Путь Светлячков / День 1

Глава ордена Светлячков Астерион Лучезарный лично пригласил меня на аудиенцию. Такого не случалось лет тридцать пять. Раньше-то он требовал явиться, а не приглашал. Отчитывал за лень и недостаток усердия, ругал за очередную оплошность и называл непутёвым учеником, которому никогда не осилить Путь Светлячков.

Я был готов к тому, что в пятьдесят лет меня отхлещут по ягодицам, словно юнца, пока кожа не посинеет. В нашем ордене это считалось лучшим способом обучения: так вдалбливали знания тем, кто либо не хотел, либо не мог их запомнить. Я относился и к тем, и к другим. За всё это время я понял одно: знания, вдалбливаемые через задницу, не доходят до ума — слишком длинный и извилистый путь.

Но Астерион Лучезарный даже не пытался замахнуться. С суровым лицом он заявил, что с этого дня я пойду по Пути Светлячков под предводительством брата Фаэрона. Это известие меня ошарашило. Особенно если вспомнить мой позор на очередном финальном испытании огнём.

Кожа на руках ещё не затянулась, а ощущение, что ладони горят, всё не исчезало. Мне с трудом удалось выдавить из себя жалкую пару языков пламени и кое-как метнуть огненный шар. Но вряд ли брат Кельвин, следивший за испытанием, остался в восторге от моих результатов и своих опалённых бровей.

Как бы то ни было, этого хватило, чтобы закончить обучение. Видимо, я так осточертел наставникам, что они мечтали выставить меня за ворота.

Я и сам не горел желанием состариться в этих стенах. Поэтому, рассыпавшись в благодарностях за «доброту» Астариона Лучезарного, поспешил собирать вещи. Впереди меня ждали сверкающие золотом города Кафарии, бескрайние поля Доминиона и встреча с Морозными эльфами. Ну и, само собой, горы пепла, в которые я превращу не один десяток чудовищ.

 

Путь Светлячков / День 2

Наконец-то я покинул крепость. Портовый городок, на который я десятилетиями смотрел со стен, теперь был вокруг меня. Самым странным оказалась земля — настоящая, мягкая, покрытая вулканическим пеплом. В нашем ордене такого не встретишь, кругом одни камни. Когда обучаешь юнцов владеть огнём, лучше не держать поблизости ничего, что может вспыхнуть. Мы даже ели из каменных мисок.

Глядя на эти тесные улочки, я невольно задумался: сколько минут понадобится городку, чтобы вспыхнуть, устрой мы здесь тренировку с огнём для новобранцев? Местная площадь довольно просторна и подошла бы для этого, но беда ведь не в криво брошенном огненном шаре.

Обычно новички на первой тренировке загораются сами. А затем, истошно вопя, носятся по всей крепости, пока их не потушат. Поэтому монахи нашего ордена начинают день не только с улыбки, обращённой к солнцу, но и с тщательного удаления всей растительности на теле. Да и упражняемся мы, признаться, в чем мать родила. Сомневаюсь, что горожане готовы увидеть под своими окнами зрелище, которое происходит за стенами нашей крепости каждый день.

А ещё я впервые увидел корабль вблизи. Когда мы поднимались по трапу, брат Кальдос решил подшутить, слегка толкнув меня плечом. В результате его шутки я шлёпнулся в море. Не знал, что вода может быть настолько солёной.

В голове мгновенно всплыли иллюстрации из какого-то трактата, обучавшего искусству плавания. Увы, книжная мудрость не помогла — мешок за спиной работал получше любого якоря. Спас меня матрос, вовремя нырнувший следом.

Пока я извергал из себя солёную воду и скромный завтрак прямо на палубу, Фаэрон отчитывал брата Кальдоса. По его взгляду было видно: он не прочь отчитать и меня тоже. Наверняка хотел напомнить о бдительности или о том, что Светлячку нельзя позорить орден. Но Фаэрон лишь молча вздохнул.

 

Путь Светлячков / День 8

Братья недовольны моим присутствием. Они постоянно шепчутся об этом. Фаэрон пытался пресечь эти разговоры, поэтому изнурял нас бесконечными медитациями.

Мы садились на палубе вокруг одной из мачт. Фаэрон всегда располагался напротив — так, чтобы меня не было видно. Закрывали глаза и дружно повторяли наши клятвы:

Клянусь каждый день дарить солнцу улыбку — даже если оно скрыто тёмными тучами. Пусть тьма знает, что её власть заканчивается там, где начинается моя воля.

Клянусь быть с братьями до конца своих дней — ибо их дыхание стало моим, и другой семьи мне не нужно.

Клянусь отринуть гнев, ибо месть — удел недостойных. Справедливость — единственная мера.

Клянусь, что милосердие моё не коснется скверны. Для чудовищ я — очищающее пламя.

Путь Светлячков — истина. Любое сомнение — шаг во тьму.

И так до самого заката с перерывами на еду. Я знал, что братья не нарушат приказ Фаэрона и будут сидеть с закрытыми глазами хоть целую вечность. Поэтому позволял себе вольность — открывал глаза и любовался морем. Как же прекрасно в нём отражалось солнце! Оно, играючи и поблёскивая, скользило по волнам. Так и манило прыгнуть в воду и поплескаться вместе с ним. Мне хотелось этого, а не отсиживать задницу на деревянных досках.

Демир и Торгот бубнили клятвы в унисон с Фаэроном, превращая их в монотонный гул, от которого хотелось спать.

Обжора Нарамис смиренно дремал, слегка посапывая, но глаза были закрыты. Так что, в отличие от меня, приказ он не нарушал.

Брат Кальдос тоже медитировал, но его брови были нахмурены, будто он сосредоточился на чём-то ещё. Наверняка планировал очередную весёлую пакость.

Было много желающих отправиться по Пути Светлячков под предводительством Фаэрона. Такой лидер, как он, — мечта. Сильный, талантливый, верный, умный. А как он владеет магией огня — настоящий Светлячок. Однако Астерион Лучезарный распорядился иначе: всучил меня Фаэрону, выставив из отряда одного из его лучших друзей.

Я глядел на братьев и понимал, что среди них я лишний. В них кипела энергия и жизнь, а во мне хрустели кости. Я был обузой, подкидышем — в точности как пятьдесят лет назад, когда родители бросили меня перед воротами крепости.

Другие кандидаты годами выгрызали себе право стать послушниками, проходя через суровые испытания. Но монахи сочли моё появление «знаком судьбы», поэтому приняли в орден без всяких проверок. Я не выбирал эту жизнь, в отличие от тех, кто сидел сейчас рядом со мной. И всё же полвека только и делал, что готовился к этому дню.

 

Путь Светлячков / День 17

Все большие города мы проходили мимо. Мне оставалось лишь провожать взглядом шпили золотых башен и гадать, какова жизнь за высокими стенами. Фаэрон говорил, что в таких городах полно стражи, различных наёмников, гильдий и храмов. Они-то и помогут нуждающимся — стоит только попросить. Другое дело небольшие поселения, живущие своей жизнью вдали от богатых городов и торговых путей. Там Светлячки нужнее всего.

Моё разочарование разделял весь отряд. Больше всех возмущался Демир. Он даже позволил себе усомниться в решении Фаэрона.

Мы были наказаны за сомнения: Фаэрон запретил садится в сёдла до самого заката. Оставалось лишь уныло тащится по барханам, а командир, сидя на верблюде, вёл отряд вперёд. Тяжелее всех пришлось мне: утром, встретив солнце положенной улыбкой, я не обнаружил своих сапог. Пока я обжигал ступни о горячий песок, братья тихо хохотали. Я же смиренно кривил в ответ губы, изображая улыбку. В конце концов, улыбка — часть нашей клятвы.

Но даже вдоволь повеселившись, никто не вернул обувь, поэтому я продолжал мерить раскаленную пустыню босыми ногами. Фаэрон сказал, что это закалит меня и сделает впредь бдительнее.

Когда братья один за другим начали валиться с ног, Фаэрон сжалился и разрешил им вернуться в сёдла. Я остался последним. Поймав мой взгляд, он кивнул на верблюда. Я ответил, что не вижу заката.

Похоже, моё упрямство произвело на него впечатление. Когда мы встали на привал, Фаэрон подошёл ко мне и протянул банку с пахучей мазью. Велел заняться ступнями. На рассвете я обнаружил свою обувь. Кальдос накинул капюшон, пытаясь спрятать растерянный взгляд и синяк под глазом. Фаэрон даже не пытался скрыть разбитые костяшки на правой руке.

 

Путь Светлячков / День 41

Мы шли от поселения к поселению и предлагали свою помощь, за которую нам платили похлёбкой и ночлегом. Рыли ямы, строили хижины, таскали воду, готовили еду и подменяли нянек.

Брат Торгот мгновенно стал любимцем местной детворы. Они без конца играли в прятки и горланили песни. Вчера к полудню Нарамис задремал, и детвора под предводительством Торгота углём разрисовала ему лицо. С пышными чёрными усами и в очках обжора выглядел мудрее.

Глядя на Торгота, я думал о том, какой прекрасный отец из него бы вышел, не свяжи он свою жизнь со Светлячками. А какие он рассказывал захватывающие истории! Не только дети слушали его с раскрытым ртом. Кто бы мог подумать, что молчаливый Торгот столь красноречив?

В день нашего ухода дети висли на его одежде, рыдали, наперебой обещая стать самыми послушными на свете, лишь бы Торгот остался. Маленькая черноволосая девчушка, чьё лицо было усыпано веснушками, дрожащими руками протягивала ему свою главную ценность — горсть круглых цветных камушков.

Торгот, с трудом сдерживая слёзы, отказался, а брат Нарамис недовольно глядел на всё происходящее сквозь нарисованные углём очки.

Расставание затянулось и мы смогли покинуть поселение после того, как все дети обняли Торгота, а тот каждому из них что-то прошептал на ухо. Когда он на прощание обнял девочку с веснушками, та незаметно подбросила в его поясную сумку цветные камушки.

 

Путь Светлячков / День 73

Свершилось! Мы наконец-то исполнили долг. Ну, по крайней мере, испепелили тех, кого следовало.

В одном из поселений… Не помню его название, но оно звучало так, будто пытаешься пережевать песок, а он хрустит на зубах. Местные страдали от набегов хозоргов — мелких одноглазых тварей с острыми зубами. Смердят они, будто гниют заживо. В том, что их дыхание ещё ужаснее, я убедился лично, когда одна из тварей почти откусила мне нос.

Эти твари обычно довольствуются кражей скота или припасов, но здесь они вымели всё подчистую. А когда еда закончилась, начали охоту на детей. Как только староста об этом заикнулся, Торгот изменился в лице и стал перебирать на свое шее бусы из цветных камешков.

Мы устроили засаду. В ту ночь впервые использовали огонь не для приготовления пищи. Впрочем, об ужине никто и не помышлял: страх перед боем притуплял чувство голода. А позже вонь паленого мяса хозоргов напрочь отбила аппетит.

Наверное все же стоило поесть, ведь на сытый желудок, как говорит Нарамис, и думается лучше. Иначе как объяснить ту глупую ошибку? Мы не учли, что твари поведут себя точь-в-точь как новобранцы на первой тренировке с огнём. Охваченные пламенем уродцы визжали и хаотично метались между хижинами, поджигая всё, к чему прикасались. К рассвету почти всё поселение превратилось в слой пепла под ногами.

Староста, глядя на ещё не остывшие руины, наотрез отказался платить. Но быстро передумал, когда Фаэрон вспыхнул от ярости и пригрозил превратить в пепел всё, до чего не успел добраться огонь. В глазах горящих хозоргов было меньше ужаса, чем в глазах местных.

Впервые за нашу работу заплатили золотом.

 

Путь Светлячков / День 81

Кальдос превзошел сам себя: он не придумал ничего лучше, как сварить суп из останков хозоргов. Шутнику не терпелось увидеть наши перекошенные от лица. Но мы почуяли неладное. Все, кроме Нарамиса. Нашему обжоре потребовалась половина миски и урчание в животе, чтобы узнать о подвохе. Даже неповторимый душок хозоргов, который Кальдос тщетно пытался пребить специями, не стал для него преградой.

Демир тут же завопил о том, что подобные выходки подрывают боеспособность отряда. Фаэрон не стал слушать и вновь разбил костяшки на руках. Он всё реже тратил силы на выговоры.

В наказание Кальдос трое суток тащил Нарамиса на своих плечах. Нарамис же периодически извергал содержимое своего желудка на одежду брата. Демир тоже помалкивал, сжимая разбитые губы — боялся посеять семена сомнения. Ведь любое сомнение — первый шаг во тьму.

 

Путь Светлячков / День 126

Ближе к границе с Келемером мы попали в засаду алых дворфов. Сражаться с хозоргами, всякими летающими и прячущимися в песках тварями было привычно — нас к этому готовили всю жизнь.

Но мы не знали, как сражаться с теми, в ком есть разум. С теми, кто сам выбирает свою судьбу и не является порождением тьмы или проклятья. Я отказывался верить в происходящее. Виски пульсировали всё сильнее, а голова разрывалась от боли. Догмы, вбитые в мою голову за добрую половину века, отчаянно сопротивлялись увиденному. Они в ужасе вытесняли новые знания, боясь, что весь мой привычный мир рухнет под их тяжестью.

Та чёткая черта, что отделяла порождений тьмы от света, вдруг начала исчезать. На её месте появлялся образ алых дворфов — дикарей, чьи тела были покрыты шрамами, складывающимися в пугающие символы.

Когда их охватывало пламя, они не визжали, подобно хозоргам. В их глазах была решимость забрать нас с собой. Один из горящих дворфов отшвырнул оружие и с рыком бросился на Нарамиса, пытаясь заключить того в свое огненные объятия. Спасло брата только его внушительное брюхо — коротышка просто не сумел обхватить его.

В них не было и капли воинской чести — лишь ярость диких зверей. Ни правил, ни пощады, ни даже уважения к павшим собратьям. Шаман дворфов, пользуясь этой резнёй, сотворил нечто омерзительное: он использовал кровь погибших дворфов, чтобы призвать алую сущность. Ни сталь, ни огонь не могли причинить ей вреда.

Брат Торгот отвлёк тварь, чтобы мы могли подобраться к шаману. Фаэрон слишком поздно перерезал дворфу горло — испарившаяся сущность оставила после себя иссохшую, пустую оболочку того, кому дети совсем недавно обещали быть самыми послушными.

Мы зарыли Торгота в проклятый окровавленный песок вместе с цветными бусами. Демир предложил предать земле и тела врагов, но Фаэрон приказал сжечь их дотла. Это противоречило тому, чему нас учили — мы не сжигаем тела разумных существ. Огонь предназначен порождениям тьмы.

Но никто не посмел возразить.

 

Путь Светлячков / День 184

Я до сих пор не смирился со смертью Торгота. Да и остальные братья тоже. Они как могли скрывали свою скорбь, пока Стальхейм не вскрыл их. Шести дней в столице хватило, чтобы горе каждого вырвалось наружу, принимая уродливые формы.

Нарамис, верный своей натуре, решил просто утопить чувства в вине и эле. Его пристанищем стала «Хмельная репа», где он пропадал с утра до ночи. На пятый день он пьяный ввалился туда и умял чью-то миску с хрустящей снедью, полируя всё это пшеничным пойлом. Его восторг от «диковинных сухарей» быстро сошёл на нет, когда хозяйка таверны объяснила, что Нарамис только что съёл навозных жуков, предназначавшихся её ворону.

Демир возвращался глубокой ночью, и каждый раз на его лице появлялись новые отметины и порезы. Кожа на руках превратилась в сплошное кровавое месиво — казалось, что костяшки вот-вот выглянут наружу.

Любопытство привело меня в портовые трущобы, где в пропахших рыбой складах устраивали кулачные бои. Демир сражался с нечеловеческой яростью. То, как он ломал челюсти портовых грузчиков, было пугающим. Толпа ревела, видя как на их глазах рождается новый чемпион. Я же видел, как умирает Светлячок.

Фаэрон тоже дал слабину. Своё забвение он нашёл в ласке продажных женщин. Я слышал, как одна куртизанка рассказывала другой, что Фаэрон рыдал у неё на груди. Она же покачивала его, словно дитя, напевая колыбельную. Настоящая удача для её ремесла — Фаэрон платил золотом за право быть слабым. Ей даже не нужно было раздеваться: лишь слушать и петь.

Где пропадал Кальдос, никто не знал, но каждый день он приносил деньги, которые тут же спускались на мимолетные забвения.

Я тоже мог рухнуть в этот омут, отдаться на волю пьянящей и грязной свободы, но, глядя на братьев, чувствовал лишь тошноту. Носители света тонули в непроглядной тьме.

Позади остались десятки павших от наших рук тварей, хозоргов и алых дворфов. Оказалось, убить плоть куда проще, чем чудовище, что пожирает тебя изнутри. В ордене нам давали оружие и учили магии огня, но никто не рассказал, как убить беспомощность.

Гнев и бессильная ярость выжигали меня изнутри.

Именно в этот момент внутри что-то вспыхнуло — тот самый свет, о котором десятилетиями твердили наставники. Он не рвался наружу языками пламени и не стремился сжечь всё вокруг. Он освещал мою душу, разгоняя мрак.

Я понял, что должен делать. И точно знал, с чего начнётся моё завтра.

 

Путь Светлячков / День 185

Я встретил рассвет с улыбкой, а потом оторвал Фаэрона от сиськи. Он, словно малое дитя, присосался к ней, заливаясь слезами. Жалко зрелище. Куртизанка поспешно прикрыла свою посиневшую грудь и посмотрела на меня с нескрываемым облегчением. Мне потребовалась ледяная вода и сотня пощёчин, чтобы привести Фаэрона в порядок и вернуть на Путь Светлячков.

Он был мне нужен. Точнее, его авторитет. Сам бы я не собрал братьев — плевали они на моё мнение. Особенно Кальдос.

Демира мы нашли в порту. Он наотрез отказался продолжить Путь с нами. Фаэрон приказывал, требовал и даже умолял брата, но тот был непреклонен. Он уже почувствовал вкус свободы, право сомневаться и право говорить, что вздумается. Вряд ли Фаэрону удалось бы, как раньше, решить проблему, треснув брата в челюсть. Демир смотрел на него сверху вниз: в его глазах авторитет бывшего командира был переломан, будто конечности противников.

Я предложил Демиру сделку — вышел против него на бой. Мне не нужно было побеждать, лишь продержаться три минуты. Если выстою, то он вернётся в отряд.

Помню как звякнула рында, а дальше — темнота. Пришёл в себя уже на земле, сплевывая кровь вперемешку с выбитыми зубами. Зеваки потом рассказывали, что я дважды поднимался, но память об этом Демир выбил из моей головы. Будь я на лет десять моложе, то выдержал бы этот бой. Мне не хватило каких-то шестидесяти секунд. Пришлось сдержать данное слово и оставить Демира в покое.

Брат Кальдос был арестован за грабёж. В ближайшее время его ждали суд и тюрьма. «Светлячок может сбиться с пути или заблудиться, но не может стать частью тьмы», — так сказал Фаэрон перед тем, как плюнуть брату в лицо и оставить один на один с его тьмой.

Нарамиса мы нашли там же, где и всегда, — в таверне «Хмельная репа». Мёртвым. Убит куриной костью, вставшей поперёк горла. Этого мы не написали на надгробие. Да и надгробия не было — не хватило денег. Мы зарыли брата в безымянной могиле на самом краю кладбища, где хоронят бродяг и бедняков.

Демир был с нами. Он смотрел на лицо почившего и тихо смеялся. Видимо, представлял его с нарисованными усами и в очках. Потом мы подняли по кружке эля за упокой Нарамиса всё в той же «Хмельной репе».

Неожиданно Демир заявил, что возвращается в отряд. Не из-за веры в выбранный когда-то Путь, а из жалости к нам: мол, без Нарамиса и с таким «дохляком», как я, отряд сдохнет в первой же подворотне. Но я-то понимал, что он не может без жизни, для которой его растили.

Единственным условием возвращения было освобождение Кальдоса. Как же взорвался Фаэрон! Сыпал оскорблениями, плеснул в нас элем, а потом, хлопнув дверью, выскочил на улицу. Но к полуночи вернулся, волоча за собой трясущегося Кальдоса. Тот заикался и бессвязно лепетал что-то о пламени.

По приказу Фаэрона мы в спешке покинули Стальхейм. Навсегда.

 

Путь Светлячков / День 203

Первая же серьёзная стычка после Стальхейма показала, как нам не хватает Нарамиса — мы всё чаще пропускали удары там, где раньше он нас прикрывал. Наши тела покрылись свежими шрамами, но, по иронии судьбы, именно эти новые узоры подняли нашу цену. Вид ободранных, злых и меченных сталью бойцов убеждал нанимателей лучше любых рекомендаций.

Из благородного отряда несущего свет мы превратились в банду. Наша тактика в бою стала грязной, подлой, разбойничьей. Зато помогала выживать.

Я ловил себя на ужасающей мысли: сколько дней понадобится братьям, чтобы пережить мою смерть? Кальдос просто перешагнет через мой труп. Хотя, может, ошибаюсь — и он хлопнет по моим карманам в поисках чего-нибудь ценного.

Сложнее будет пережить гибель Демира. Он и раньше не был слабаком, но то, кем он стал после Стальхейма, внушало ужас. Уверен, он способен забить бешеного быка голыми руками. Да чего уж скрывать: он проломил череп оборотню, которого мы четыре дня выслеживали в лесу.

Когда мы наконец прижали его, из клыкастой пасти вместо звериного воя донеслась знакомая речь. Зверь сохранил разум. Его жертвами становились лишь те, кто заслуживал затянутой петли не шее: разбойники, вороватые торговцы и судьи, чья совесть была дешевле гнилого картофеля.

Я заступился за мальца, но Фаэрон завёл старую песню о том, что зверь рано или поздно возьмет верх, и принялся монотонно чеканить: «Не ведай жалости к порождениям тьмы, ибо пламя — их единственное спасение». Демир не стал дожидаться конца проповеди. Он несколькими ударами исполнил то, что положено Светлячку. А Фаэрон... он, как и в тот раз с алыми дворфами, взял на себя «очищение».

Братья видели только шерсть и клыки. Я же разглядел под звериной шкурой благородную душу. Нас годами учили видеть лишь форму и ненавидеть её. Но я засомневался и взглянул глубже. Не только на монстра, но и на братьев.

То, что я разглядел в душе Фаэрона, породило ещё больше сомнений.

 

Путь Светлячков / День 225

Чем дальше мы продвигались на север, тем больше пепла становилось под ногами. Если и удавалось найти целую деревушку, то она была давно заброшена.

Война северных племен превратила этот край в кладбище. Говорят, варксы побеждают и скоро объявят эти земли своими. Но глядя на почерневшие руины, выжженные до горизонта поля и окоченевшие тела, брошенные вдоль дорог, я сомневаюсь, что хоть кто-то побеждает.

Среди руин одного из домов мы нашли девочку. Она забилась в самую глубь завала, как испуганный зверёк, стоило нам протянуть кусок хлеба. Даже страшно подумать, что ей пришлось пережить.

Фаэрон требовал немедленно продолжить путь, раз ребёнок скалится на протянутую ему руку помощи. Он назвал мои попытки спасения бесполезной тратой времени. Но я не мог её бросить. Образ того мальчика-оборотня всё стоял у меня перед глазами и не давал спать по ночам.

Только когда небо окрасилось серым и на землю обрушился ледяной ливень, промокшая и дрожащая девочка выскочила из-под обломков и запрыгнула в нашу телегу. Я бросил ей несколько старых полотен. Она замоталась в них с головой, создав крохотный кокон, который скрыл её от окружающего мира.

Спустя час она наконец решилась притронуться к еде. Но стоило проглотить кусочек хлеба, как тело содрогнулось, и девочку вывернуло прямо в телегу. Я попытался дать ей воды, чтобы хоть немного облегчить страдания, но тело бедняжки отказывалось принимать даже её.

Что же с ней сотворили?

До самого заката она неподвижно лежала в телеге. Мы думали, что она спит. Но клянусь, сквозь плотную ткань старых полотен я ощущал её взгляд. Он был прикован к моей шее.

 

Путь Светлячков / День 226

Очнулся под телегой. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь одну из трещин, прожигал мне кожу на руке. Таких ожогов я не видел даже после самых суровых испытаний огнём.

Земля вокруг превратилась в багровую кашу, усеянную останками. Совсем рядом я увидел кисть руки со сбитыми костяшками. Они были хорошо знакомы моему лицу и зубам. Несчастный Демир.

Коснувшись шеи, я обнаружил запечённую кровь, под которой скрывались две маленькие дырочки. В страхе я попытался бежать, но стоило выглянуть из тени, как дневной свет впился в меня.

Затаившись под телегой, я с нетерпением ждал ночи, словно какое-то чудовище. Внутри разрастался пугающий голод. Преодолевая боль от солнечных лучей, которые превращали мою руку в уголь, я потянулся к мешку с провизией. Не успел проглотить и кусочек чёрствого хлеба, как тело вытолкнуло его обратно.

Девочка не боялась ни нас, ни варксов. Она пряталась под обломками от солнцв. Я завернулся в старое полотно, словно в кокон, скрывая себя от мира.

Тот свет, что зажегся во мне в Стальхейме, теперь медленно угасал.

Неужели вчера был последний восход солнца, который я встретил с улыбкой?

 

Путь Светлячков? / День 372

Клянусь, что милосердие моё не коснется скверны. Для чудовищ я — очищающее пламя.

Я — клятвопреступник. Дважды. Сперва став тем, кого обязан ненавидеть, а после — сохранив этой твари жизнь. Чтобы исполнить клятву, достаточно выйти из своей пещеры навстречу солнцу. И сгореть с улыбкой на лице. Как учили.

Но мне не хватило духу. Теперь каждую ночь я брожу по лесу в поисках крови. Кролики, лисы, птицы — мой рацион на оставшуюся бессмертную жизнь. Если её ещё можно назвать жизнью. Я боюсь даже мысли о том, какова на вкус кровь, текущая в жилах эльфа, дворфа или человека. Лишь этот страх не даёт мне окончательно превратиться в чудовище.

Правда, сегодня едва не сорвался. Запах бойни, устроенной разбойниками на дороге, привлёк моё внимание. Пролитая кровь звала, и я поддался её зову.

Эльфийка кричала и звала на помощь. Наверное, мечтала увидеть благородного рыцаря, который выскочит из темноты и сразит разбойников. А потом унесёт её на руках в свой прекрасный замок, где они будут жить долго и счастливо. Но вместо рыцаря из тьмы явился я. Монстр, рвущий плоть голыми руками.

Я склонился над трупом её мучителя, едва сдерживаясь, чтобы не вгрызться в его ещё теплую шею. Не знаю, что именно меня остановило: была это данная когда-то клятва, воспоминания о братьях, слёзы эльфийки, которой чуть не перерезали горло, или её тихое и дрожащее «спасибо».

В пещеру я вернулся один, принеся на руках лишь оленью тушу. Мой прощальный ужин.

Завтра я увижу рассвет.

 

Путь Светлячков? / День 373

Она пришла на рассвете. Затащила меня обратно в пещеру, когда я уже пылал от солнечного света. Будь проклята эта остроухая! Я подарил ей жизнь, а она в благодарность прокляла меня на дальнейшее существование.

И вновь я клятвопреступник. Но не по своей воле.

Солнце не успело насладиться моей улыбкой. Теперь я не уверен, найду ли когда-нибудь в себе силы снова шагнуть ему навстречу .

 

Путь Светлячков? / День 711

Слухи оказались правдивы — север окончательно склонился перед мощью варксов. Кровавая бойня закончилась и на дорогах, где раньше хозяйничала смерть, стало непривычно спокойно.

Поэтому Зариэль вернулась раньше времени. Её не было всего десять дней, но этого времени хватило, чтобы осознать, как много во мне места для тоски.

Я спросил, доверяет ли она мне. Она ответила вопросом: «Как ты думаешь, если я живу в пещере с вампиром?». Когда она спросила меня о том же, я не стал отвечать. Просто протянул свой дневник. Теперь между нами нет тайн.

Её взгляд зацепился за одну из клятв.

Клянусь быть с братьями до конца своих дней — ибо их дыхание стало моим, и другой семьи мне не нужно.

Глядя на эти строки после встречи с ней, я понял: это самая нелепая клятва из всех. Её сочинил человек, чьё сердце никогда не знало любви.

Хорошо, что рядом нет Фаэрона — за такие мысли он бы с удовольствием выбил мне зубы, прежде чем испепелить.

 

Путь Светлячков? / День 1863

Зариэль приняла решение: караван уйдет без неё. Она остается со мной навсегда. В тот миг я почувствовал, как во мне снова зажёгся свет. Не тот, что появляется от ярости или жажды справедливости. Этот был мягче и теплее.

Чтобы отпраздновать такое событие, она предложила безумную идею — отправиться в соседнюю деревню на чью-то свадьбу. Мы должны были прийти глубокой ночью, когда гости станут настолько хмельными, что признают в нас родственников из дальних земель. Я старался не появляться среди людей, но не мог отказать её обаятельной улыбке и тёплым поцелуям, которые сыпались на мою щёку, пока я не сказал «да».

Мы стали частью хмельного веселья и танцев. Зариэль так вдохновенно врала о своем родстве с невестой, что пришлось произнести тост. От умиления плакал даже суровый мясник. Сияющая от счастья невеста вцепилась в руки моей возлюбленной и не отпускала, пока Зариэль не пообещала, что эта встреча не будет последней, и она приедет в следующем году.

Беда пришла в виде жениха с кружкой ячменного пойла, которую он влил в меня раньше, чем я успел отказаться. Под бодрую песню об украденной верности я поспешил прочь, чувствуя, как внутри всё бурлит. Избавившись от содержимого желудка под дубом, я почуял не запах рвоты, а аромат свежей крови. Инстинкт вновь повёл меня.

В паре сотен шагов в кустах брусники лежала девушка. Её праздничное платье было разорвано, а над телом, впившись клыками в бледную грудь, склонился Фаэрон.

 

Путь Светлячков? / День 1864

В нашу пещеру редко заглядывают гости. Если быть честным — никогда. Фаэрона никто не звал, но он решил воспользоваться нашим гостеприимством. Вёл себя галантно и сочился от вежливости, будто его укусил какой-то аристократ.

Без умолку разглагольствовал о былых приключениях, о павших братьях и тяжёлых тренировках в стенах ордена. Когда же Зариэль спросила как он выжил, Фаэрон показал отметины на своей шее, признав, что ему тоже не хватило духу встретить рассвет. А после он спросил: рад ли я такой жизни и не хочу ли присоединиться к семье?

Моя семья — Зариэль.

Ему не понравился ответ. Он ушёл, пообещав, что вкус «истинной жизни» рано или поздно заставит меня передумать.

Стоило Фаэрону уйти, Зариэль начала собирать наши скудные пожитки.

 

Путь Светлячков? / День 2217

Больше года мы вели тихую и спокойную жизнь, пока Фаэрон вновь не выследил нас. Когда я переступил порог дома, он сидел у камина, аккуратно попивая из кружки теплую кровь и листая мой дневник. Не понравившиеся истории он отправлял в огонь, превращая мои воспоминания в пепел.

От былой жизни осталось лишь с десяток страниц.

У его ног лежало бездыханное тело Зариэль.

Фаэрон заявил, что проблема решена и теперь можно воссоединиться с семьёй. В ответ я вцепился ему в глотку. Попытался... Стоило его коснуться, как силы стали покидать моё тело. Одним движением он швырнул меня в угол, словно ненужную тряпку.

Вампиры бессильны перед теми, кто их обратил. Моим создателем была не та несчастная девочка. Это был он — тот, кто заботливо вернул мои сапоги; тот, кто прикрывал мою спину; тот, кого я называл братом.

Он сделал это из зависти и обиды. Он — «настоящий» Светлячок — пал в Стальхейме, а непутёвый ученик выстоял. Он побоялся выйти на бой с Демиром, а я — нет. Его гордость была задета. Он хотел, чтобы я страдал, поэтому воспользовался случаем и осквернил мой свет, превратив в чудовище.

Фаэрон ушёл, переломав мне кости и бросив у остывшего тела Зариэль. Я выл от бессилия, пытался сквозь слёзы найти в обрывках дневника хоть строчку о ней. Но везде, где было имя Зариэль, было и имя Фаэрона.

Все оставшиеся записи складывались в историю о нём: благодаря его командованию старый непутёвый ученик превратился в воина и познал жизнь. И в этом кроется горькая правда: если бы не его подлость — тот укус в шею — я бы так и не повстречал свою любовь. Фпэрон швырнул меня во тьму, и только там я смог разглядеть настоящий свет.

Зариэль ожила перед самым рассветом. Как же я был счастлив! Но пробуждающийся в ней ненасытный голод, пугал. Когда она произнесла те слова… я не стал спорить. Не всем по силам такая ноша.

 

Путь Светлячков? / Самый ужасный день

Она встретила рассвет. С улыбкой на лице… С той самой улыбкой, которой меня учили приветствовать солнце, прежде чем я узнал, что такое настоящая тьма.

 

Путь Мотылька / День 1

Прошло больше шестидесяти лет. Зариэль наконец-то отомщена. Не воздал по справедливости, а отомстил.

Всё это время я не знал о чём писать. Моё существование превратилось в замкнутый круг изнурительных тренировок. На закате я сбривал волосы с тела, а потом горел, словно неопытный юнец, впервые коснувшийся огня. Вампиров огонь жжёт сильнее, чем живых. Но приходилось терпеть. Ради Зариэль.

Я приручал пламя день за днём, год за годом. Пока оно не стало густым и чёрным, как сама тьма.

Сегодня, объятый этим тёмным пламенем, я ворвался в их особняк. Тех, кто звал себя «семьёй», теперь можно называть пеплом. Они не стали преградой — в отличие от Фаэрона.

Силы вновь покинули меня. Фаэрон играл со мной, как с игрушкой, пока окончательно не сломал. Я лежал не в силах ошевелиться . Он приподнял меня, нежно обнял и принялся читать проповедь: преподнёс моё превращение как бесценный дар, утверждая, что без его воли я никогда бы не познал истинной любви.

Из последних сил я обнял Фаэрона и шепнул: «Я тебя не прощаю». В тот же миг я дал волю тёмному пламени, и оно поглотило нас. Я держал Фаэрона в «братских» объятий, пока он не перестал кричать.

Мир всё ещё кишит такими чудовищами как он. Монстры в сутанах, выродки с манерами лордов, убийцы, прячущиеся за высокими идеалами.

Сколько их? Не знаю. Но у меня есть целая вечность, чтобы это выяснить.

Буду хаотично метаться во мраке мира, словно заблудший мотылёк, и истреблять чудовищ. Буду сомневаться. Сомневаться до тех пор, пока вновь не отыщу в этой тьме истинный свет — каким была для меня Зариэль.

Клянусь.