на лесные тропы пришлось. Совсем уж опасно на трактах стало. Там не только вражьи лазутчики шмыгали, но и наш собственный разбойничий люд из всех щелей повылазил. Лошадёнку с телегой вместе продала я семье беглецов. Госпожа моя порывалась так отдать, но нетушки. Нам, чай, тоже есть что-то надобно. И так за три каравая хлеба да мешочек мяса сушеного сменяла.

Мне в лесах даже легче, спокойнее. Тут незамеченным никто не подберется, шорохи да треск выдадут. А ещё я здорово наловчилась силки охотничьи ставить. Так что каждый вечер у нас дичь свежая на ужин была. А однажды в эти силки угодила совсем уж удачная добыча. Проснулась я, как и надоть, до рассвета. Госпоже Лиссии свой плащ поверх её накинула и пошла за водой, да верёвку проверить, которую для косули иль кабана разложила, гляжу — а в неё парень какой-то поймался и теперь вниз головой под веткой дерева болтается. Едва меня завидев, загомонил радостно, думал, отпущу его, а я враз поняла, что лазутчик это вражеский — больно говор чужой: вроде и слова все понятны, да иначе произносятся. А когда он врать да юлить начал, мимо моих вопросов ужом виться, схватила я рогатину и давай его по бокам охаживать. Заголосил он пуще девки. От криков его госпожа проснулась, пришла, защищать, сердобольная, стала: велела перестать доброго человека мучать и спустить с дерева. Ну, я и спустила, верёвку отвязала — он и брякнулся оземь, как лепеха коровья. Драпануть сразу попытался, да разве ж от меня сбечь можно?

***

Гу

Позор так позор! Настолько глупо попасться, да ещё кому — девкам. Ну ладно, одна больше на мужика смахивала, но вторая-то — воробушек крошечный. Если б не этот воробушек, правда, другая, поди, все бока бы мне отбила. Слава Свету, спустили. Допрашивали, правда, потом, как заправские тайные советники. А та, что на мужика похожа, так и зыркала - думал, дырку прожжёт. А я что — взял, да и выложил всё без утайки. Про службу свою, про Рихарда, про мачеху его — сгусток Тьмы, да про побег свой.

— И много таких, как ты, живых средь людей Северного Ветра осталось? — спросила меня воробушек.

— Да поди, никого уж. Так отпустите вы меня?

Переглянулись они. Большая головой мотает, но воробушек высокомерно так взглянула — мол, без тебя разберусь. И говорит.

— Знаешь, может быть, сам Свет послал нам тебя.

А после такое мне о них рассказала, что решил я во что бы то ни стало помочь им. Может, и свои грешки какие перед смертью этим искуплю.

***

Тайными тропами да оврагами тёмными двигались путницы к вражеской армии, а как подобрались совсем близко, задумались, что дальше делать. Не обернешься ведь мышью, не проскочишь меж дозоров и стражников. А коль крестьянками прикинешься, по доброй воле к Тьме пришедшими, так пустят ли их к Северному Ветру Рихарду? Да и слухи ходили разные, что вовсе не охоч он до женщин, вместе с другими солдатами не насильничает, в шатёр свой никого не тащит, полюбовниц не держит.

Тут и выручил их бывший стремянный княжеский, подкинул идею хитрую.

***

Бяшка

А ентот полезным оказался. Много чего и про хозяина своего вспомнил, и, как Лиссии моей к пасынку Тьмы подобраться, придумал.

Рассказал, что, если осталось в нем что человеческое, весь шестой день этой седмицы Рихард в одиночестве проводить будет. Дань памяти умершей матери отдавать. Вот тогда-то к ворогу пробираться и стоит. Он же, Гу ентот предложил для нас одёжу ихнюю достать. Я не хотела отпускать, думала, сбежит ведь, не вернётся. А то, не дай Свет, ещё княжичу своему на нас донесёт. Лиссия же поверила. Обняла, благодарности залепетала. Я тоже подошла обнять напоследок, сжала так, что ребра у него хрустнули, а на ухо шепнула, что, коль предаст нас, из-под земли достану и наизнанку выверну. Немного бледный и помятый он в путь двинулся. Но вернулся, да и правда, одёжи иноземной притащил. Сказал, завтра на рассвете идти. Другой возможности, может, и не будет больше.

Посередь ночи проснулась я, всхлипы услышала. Смотрю, голубка моя Лиссия сжалась в комочек вся, дрожит и плачет жалобно. Подсела я к ней, обняла. Она в плечо мне уткнулась и ещё горше зарыдала.

— Бяшка, сестрица милая. Последняя ночь моя на этом свете. Завтра пасынок Тьмы убьет меня. А если я его... То тоже смерть. Меч-защитник говорил со мной. Сил у меня совсем мало, лишь одну жизнь забрать хватит, и расплачусь за неё сполна, свою отдав.

Что мне было говорить ей, как утешить? Просить назад повернуть, сбежать в горы аль за моря? Так не согласится ведь. Ничего я ей не ответила, лишь обняла крепче. Так мы вдвоём до рассвета без сна и просидели.

***

Тёмной и дождливой выдалась ночь, и утро не разогнало хмарь. Один стоял пасынок Тьмы посреди шатра. Смотрел на своё отражение в зеркале трофейном. Искал ли он в виде своём остатки человеческого? Три года назад матушка его почила. Два года плакал он в день ее смерти, но сейчас сухи были очи. Уродливым бугром под рубахой вздулась метка Тьмы, вросла намертво. Шорох раздался за его спиной, но не двинулся с места Северный Ветер. Только на шепот «Рубай же скорее, госпожа, пока он на себя пялится» медленно обернулся. Дева стояла перед ним, бледная и растрёпанная, в солдатский камзол ряженая, а за её спиной ещё двое — Гу, сбежавший стремянный, и девка — как мужик, коренастая и крепкая.

— Ты чудовище! Порождение Тьмы! — голос избранной сотряс шатёр до основания. — Смертью твоей быть мне выпало!

— Смертью, значит? А совладаешь ли?

Неторопливо, будто нехотя, взял Рихард свою секиру двурогую.

Грудь же девичья разомкнулась, на волю выпуская рукоять меча обоюдоострого. Уцепилась за рукоять дева и вытащила клинок, полыхающий ярким пламенем, в крови королевской искупанный.

***

Бяшка

Вначале голубка моя Лиссия зачем-то речи вести вздумала, нет бы супостата со спины зарубить, покамест он там своим отражением любовался. Хотела, видно, смелостью своей зло застращать, да словами праведными, только голосок ее тоненький совсем в комариный писк сорвался и вышло не угрожающе, а жалобно. Рихард ентот лишь ухмыльнулся презрительно. Зато потом, когда меч появился, все гораздо красивше пошло. Ух, махались так махались. Я даже и не знала, что госпожа моя такие штуки с оружием делать может, аль не она с ним, а сам меч-защитник её за собой вел. И всё одно, исчадие Тьмы ловчее оказалось. Как он её опрокинул на землю да топор свой занёс, я уж думала: потеряла голубку мою. Но медлил отчего-то злодей, и рука его на рукоятке дрожала, будто сам он разрешения ей не давал. Я не сплоховала, выхватила из мешка котелок походный и как огрела ентого по голове, он вмиг на госпожу рухнул и даже сознание, кажись, потерял. А она из-под него выбралась, поднялась, меч к горлу приставила и стоит ждёт чего-то. Тут уже Гу не выдержал:

— Что же вы медлите? Очнётся же сейчас!

А я вспомнила шепот горячий, слезы горькие: «Сил у меня совсем мало, лишь одну жизнь забрать хватит, и расплачусь за неё сполна, свою отдав».

Открыл Рихард глаза и не шевелится, а потом вдруг говорит — и такая мука у него в голосе, что даже меня проняло:

— Убей же меня, дева прекрасная. Никакой мочи терпеть нет. Я бы сам, да руки не слушаются, поперёк воли мачехи идти запрещают.

Голубка моя Лиссия внимательно в его лицо вгляделась, занесла меч, опустила. Но не горло ему перерубила — опухоль на груди пронзила. Неглубоко воткнула клинок, провернула и выдернула. Затрещало, загрохотало вокруг, чёрное из раны потекло и запахло гнилостным. Содрогнулся Северный Ветер - раз, другой. Перестало хлестать чёрное, и заструилось красное. Несильно — как от царапины, а не из раны смертельной. Сел Рихард и с удивлением по сторонам огляделся, словно от крепкого сна пробуждённый.

Лиссия из обессиленных рук меч выпустила. Я думала, он пропадёт или опять в теле её спрячется, ан нет — завис в воздухе, золотым, как в храме, засиял.

Шлёпнулась моя госпожа на землю, слёзы из глаз у неё брызнули.

— Ишь, чего удумал! Убить его. Наворотил дел, теперь исправлять тебе же! И этот забери, — ладошкой в сторону меча махнула. — Он сказал, что ты сможешь, справишься. Лучше, чем я, подходишь.

Северный Ветер Рихард поднял голову, руку к мечу протянул. Меч послушно к нему подлетел, в грудь кровоточащую вошёл, там и исчез. Ишь, послушный какой! Чой-то он Рихарда этого не мучал, как мою Лиссию, ни тебе лучей жалящих, ни волос поседевших. Враз я ещё большую к железке неприязнь почуяла за такую несправедливость.

***

После освобождения души Северного Ветра Рихарда от мачехиного полона и с его войска морок спал. Зелье, на крови его настоянное и с тьмой прочно связанное, действовать перестало, и отродья вновь в людей обращаться стали. С королевством Лиорт спешно был заключён военный союз, треть армии княжества Назту перешла под его стяги, а в подкрепление договора вновь обретённая наследница трона обручилась с Рихардом. Он же, хранящий теперь в груди своей меч-защитник, выдвинулся против своего отца и братьев.

***

Гу

Эх! Значит, повоюем ещё! Даром, что лишь одна голова у гидры Тьмы отрублена, но теперь с нами мой господин — живой, настоящий! Может, и его отца с братьями возвернуть получится, раз не обязательно убивать Тьмой захваченного, чтобы его одолеть. Рихард ведь о-го-го какой. И войско наше сильное и умелое. А главное, есть ради кого теперь всё это и к кому возвращаться. Княжич Рихард, хоть союз их с Лиссией политическим считается, такими глазами на воробушка смотрит, да и она на него — сомнений нет, сколь друг другу они дороги. Да и мне тоже есть к кому. Вот уж никогда не думал, что приглянется мне та, что на кулаках меня может уделать, да и вообще, в плечах пошире.