– В Шахр-Нариме все спокойно! – в пятый раз услышал я крик стражника.

Вздохнув, я устроился поудобнее на дне ямы и подложил под голову камень. Камень был холодный, шершавый и, как ни странно, вполне подходил для моей нынешней жизни: твердый, бесполезный и не склонный к состраданию. Спать не получалось. Ночь выдалась холодной, я продрог до костей, а сверху, словно в насмешку, сияла луна – круглая, равнодушная и совершенно не собирающаяся лезть в яму и меня спасать.

Я уже начал дремать, когда сверху послышался шепот:

– Эй, Камиль!

Я поднял голову. На фоне луны темнел силуэт. Через миг на меня шлепнулась веревка.

– Если ты сейчас скажешь, что это сон, – пробормотал я, – то я, пожалуй, обижусь.

– Лезь уже! – прошипел знакомый женский голос.

Я ухватился за веревку, поскользнулся, ударился коленом, выругался, но все-таки выбрался наверх. У края ямы меня ждали двое: Амелия, скрестившая руки на груди, и Ибн, который смотрел на меня так, словно мое существование было личным оскорблением для древних стихий.

– Давай, смертный, шевелись, – проворчал он. Его глаза в темноте горели, как два угля. – Мы должны вернуть огненный камень джиннов, пока Султанат Искр не рухнул, а за ним и ваш жалкий город.

– Как приятно, – сказал я, отряхивая рубаху. – Меня вытащили из ямы не потому, что соскучились, а потому что без меня не справиться.

Амелия фыркнула.

– Не льсти себе. Просто ты единственный человек, который умудрился дважды обмануть стража у Врат Жара и при этом остаться в живых.

– Трижды, – поправил я.

Даже в темноте волосы у нее отливали медью, будто в них спрятали закат. Она улыбалась – как всегда чуть насмешливо, чуть вызывающе, будто весь мир был занятой шуткой, а ей одной был известен ответ. И всякий раз, когда я ее видел, мне становилось ясно, почему из-за джиннов люди теряют рассудок.

Ибн раздраженно щелкнул пальцами.

– Потом будете пялиться друг на друга. Сейчас идем.

Я хотел сказать, что вообще-то смотрела на меня она, но вовремя промолчал. Некоторые существа созданы из огня и гордости, и спорить с ними – все равно что ругаться с печкой.

Мы двинулись по узкой улочке, между глухими стенами, под бельевыми веревками и деревянными балконами. Ночной Шахр-Нарим спал. Только редкие фонари дрожали в тумане, да где-то лаяли собаки. И пока мы шли, я невольно вспомнил, с чего все началось.

***

А началось все, как это обычно бывает, с музыки и чужой дурной идеи.

Я был простым уличным музыкантом. Играл на танбуре – инструменте с круглым деревянным корпусом и длинным, чуть изогнутым грифом. На нем было несколько струн, и стоило тронуть их пальцами, как рождался звук негромкий, бархатный, теплый – будто вечерний ветер задел шелковый занавес. Иногда он смеялся, иногда жаловался, а иногда звучал так, что прохожие останавливались и вдруг вспоминали что-то хорошее, давно забытое.

Я играл на базарах, в чайных, на площадях, у ворот караван-сараев, под окнами богатых домов и возле фонтанов, где днем было больше монет, а ночью – больше тоски. Жизнь моя была простой: играть, есть, когда повезет, и не ссориться с теми, кто сильнее тебя. В Шахр-Нариме это было самое мудрое поведение.

В тот день я сидел у рынка пряностей, на камне в тени, и вытягивал из струн мелодию про неверную луну, глупого поэта и тридцать три несчастья, которые по виду были очень похожи на любовь. Народу собралось много. Кто-то бросал монеты, кто-то вздыхал, кто-то спорил, правильно ли я держу ритм. Как раз на самом печальном месте песни на площадь въехали султанские стражники.

Толпа расступилась так быстро, будто каждый внезапно вспомнил, что у него срочные дела где-нибудь подальше.

Главный евнух развернул свиток и объявил:

– По воле султана да будет избран человек, который отправится в землю джиннов вместе с колдуном и будет развлекать правителя джиннов.

Потом вынесли серебряную чашу, в нее бросили деревянные палочки с именами музыкантов и актеров, кому не повезло оказаться на площади и попасться на глаза чиновникам. Я уже встал и почти успел спрятаться за корзинами с лимонами, но один мальчишка, которому я как-то не дал потрогать инструмент грязными руками, радостно заорал:

– Вон Камиль! Он еще тут!

Пусть небеса запомнят лицо этого мальчишки и однажды сведут его с особенно злопамятной козой, которая загоняет его по всему городу.

Естественно, вытащили палочку с моим именем. Я всегда подозревал, что в моей судьбе кто-то мухлевал.

– Поздравляем, – сказал евнух.

– С чем? – спросил я.

– С честью служить Шахр-Нариму.

– А можно получить деньгами?

Оказалось, нельзя.

В путь со мной отправили колдуна Факуха ибн Салима. Он был худой и чернобородый. На нем был темный халат, расшитый серебряными знаками, а на поясе висели склянки, мешочки и нож с рукоятью из темного рога.

– Не отставай, музыкант, – сказал он, когда мы выехали за городские ворота. – В этой дороге ты нужен живым.

– Как ободряюще.

– Я не обязан тебя ободрять. Я обязан доставить тебя к Вратам Жара.

– А дальше?

– Дальше, – сказал он и слегка улыбнулся, – зависит от того, насколько джинны любят музыку.

Дорога заняла три дня. На четвертый мы добрались до пустыни, где воздух дрожал, будто весь мир поставили над огнем. Там, среди дюн и черных камней, стояли Врата Жара – две обугленные колонны и арка, внутри которой клубилось красноватое марево.

У врат нас ждал страж.

Он был ростом с башню, в доспехах из черного металла, с бородой, похожей на дым, и усами такими роскошными, что, подозреваю, он ими ужасно гордился. За спиной у него висел кривой меч, а голос был как грохот медных котлов.

– Я – Шараф ад-Даххан, третий хранитель восточного про–

Я машинально ткнул пальцем влево.

– Что?

– Там, – шепнул я.

Он повернул голову. Я рванул в сторону арки.

– Стоять! – взревел джинн, и меня едва не сдуло обратно.

Факух схватил меня за шиворот.

– Ты совсем с ума сошел?!

– Проверял, – сказал я, кашляя, – насколько он бдителен.

– И как?

– Отвратительно. И быстрый.

Страж снова уставился на нас.

– Я – Шараф ад-Даххан, третий хранитель восточного прохода, гроза пустынных караванов, испепелитель дерзких, победитель соро–

Я ткнул пальцем вправо.

– Что еще?!

– Там кто-то идет, – сказал я.

Он резко обернулся.

На этот раз я не побежал. Я только сделал вид, будто сейчас побегу. Этого хватило, чтобы Факух наступил мне на ногу.

– Ай!

Страж медленно повернулся обратно. Из его ноздрей вышли две струйки дыма.

– Я начинаю понимать, – сказал он, – почему смертные живут так мало.

– А я начинаю понимать, почему джинов не любят, – отозвался я.

Он прищурился.

– Еще слово, и я превращу тебя в кучку пепла.

– Тогда вы не узнаете, что у вас под ногами.

– Что у меня под ногами?

Я указал вниз. Он посмотрел. И вот тогда я побежал по-настоящему.

Не знаю, чего он ожидал увидеть. Может, змею. Может, пропасть. Может, смысл своей службы. Но этого мига мне хватило. Я проскочил под аркой, прежде чем Факух успел меня остановить, и мир вокруг вспыхнул.

Воздух раскололся. Небо стало медным. Песок превратился в стеклянную равнину, под которой текли огненные жилы. Башни вдалеке сияли, словно их строили из углей и закатного света. По воздуху плыли мосты, на ветру звенели золотые цепочки, над небом носились огненные птицы, а вдали стоял город джиннов – целый пылающий мир, называемый султанатом Искр.

Факух вывалился следом за мной, ругаясь так изысканно, что половины слов я даже не понял.

– Ты безмозглый осел!

– Но мы прошли?

– Да.

– Тогда, может, это был гениальный план?

– Нет, – холодно сказал он. – Это было чудовищное везение. Не путай одно с другим. У меня был другой простой способ.

Нас привели в город стражи из дымного стекла и отвели в гостевой двор при нижнем дворце. Джинны смотрели на меня с любопытством, как смотрят на редкую зверушку, которая почему-то еще не умерла. Некоторые усмехались, некоторые морщились. Один старик в тюрбане из пламени потрогал мой рукав и сказал соседу:

– Надо же. Совсем не горит.

Факух велел мне сидеть тихо и ничего не трогать. Естественно, после этого я немедленно вышел во двор.

Там был сад – если садом можно назвать место, где вместо пруда бурлила теплая светящаяся вода, а на ветвях стеклянных деревьев висели плоды, похожие на капли янтаря. Я сел на край мраморной скамьи, достал свой инструмент и провел пальцами по струнам.

Звук вышел осторожный, как первый шаг в незнакомом доме.

– Какая печальная вещь, – произнес за моей спиной женский голос. – Ты специально играешь так, будто у тебя отобрали последнюю лепешку?

На невысокой стене сидела девушка в одежде цвета тлеющих углей. Волосы у нее были рыжие, яркие, как медь в огне, а глаза – золотистые, с веселыми искрами. Чуть поодаль, прислонившись к стеклянному дереву, стоял высокий джинн с лицом мрачнее похоронного барабана. Руки он держал за спиной, будто сдерживался, чтобы не схватить меня за шиворот и не выкинуть из сада.

Она легко спрыгнула со стены.

– Амелия. Дочь повелителя Искр.

– Камиль. Музыкант, не по своей воле посол, по воле случая дурак.

– Последнее я уже заметила, – сказала она.

– А это, – спросил я, кивнув на мрачного, – твоя тень или мое наказание?

– Это Ибн, – сказала она. – Он следит, чтобы меня не украли, не отравили и не развлекали слишком плохо.

– Пока что, – сухо сказал Ибн, – опасность исходит только от смертного с инструментом.

– Вот видишь, – сказала девушка. – Ты уже произвел впечатление.

С этого и началось. Амелия приходила слушать, как я играю. Сначала смеялась. Потом спорила. Потом требовала, чтобы я сыграл что-нибудь веселее, и, когда я играл, заявляла, что у людей подозрительно много мелодий либо про несчастную любовь, либо про пустой кошелек.

– У вас есть песни о чем-нибудь нормальном? – спрашивала она.

– Есть. О еде.

– И?

– Они тоже грустные.

Дочь повелителя редко приходила одна. Обычно рядом неизбежно обнаруживался Ибн – на галерее, у колонны, в тени арки, словно его вылепили из раздражения и приставили к принцессе в назидание всем смертным.

– Он всегда так смотрит? – спросил я однажды, когда Ибн в очередной раз встретил меня презрительным взглядом.

– Нет, – сказала Амелия. – Иногда еще хуже.

– Я охраняю вас, госпожа, – невозмутимо произнес Ибн.

– От кого? От музыки?

– В данный момент – да.

– Удивительно, – сказал я. – Я думал, джинны бесстрашны.

– Бесстрашны, – ответил Ибн. – Но не безрассудны.

Она смеялась, запрокидывая голову, и в такие минуты казалось, что все пламя султаната Искр собрано не в башнях и не в реках под стеклом, а в ней одной.

А я, сам того не желая, привыкал к ее голосу, к ее насмешкам, к тому, как она легко шла рядом, словно парила над землей. С ней было весело пикироваться. Она называла меня смертным, но мне казалось, что это не оскорбление, а ласка. Я называл ее высокомерной искрой в шелках. Она угрожала превратить мои волосы в пепел. Я отвечал, что тогда она лишится единственного музыканта. Но, говорил, что, скорее всего, мне пойдет быть лысым.

– Не слишком ли ты о себе высокого мнения? – спрашивала Амелия.

– Ровно настолько, чтобы разговаривать с принцессой и не падать в обморок.

– Это потому, что ты глуп.

– Это потому, что ты не такая страшная, как остальные джинны.

– Очень опасное замечание.

– Но верное.

Она прищуривалась, потом снова смеялась.

Через несколько дней нас позвали во дворец.

Дворец повелителя Искр стоял на высокой террасе из черного камня и светился изнутри, словно был пустой оболочкой для огня. Колонны там были толстыми и огромными, потолки терялись в жарком мареве, а по мозаичному полу текли отсветы, как от живого пламени. На троне из красного стекла сидел повелитель джиннов – отец Амелии. Лицо его казалось высеченным из темной бронзы, в глазах мерцали угли, а голос был спокоен и тяжел.

Факух ибн Салим кланялся так низко и красиво, что у любого глупца он вызвал бы доверие. Но мне он не нравился с первого дня, а с каждым его вежливым словом нравился все меньше.

– Великий повелитель, – сказал он, – мы пришли с миром от имени султана Шахр-Нарима.

– Люди всегда приходят с миром, – ответил повелитель. – А уходят с тем, что смогут унести.

Амелия стояла у трона, чуть склонив голову, и я заметил, как дернулся уголок ее рта. Видимо, это замечание ей понравилось.

Мне велели играть. Я сел посреди зала, положил инструмент на колено и ударил по струнам. Звук поднялся под своды дворца – теплый, живой, чуть грустный. На миг мне показалось, что даже огненные лампы притихли. Я играл про дорогу, про базар на рассвете, про шум фонтанов, про улицы, где бедняки смеются громче богачей, про жаркий полдень и про вечер, когда город пахнет хлебом, пылью.

Когда я закончил, в зале стояла тишина.

А потом повелитель джиннов медленно поднялся.

– Смертный, – сказал он, – твоя музыка похожа на ветер, который зачем-то научился помнить.

Я понятия не имел, что на это отвечать, поэтому просто поклонился.

Тогда вперед выступил Факух.

– Великий повелитель, – произнес он, – в знак доверия и союза не покажете ли вы нам огненный камень, о котором говорят во всех мирах?

Тишина стала острее. Амелия мгновенно нахмурилась. Ибн, который стоял у ступеней трона в числе придворной стражи, перевел взгляд на колдуна.

Повелитель не спешил отвечать.

– Ты много просишь для гостя, – сказал он наконец.

– Я лишь восхищаюсь чудом, – ответил Факух.

Повелитель сделал знак. Один из советников принес ларец из черного металла. Когда крышку подняли, я увидел камень – неровный, будто кусок застывшего заката. Внутри него ходил огонь. Не горел – именно ходил, как живое существо, ищущее выход. От камня веяло такой силой, что у меня заболели зубы.

Амелия тихо сказала:

– Только не вздумай делать что-то глупое.

Я хотел спросить, кому именно она это говорит – мне или Факуху, – но не успел.

Колдун вскинул руку. Воздух в зале треснул. С его пальцев сорвались черные знаки, как стая жуков. Свет померк. Ларец вылетел из рук советника прямо к колдуну. Кто-то закричал. Ибн метнулся вперед, превращаясь в огненную вспышку. Повелитель поднялся во весь рост, и пламя хлынуло по ступеням трона.

– Назад! – крикнул Факух.

Я почувствовал, как что-то обвилось вокруг груди и плеч. Магия. Жесткая, холодная, как железная цепь.

– Ты что творишь?! – заорал я.

– То, ради чего нас послали, – процедил он, прижимая камень к груди. – Ты был полезен, музыкант. Спасибо.

Пол под ногами исчез. Последнее, что я увидел, – это Амелия. Она сорвалась с места, рыжие волосы полыхнули, как факел, и на ее лице впервые не было насмешки. Только ярость.

Потом мир снова раскололся.

Мы упали уже в Шахр-Нариме, в старом дворцовом зале, среди перепуганных придворных и жадных чиновников. Факуха встретили как героя. Меня – как вещь, случайно вернувшуюся вместе с ним.

– Этого куда? – спросил кто-то.

– В яму, – сказал Факух, не глядя на меня. – Пока не решим, что с ним делать.

– Я вообще-то здесь! – возмутился я.

– Уже недолго, если продолжишь говорить, – заметил один из стражников.

Меня схватили, потащили по лестницам, по коридорам, по двору, и швырнули в яму так буднично, будто выбросили мешок с песком.

Так я и оказался там, где меня нашли.

***

Мы втроем выбрались к старой городской стене, когда ночь уже начала редеть, но до рассвета было еще далеко. Амелия шла впереди, быстро и легко, словно темные улицы были ее собственными коридорами. Ибн держался чуть позади нее справа, настороженный, мрачный, с рукой на рукояти кривого клинка. Я старался не отставать и заодно не выглядеть человеком, которого совсем недавно вытащили из ямы.

Получалось плохо.

– Значит, – сказал я, кутаясь в чужой плащ, который мне сунул Ибн, явно с видом человека, совершающего величайшую жертву в жизни, – вы не просто решили меня спасти. Вы еще и камень собрались красть.

– Не собрались, – ответила Амелия, не оборачиваясь. – Уже украли.

Я посмотрел ей в спину.

– Что?

Она наконец оглянулась, и даже в полутьме я увидел знакомую, веселую, опасную улыбку.

– Пока тебя держали в яме, смертный, мы с Ибном забрались в покои Факуха ибн Салима, усыпили его сторожевые печати, обошли двух стражников и забрали то, что он считал своим трофеем.

– Усыпили печати? – переспросил я.

– Я их сломал, – буркнул Ибн. – Она называет это красивее, чем было на самом деле.

– А стражники?

– Спят, – сказала Амелия.

– Один – очень крепко, – добавил Ибн.

– Ненавижу, когда вы двое говорите так, будто это должно меня успокаивать.

– И правильно, – сказала Амелия. – Не должно. Сейчас нам надо попробовать вернуться домой.

Мы свернули в узкий проход между глухими домами и вышли к заброшенной башне у крепостной стены. Внизу, под аркой, когда-то держали запасные бочки с маслом и старые телеги; теперь там были только пыль, щебень, битые плиты и запах сырой земли. Там Ибн положил на низкий постамент огненный камень.

Он светился тревожно и неровно, будто внутри него билось живое сердце. По воздуху вокруг него пробегали тонкие красные искры. От одного взгляда на него мне стало не по себе.

Амелия подошла первой.

– Он злится, – сказала она тихо.

– Камень умеет злиться? – спросил я.

– Это не камень, – ответил Ибн. – Это узел воли, огня и зова. Люди называют его камнем, потому что у людей на все не хватает слов.

– Отлично. Яму я понимаю лучше.

Амелия опустилась на колени перед постаментом и коснулась огня кончиками пальцев. Пламя под ее ладонью вспыхнуло, будто узнало свою кровь.

– Через него можно вызвать моего отца, – сказала она. – Но только если открыть путь с обеих сторон.

– А если не открыть?

– Тогда он попытается вернуться сам, – ответил Ибн. – А когда такая вещь рвется домой без дороги, на ее пути обычно ничего не остается.

– В смысле ничего?

– Ничего, – повторил Ибн. – Совсем.

– Чудесно, – сказал я. – Просто чудесно. Ночь, башня, огненная катастрофа и колдун, который вот-вот явится за своим сокровищем. Люблю, когда все просто.

Снаружи уже слышались крики. Нас искали. Ибн встал у входа, вслушиваясь в ночь.

– Они близко.

Амелия закрыла глаза. Ее губы дрогнули, и она заговорила на языке, похожем на треск поленьев в жаровне, на звон раскаленного металла, на шепот пламени в печи. Воздух в башне сделался гуще.

Потом она открыла глаза и посмотрела на меня.

– Камиль.

– Мне заранее не нравится этот тон.

– Сыграй.

– Что?

– Сыграй, смертный. Тогда, у Врат Жара, ты сам не понял, что сделал. А потом во дворце отец слушал тебя так, будто ты вытаскивал музыку не из дерева и струн, а прямо из воздуха. У тебя получается открывать то, что другим не дается.

– По-моему, у меня получается влипать в неприятности.

– И это тоже, – сказала она.

Несмотря на все, я усмехнулся. Но тут снаружи загрохотали шаги.

– Они здесь! – донесся чей-то крик.

Ибн обнажил клинок.

– Начинай. Я задержу их сколько смогу.

– А ты? – спросил я Амелию.

Она не отвела от меня взгляда.

– Я останусь у камня. И попробую удержать путь открытым.

– Попробуешь?

– Камиль, – сказала она с неожиданной мягкостью, – сейчас не время цепляться к словам.

Дверь башни дрогнула от первого удара. Я снял с плеча свой инструмент. Дерево было теплым, как будто оно тоже помнило жар другой стороны. Струны под пальцами дрожали, точно жили собственной жизнью.

Второй удар. Я сел прямо на пол. Третий. И ударил по струнам.

Сначала звук вышел хриплый, неровный. От страха, от холода, от усталости. Но потом он расправился. Поднялся. Наполнил башню.

Я играл про улицы Шахр-Нарима – пыльные, тесные, шумные, пахнущие хлебом, дымом и пряностями. Играл про свои дни под солнцем и ночи под чужими окнами. Играл про пустой кошелек, глупую храбрость и долгую дорогу через пустыню. Играл про Врата Жара, стеклянные башни Султаната Искр, сад с деревьями, на которых висели янтарные плоды, смех рыжей принцессы, похожий на искры. То, как она спорила со мной, как щурилась, как смеялась над моими песнями, как слушала их все равно.

Дверь башни разлетелась.

Внутрь ворвались стражники. За ними – Факух ибн Салим. Лицо его было перекошено от злобы, а глаза блестели так, что мне сразу стало ясно: он уже не думает ни о султане, ни о городе. Только о камне.

– Отойдите! – крикнул он. – Немедленно!

Ибн врезался в первых двоих с такой силой, что их отбросило к стене. Башня наполнилась лязгом, криками и огненным светом. Один из стражников попытался прорваться ко мне, но Ибн перехватил его на лету. Он дрался молча, яростно, как существо, которому не нужно выбирать между долгом и гневом.

Факух поднял руку. Я увидел это слишком поздно. Черные нити заклинания сорвались с его пальцев и полетели прямо в меня. Я даже не успел отпрыгнуть. Амелия шагнула между нами.

Все произошло в один миг. Ее ладонь взметнулась вверх, вокруг меня вспыхнула стена чистого огня, и заклинание ударило в нее, а не в меня. Башню тряхнуло. Свет взорвался у меня перед глазами. Я услышал крик – не свой.

Музыка замолчала.

– Амелия!

Она покачнулась. На одно страшное мгновение мне показалось, что весь воздух в башне исчез. Я бросился к ней, едва не выронив инструмент.

Она стояла, но как-то слишком прямо, слишком неподвижно. По ее руке, от запястья к локтю, тянулась тонкая темная трещина, как будто магия Факуха повредила не кожу, а сам огонь в ее крови.

– Зачем?.. – выдохнул я.

Она посмотрела на меня, и в ее глазах все еще были искры, но теперь тусклые, будто ветер пытался их задуть.

– Потому что, – сказала она очень тихо, – я не собиралась позволить ему тебя убить, глупый смертный.

Потом ее колени подломились. Я успел подхватить ее прежде, чем она ударилась о камень.

Ибн что-то закричал. Факух снова поднял руку. Стражники теснили нас к стене. Но я почти ничего этого не слышал.

Я держал Амелию, и она была вдруг удивительно легкой.

– Нет, – сказал я. – Нет. Только не сейчас. Ты же сама говорила, что я играю, как голодный кот. Ты еще не досмеялась надо мной.

Она попыталась улыбнуться. Вышло едва заметно.

– У тебя... все еще плохой вкус на шутки.

– А у тебя отвратительная привычка бросаться под заклинания.

– Кто-то же должен, – прошептала она.

Ее ресницы дрогнули. Ибн отшвырнул еще одного стражника и обернулся к нам. В его лице не осталось ничего, кроме ярости и гнева.

– Камиль! Путь! Открывай путь!

Я посмотрел на огненный камень. Он горел неровно, словно задыхался.

Потом посмотрел на Амелию. И вдруг понял с такой ясностью, какой у меня не было никогда в жизни: если я сейчас не сыграю, я потеряю не просто дорогу в иной мир. Не просто шанс на чудо. Я потеряю ее. Ту, над кем сперва смеялся. С кем спорил. К чьему смеху привык быстрее, чем к собственным мыслям. Ту, рядом с которой даже яма и предательство казались лишь долгой дорогой к чему-то настоящему.

Я осторожно опустил ее у постамента, ее пальцы нащупали огненный камень.

– Не смей умирать, – сказал я.

– Как прикажешь, – едва слышно ответила она.

Я снова поднял инструмент.

Факух рассмеялся – зло, торопливо.

– Ты думаешь, музыка тебя спасет?

– Нет, – сказал я, глядя на него. – Не меня.

И ударил по струнам. Теперь это была уже не мелодия улиц. Не песня о дороге. Не игра ради монеты, ради прихоти, ради приказа.

Я играл про ее. Рыжий свет ее волос. Ее насмешки. Ее гордость. Ее быстрый смех. Сад из стеклянных деревьев. То, как она слушала меня у трона отца, сначала с усмешкой, а потом все тише, все внимательнее, словно сама не заметила, когда музыка перестала быть для нее просто забавой. То, как она встала между мной и смертью.

Я играл про страх потерять. И желание вернуть. Играл не про просто путь домой – а путь туда, где ждет тот, ради кого ты готов перестать быть прежним собой.

Звук поднялся под своды башни – живой, яркий, невозможный. Камень вспыхнул так, что стражники заслонили лица руками.

Воздух дрогнул. Потом раскололся. Перед нами раскрылся огненный разлом – высокий, ослепительный, уходящий прямо в зал дворца. Я увидел ступени трона. Столбы пламени. И фигуру повелителя джиннов.

Но, прежде чем он шагнул вперед, произошло еще кое-что. Амелия, лежавшая у камня, вдруг вздрогнула и открыла глаза.

Сначала медленно, будто возвращалась издалека. Потом резко вдохнула. Я чуть не сбился. Она смотрела не на разлом. Не на отца. На меня.

И в ее взгляде было уже не привычное веселье и не насмешка. Что-то другое. Теплое, ясное и такое прямое, что у меня на миг перехватило дыхание сильнее, чем от всякой магии.

– Вот теперь, – прошептала она, – это была красивая музыка.

Наверное, я улыбнулся как полный дурак. Потом из разлома шагнул ее отец, и башню затопил жар такой силы, что даже Факух отшатнулся.

– Довольно, – сказал повелитель джиннов.

Голос его был негромким. Но после него стих и звон клинков, и треск огня, и даже паническое сопение ближайшего стражника.

Факух попытался отступить, однако пламя уже обвилось вокруг его рук и ног.

– Ты украл то, что не принадлежит смертным, – произнес повелитель.

– Я действовал во имя Шахр-Нарима! – выкрикнул Факух.

– Нет, – сказал я, не отрывая глаз от Амелии. – Во имя себя.

Повелитель взглянул на колдуна, потом на дочь, потом на меня. И, кажется, понял больше, чем я хотел бы.

– Ты открыл путь, смертный музыкант, – сказал он.

– Я очень старался, – ответил я.

Амелия приподнялась на локте и слабо фыркнула:

– Не зазнавайся. Половина заслуги моя.

– Половина? – возмутился я. – Ты просто героически умирала рядом. Весь труд был на мне.

– Какая неблагодарность, – прошептала она, но в ее глазах уже снова плясали искры.

Ибн наконец позволил себе выдохнуть. Всего на миг.

Факуха и людей султана обезоружили быстрее, чем я успел придумать хоть одну достойную ответную реплику. Огненный камень вернулся к хозяину. Разлом горел, уже не рвано и тревожно, а ровно, широко, как открытая дорога.

Я оглянулся на Шахр-Нарим. На крыши, на пыльные стены, на темную башню, на город, где я жил, играл, голодал, шутил и однажды очень неудачно вытянул жребий.

Потом посмотрел на Амелию.

Она уже стояла, хотя и чуть опиралась на Ибна. Рыжие волосы спадали ей на плечи, глаза снова светились золотом, а на губах была та самая улыбка, от которой у меня всякий раз все шло наперекосяк.

– Ну? – спросила она. – Ты идешь, смертный? Или останешься здесь и продолжишь играть на площади за медяки, рассказывая всем, как почти спас принцессу джиннов?

– Ты невероятно плохо знаешь людей, – сказал я.

– А ты невероятно долго соглашаешься.

Я шагнул к ней. Остановился совсем близко.

– На этот раз, – сказал я тихо, – я иду не из-за жребия.

Она вскинула бровь, но в глазах ее вспыхнуло понимание.

– Я догадалась, – ответила она так же тихо.

Ибн шумно вздохнул, как человек, на которого внезапно свалилось чужое счастье и ему нужно это терпеть.

– Умоляю, – проворчал он. – Только не начинайте прямо здесь. Вокруг еще полно людей, которых нужно презирать.

Амелия рассмеялась. Я тоже. А потом перехватил поудобнее свой инструмент и пошел за ними к огненному проходу.

– Только учтите, – сказал я, когда мы уже ступили в жаркое сияние, – если в вашем Султанате Искр опять найдется страж, который захочет представляться, я его не пожалею.

– В этот раз, – заметил Ибн, – попробуй хотя бы не смеяться над ним.

– Ничего не обещаю.

Амелия снова рассмеялась – уже легко, живо, совсем по-настоящему, – и мы вместе вошли в огонь.

Так я и остался у джиннов. И, надо признать, впервые в жизни понял: иногда человек находит свой дом не там, где родился, а там, где за него готовы сгореть – и где он сам, не колеблясь, будет играть на танбуре в ответ.