– Эй, выродок, – нарушил мои мысли тяжёлый голос.

Я вздрогнул – как давно в этой глуши звучали осмысленные слова? – и обернулся. Человек в белом стоял в двадцати шагах и глядел на меня с презрением, но ближе не подходил.

– Думал, я не догадаюсь, где ты решишь скрыться?

Я промолчал, шагнул к огню. Он что-то прорычал сквозь зубы – злость, смешанная с осторожностью. Боится. Боится этой земли.

– Ты хоть понимаешь, что делаешь?!

Я посмотрел на его сильные руки, на свои, которые «не для дела», на сырой клочок почвы под ногами.

– Теперь нет.

Ветер качнул верхушки сосен. Где-то далеко, в городе, сейчас кружили у медовых фонарей искрецы, пахло ночными фиалками, сонными беседами и дымом с берёзовых дров. А здесь пахло только едкой гарью. И гнилью, что лезла в горло.

Он выдохнул и вытащил из-за спины арбалет.

 

***

Утром люди потянулись через маленькую площадь нашего городка – кто за парным молоком, кто успеть в «Тучный амбар» на запечённый в чугунке омлет с мясными грибами под зелёным лучком, кто просто погреть кости под редким уже солнцем. Мы сидели на ободе фонтана – в полдень на нём хоть лепёшки пеки, кто-нибудь помнит ещё такое солнце? – и Вольк травил очередную байку про тёмных:

– ...вот с такими вот лапищами! – он взмахнул руками, едва не заехав по носу Родану. – Прямо как у нашей трактирщицы!

Ксентий и Родан заржали так, что с фонтана взлетели белохвосты, Ясена потупилась, а Майя, сидевшая рядом, прикрыла рот ладошкой, стараясь одновременно состроить укоризненный взгляд. Красивая. Смотрит на Ксентия, конечно – на кого ж ещё смотреть, когда он с таким-то лицом, с такими-то ручищами...

Я поймал на себе взгляд Волька, отвернулся и тут же увидел жреца. Тот шёл, привычно хромая и стуча тростью по нагретой брусчатке.

Я мечтал стать жрецом света с тех пор, как впервые победил крапиву палкой – полжизни бы отдал, чтобы зваться одним из них! Но жрецу Данаилу не было и сорока, а хромота насовсем приковала его к нашему унылому городку. И пока его братья ходили в походы на тёмных тварей, он год за годом кис здесь, как чайный гриб, что лишь изредка выбирается из бочки, чтобы прочесть пару мрачных проповедей. Без силы, без славы, без оружия, без будущего, Данаил был всем, чем я не хотел оставаться.

Он проходил мимо, когда Майя досказывала сплетню про нового лидера служителей света: «…просто вернулся как ни в чём ни бывало с чёрной рогатой головой под мышкой, представляете, какой храбрый?»

И я не сдержался.

– Храбрый, да. А вот таких не понимаю, – я кивнул на жреца, стараясь звучать небрежно. – Мужчина должен стойко переносить боль. Я бы не сложил оружие, даже не будь у меня ноги!

Я не думал, что он услышит. Ни за что бы не сказал тогда! Но жрец остановился и посмотрел на меня так пронзительно, что захотелось сползти в фонтан и скрыться в воде под тиной и мусором. Я даже начал прикидывать, сколько времени смогу пролежать на дне, дыша через камышинку.

– Пожалуйста, тэр Данаил, не обращайте внимания! – Ксентий вскочил и почтительно пригнулся. – Это он перед девчонками выставляется.

Данаил улыбнулся ему одними уголками губ. Затем будто собрался уходить, но снова повернулся ко мне:

– Легко красиво говорить о стойкости, не так ли? Тем более, когда здоров, – голос его был тих и плавен, но глядел он холодно, оценивающе, будто уже прикидывал, как быстро меня пережуёт первая же жизненная неурядица. – Только есть места, которые спросят с тебя не красивыми разговорами, а делом.

И он пошёл дальше, хромая.

Родан первым нарушил тишину:

– Ты чего на жреца-то? Он знаешь где бывал?

– Да он тебе сейчас скажет, что тоже бывал, – встрял Вольк. И повернулся ко мне: – Сам-то стойкий? Или только языком молоть?

– Могу доказать, – я постарался безразлично пожать плечами и приготовился выдать невозмутимое «пф-ф» на любое подначивание: что там, босиком на гвоздях, рукой над огнём или час в свинарнике? Но вдруг Вольк странно упёрся в меня взглядом:

– Тогда принеси нам… пещерных грибов, – голос его звучал обыденно, словно он просил сходить за картошкой в погреб, но глаза выжидающе блестели. Как у кота, что загнал крысу в угол.

Я перестал дышать. Он шутит?

– Ещё не хватало! Вы понимаете, на что его подзуживаете? – возмутилась Ясена, и я облегчённо выдохнул. – Кто из вас отвечать потом будет?

– Перед кем? – хмыкнул Родан. – Он же…

– О, да у него защитница нашлась, прямо как в сказке! – перебил его Вольк, вскочив на ноги. Он всегда вскакивал, когда говорил гадости. – В сказке «Королевишна и её герой». – Он оскалился, нагло глядя на меня сверху вниз: – Так ведь, королевишна?

Я не понимал, зачем он это делает. Но его мелких зубов показалось так много, что перед моими глазами заплясало красное. «Только молчи!» – приказал я себе и глубоко вдохнул, чтобы не натворить дел. И вдруг услышал собственный голос – глухой и уверенный:

– Я принесу.

Слова вылетели, как дурная стрела у криворукого лучника: обратно не возьмёшь, а куда попадёт – и узнавать не хочется. Все замолчали, глядя то на Волька, то на меня. Ксентий перестал улыбаться. Майя прижала руки к груди, и я не понял, страх вижу в её глазах или нетерпение.

– Ну, – неуверенно заговорил Вольк, – тогда... уж не волчий окоём, так что давай к концу дня. На закате будем ждать на этом же месте. – И насмешливая улыбка снова поползла по его лицу, как масло по подгорелому блину: – Придешь с грибами – считай, доказал. Придешь без грибов – посмотрим, как возьмут в жрецы света кого-то с прозвищем «королевишна»!

Кто-то хохотнул. А я встал и, ни слова не говоря, пошёл домой – вытряхивать из сумы отцовские инструменты.

Ни один мужчина не хочет быть королевишной.

 

***

Я знаю, что отец мной не гордился. Он никогда не говорил этого в лоб, но я видел, как он смотрел на мои руки – слишком тонкие, не приспособленные для тяжёлого камня. «Руки твои, Елисир, не для дела, а для дойки коров», – вздыхал он, поправляя угол кладки. И я хотел доказать ему – всем им – что могу держать не только лук, но и жизнь в кулаке. Что я – воин, а не каменщик, и уж тем более не королевишна!

Поэтому я и стоял здесь, на краю крутого склона Лесной Чаши, сжимая в руках пустую суму и надеясь на Первосильного.

Под ногами в низине зеленела маленькая долина, окруженная каменистыми стенами холмов. Сочная трава, несколько деревьев, черника и грибы – сотни грибов, больших, жирных. Но не тех, что мне нужны. А эти мы собирали и раньше, так что я быстро нашёл мшистое бревно – начало спуска.

Склон, однако, оказался круче, чем я помнил: камни – злее, глина под ногами хлипче, корни коварнее; последние локти я съехал на заднице, тормозя руками, и наконец ступил на дно Чаши. Осмотрел ладони – ссадин, увы, не было. А ведь так легко было бы вернуться к фонтану и со скорбным лицом продемонстрировать кровь… Можно было бы ещё пнуть фонтан, мол, вот как я раздосадован! Я уже занёс руку, чтобы разодрать её о камни, но вспомнились мелкозубчатый оскал Волька и взгляд Майи, который сегодня впервые задержался на мне дольше, чем на тарелке со сливовым пирогом. Нет, я принесу им треклятые пещерные грибы!

Внизу было тихо. Даже птицы не пели. Тишина встала в ушах, как мокрая глина – я слышал собственное дыхание и больше ничего. А воздух пах так, будто само лето наступило здесь пяткой в прель и теперь не может отмыться: за ароматами расцветшего июля чувствовалась сырая вонь болотца, что перекрывало узкий проход в долину. А в противоположной от него стороне – пещера в каменной стене. Мне всего-то нужно войти в неё и срезать гроздь пещерных грибов. Я посмотрел на зияющую дыру и тут же отвёл глаза. Идиот, ну какой же идиот! Кто тянул меня за язык?

Пещера эта, как предполагают, глубока, хотя никто не знает, чем она заканчивается или чем продолжается. Зато все знают, кто живёт в ней.

Блодварки – твари слепые, глухие, но кровь чуют за версту. Днём спят в глубине, в темноте выходят охотиться. И ещё из-за них в пещере воздух такой, что начинаешь чесаться – остервенело, до крови. А в нашем городке каждый знает:

«Если кровь сочится,   Если кровь течёт –   Ни к чему молиться,   Тварь уже идёт».

Я принялся осматриваться. На самом деле, просто тянул время и смотрел куда угодно, лишь бы не в сторону пещеры: утром я рванул из дома сюда, не думая. Из дома оно всегда проще кажется. Дома представляешь, как шагаешь навстречу пугающей неизвестности с гордо поднятой головой. А когда правда пора шагать – стоишь и ищешь, куда бы отступить, чтобы никто не заметил. Поэтому я присел и попробовал вырезать ножом шар из обычного гриба – но получалось не то. Не похоже совсем. Подкрасить гриб я, положим, сумею и в масле измажу, но у пещерных мясо пористое, с фиолетовым отливом, а кожица твёрдая… Да и как попробуют – сразу поймут.

Я внимательно оглядел Лесную Чашу в надежде найти решение. И тут увидел кое-что.

У подножия противоположного склона, там, где стена камня встречалась с сочной травой, белели кости. Человеческие. Плохая примета. Я никогда не верил в приметы, но с этой как-то разом согласился – вряд ли ведь можно сказать: «О, а вот и мертвяк валяется – это явно к добру!».

Подошёл. Под костями блестел нож – я побрезговал брать; а чуть поодаль – мешок. Я вытряхнул его содержимое на траву: груда тёмной кожи, хлеб, крепкое яблоко, бурдюк, непонятная повязка, странный кожаный шлем с вделанной в него почти прозрачной пластиной из слюды – тонкая работа! – и дневник. На последней странице говорилось:

«Так нелепо, я ведь даже не дошёл до пещеры. Поскользнулся на склоне и сломал ноги. Кричал громко, как мог, но никто не пришёл. Я знаю, что твари уже чуют мою кровь; стемнеет, и они выйдут – уже скоро. И я не хочу дожидаться этого. Кому надо, воспользуйтесь моим изобретением: это одеяние я сделал из промасленной лосиной кожи, оно защитит от зуда. Маска с фильтром обязательны! Думал сам надеть, но что толку – измажу. А вам – удачи! И, читающие это, пожалуйста, запомните меня именно так – изобретателем, что нашёл способ добывать пещерные грибы, а не неуклюжим исследователем, сорвавшимся с уступа.

Изобретатель Никий Чогат».

Всё сухое и еда совсем свежая. Не этой ли ночью его?..

За много лет разные мужчины пробовали добыть пещерные грибы. Один попросил перевязать себе руки и рот, но это не помешало ему чесаться о камни – не спасли даже плотная одежда и слой глины на коже. Другой пошёл с пучком факелов, считая, что огонь отпугнёт тварей. Не угадал. С годами подобные истории сошли на нет, и после эфора только двое за всё время смогли принести из Лесной Чаши пещерные грибы – действительно самые стойкие. И оба сказали, что больше ноги их не будет даже рядом с этим лесом. Оба сдержали слово: один перебрался в Эргодорат (куда уж дальше от этих тварей?), второй решил не дожидаться, когда его снова начнут умолять сходить за грибами, и скоропостижно спился.

Я развернул одеяние, оставленное изобретателем: не слишком тяжёлое, даже мягкое, оно, видимо, должно было полностью закрыть тело от пещерных миазмов. Никий, конечно, не первый, кто решил закутаться во что-то с головой, но даже крошечная щель подложила бы в эту затею огромную мёртвую свинью. Однако ведь были ещё маска и фильтр… и швы просмолены. Никий, похоже, продумал всё. Ну то есть почти. Я посмотрел на его кости и вдруг поймал себя на гадкой мысли, что рад смерти изобретателя: если бы не это, героем вышел бы он, а не я.

Я натянул одеяние поверх своей одежды. Солнце пекло всё сильнее, а в лосиной коже стало и того жарче, поэтому я взял свою суму и мешок изобретателя и быстро направился к пещере.

Воздух у входа был прохладным и зловонным. Я натянул шлем, плотно приладил его к ткани своего странного облачения, догадался, как пристроить к прорезям в слюдяной пластине повязку с фильтром, проверил нож в суме. Хоть бы сработало! До трясущихся коленей страшно было идти туда. Только не идти – ещё страшнее.

И я шагнул в темноту пещеры.

 

***

Даже сквозь плотное одеяние я чувствовал, как пещера дышит в меня холодом.

Я крался вдоль стены, беззвучно считая шаги и стараясь дышать им в такт, чтобы не поддаться заползающему под рёбра ужасу. Я знал, что блодварки не слышат меня – здесь можно было распевать во весь голос «Кабана рыжеволосой Лиз», отстукивая себе ритм кувалдой по сводам пещеры. Но тело всё равно хотело обернуться червяком и забиться под камень.

Убить бы этих тварей – выманить да застрелить, сложно ли… Я и сам смог бы это сделать. Только вот пещерные грибы лишь потому и растут здесь, как объяснил когда-то наш эфор, что из-за этих ядовитых испарений, производимых блодварками – мол, они для грибов как вода для цветов. Убьёшь тварей – не станет и грибов. А грибы всем жалко: пожаришь такие, съешь – и вот тебе прибавка к силе на целый день!

Сто двенадцать шагов… Сто тринадцать…

Я увидел его не сразу, сначала усилилась вонь. Она была такой густой и мерзкой, что глаза защипало. Потом я привык к полумраку и разглядел. Он спал. Огромная груда плоти, шерсти и костяных наростов, занимающая половину прохода. Тварь дышала редко, и каждый выдох выталкивал из неё этот смрад. Я смотрел на неё и чувствовал, как по лбу и спине ползёт липкий пот.

Зуд всё-таки начался.

Сначала лёгкий, будто меня замотали в бедняцкое одеяло из кусачей шерсти. Потом сильнее – поползло по шее, под лопатки, вокруг поясницы. Я стиснул зубы и сжал кулаки, чтобы не начать скрестись. Одеяние, однако, работало, я чувствовал это – зуд был сильным, но жить можно.

Я перевёл дыхание и осмотрелся. Тёмные, крупные гроздья грибов висели на сводах пещеры сразу за лежбищем твари. Часть их можно было легко достать, пройдя мимо неё.

Зуд нарастал, и я похлопывал себя по бокам и рукам ладонями, чтобы хоть немного облегчить его. Хлоп-хлоп. Хлоп-хлоп. Тварь не шевелилась. Я подкрался к гроздьям, достал из сумы нож и начал срезать грибы. Один. Второй. Третий. Слизкие круглые шляпки падали в суму с чавкающим звуком. Я то и дело оглядывался на блодварка – он спал, уткнувшись мордой в массивные лапы, и только шерсть на загривке вздымалась в такт дыханию. Первосильный, каких же уродливых тварей напустил твой враг…

Полсумы. Хватит. Я сделал шаг назад, второй, дёрнулся от чиркнувшего по бедру зуда – и споткнулся. Звякнуло громко, на всю пещеру. Я замер, испугавшись, что тварь сейчас взорвётся рёвом, но снова вспомнил, что опасности нет – блодварк даже не пошевелился. Я посмотрел под ноги и усмехнулся: ну вот как железные доспехи должны были защитить кого-то от зуда?

Рядом лежал меч. Я нагнулся, поднял его – тяжёлый. Настоящий. У меня никогда не было настоящего меча. Я сжал его в руке и двинулся дальше.

Я уже почти миновал блодварка, когда он вдруг поднял голову и начал водить ею из стороны в сторону. Я замер. Лосиная кожа перестала шуршать и стало так тихо, что сквозь шлем я услышал глухо капающую со сводов пещеры воду и… то, как тварь втягивает носом воздух – шумно, с присвистом. Он что-то чует!

Боясь дышать, я стоял, вжавшись спиной в стену и с трудом удерживая своё мокрое тельце на резко ослабевших ногах. Внутри костюма всё крапивило и плыло. Но почему он проснулся? Крови нет! Я не чесался, не поранился. Нет крови! Блодварк опустил голову. Я снова тихо двинулся в сторону выхода, постоянно оглядываясь. Но тут тварь, клокотнув горлом, начала медленно подниматься.

И я побежал.

В голове билась одна мысль: что? что?! я не чесался, я не... И тут дошло. Идиот! Я не проверил одеяние! Изобретатель мог запачкать его! Всего одно запёкшееся пятнышко крови и всего одна капля воды со сводов…

Пещеру разорвал рёв. Такой плотный, что заложило уши, а в животе предательски ослабело. Я бежал, спотыкаясь, налетая на стены и хватаясь за них, где-то выронил меч, продрал плечо… И через мгновение почувствовал, как сзади наваливается тяжёлый, смердящий жар, вонзаясь когтями под лопатки. Тварь прижала меня к камням животом вниз. Слюдяная пластина треснула и вошла в щёку.

Через секунду я почувствовал, как когти выходят из моей спины, и закричал так, как не кричал никогда в жизни. Давление на спину ушло, и я тут же перекатился в сторону по чему-то острому, а тварь полоснула по пустому месту. Я пытался вжаться в стену, хаотично перебирая руками, и тут моя кисть провалилась в какую-то решётку. Рёбра. Великие силы! Человеческие рёбра среди кучи других костей. Я дёрнулся в сторону, протащив за собой рёбра. Тварь, уже занёсшая лапу для последнего удара, промахнулась и всадила когти прямо в разворошённую кучу. Кости хрустнули, разлетелись, но одна, острая, длинная, вошла в мякоть между её когтями, и блодварк взвыл и отскочил.

Я тотчас же бросился к выходу – сначала на четвереньках, как животное, а потом на сгибающихся ногах. Они гнулись в разные стороны, как у тряпичной куклы, но я бежал. Яростные звуки снова приближались ко мне, но свет был всё ярче, он заливал меня, не давал видеть, я споткнулся обо что-то, упал, вскочил, чувствуя, как острые когти вспарывают голень, и вывалился наружу, ослепнув от солнца.

Я лежал на траве, заглатывая воздух, и слышал, как в нескольких шагах мечется полный бессильной злобы рёв. Там, на границе света и тьмы, мелькнула огромная тень, страшащаяся солнца, затем ещё две, и все отступили назад, в свою холодную ночь.

Спасибо, что сегодня вышло солнце! Редкое, бесценное солнце!

Я отполз от пещеры, не вставая, дальше, дальше. Затем стянул с себя суму, лосиное одеяние и рубаху, растянулся на траве животом вниз и позволил горячим лучам сушить мою кровь. Они поливали меня, оседая на коже, а я лежал и скулил, тонко, жалобно, как щенок. Скулил и трясся, потому что не мог остановиться. Трясся и не знал, что самое страшное ждало меня вовсе не в пещере.

 

***

Они стояли у раскрасневшегося под закатным солнцем фонтана: Вольк, Родан, Ксентий, Ясена, Майя. И ещё человек десять зевак, которым эти успели растрепать. И хорошо. Я шёл через площадь, хромая – в рану на ноге словно углей напихали – и чувствуя, как каменная брусчатка течёт под ногами. Не только от слабости – от всего сразу. Оттого, что Майя снова прижала руки к груди. Оттого, что в глазах остальных я видел то, чего не видел прежде.

Я подошёл к фонтану и поставил суму на бортик, раскрыл. Грибы лежали маслянистой кучей – тёмные, круглые, с отливом. Пещерные ни с чем не перепутаешь.

– Силы великие, – выдохнул кто-то.

– Елисир, да как ты...

Ксентий подскочил первый, хлопнул по плечу – я сморщился. Родан следом. Они начали оживлённо трещать – у каждого была своя версия того, как я добыл грибы, и каждая была героичнее предыдущей. Раны на моём лице и на груди не позволили им сомневаться, что я выстоял один на один в схватке с монстром. Ясена побежала за тряпками и водой. Вольк, который топтался рядом, наконец выдавил кривую улыбку:

– Ну молодец, что.

«Свинота же ты», – хотел ответить я, но это бы звучало как-то не по-геройски.

А потом подошла Майя. Она смотрела на меня так, как я мечтал увидеть много лет – влажно, восторженно. Будто я не сын каменщика с тонкими руками, а настоящий воин.

С год назад я состряпал из сосновых рам, глины, ткани и скальной пыли бутафорские строительные блоки. Внутри они были пустые, а снаружи выглядели настоящими, тяжёлыми. Я сложил их кучей в одну из своих тачек – смотрелось внушительно! – и когда видел Майю на площади, то специально проходил мимо неё, останавливался и махал одной рукой, второй непринуждённо удерживая тачку с грудой камней. Я не видел в её глазах запланированного мною восхищения, но всё равно продолжал регулярно возить бутафорские камни, чтобы меня не считали слабым.

– Какой же ты храбрый! – сказала она теперь тихо, и моё сердце потекло горячим мёдом. Но мёд этот был горек.

Мне бы улыбаться широко да стоять гордо, ведь с этого дня всё было возможно: местный герой, потом жрец света, а там, глядишь, и слава во всех королевствах!.. Всего полгода до восемнадцати, всего полгода до шага в мечту, но…

…плесневая падучь уже разрасталась во мне. Я почувствовал это на подходе к городу. И теперь, в тёплый летний вечер, стоя на площади в окружении ликующих товарищей и восхищённых девиц, окутанный запахами лип, тёплого теста и нагретой брусчатки, я чувствовал внутри гниль.

***

Три дня я избегал друзей – прикрывался работой. А на четвёртый, когда прямо во время резьбы у меня онемела рука, сразу, не сняв фартука, пошёл к Лесной Чаше за лосиным одеянием, чтобы почистить и починить его: проскочила глупая мысль, что пещерные грибы помогут мне – дают же они силу, а ну как и здоровье дадут? Но одеяние оказалось совсем разодрано – я не догадался хотя бы закопать его в тот вечер.

Хорошо, что дневник изобретателя остался почти цел: по записям можно было смастерить новое. Я думал, что сложнее всего будет добыть столько олифы и воска или сделать тонкую пластину из слюды – но это оказалось проще, чем укладывать тяжёлые камни.

Через полтора месяца, когда одеяние было совсем готово, я снова спустился в Лесную Чашу. Но в пещеру всё-таки не пошёл, не смог себя заставить. Только похоронил кости изобретателя прямо у входа в пещеру: подумал, ему будет приятно, что он всё же добрался до неё. Я долго сидел у его могилы и всё вспоминал, вспоминал, мог ли поступить иначе в тот вечер.

Я помнил, как открыл глаза тогда в Чаше – тени уже стлались по траве, нужно было спешить. И помнил странное спокойствие, которое накрыло меня, будто я делал до этого что-то привычное.

Я с трудом встал, морщась от ран, и кое-как перевязал себя лоскутами грязной рубахи. Но сначала – сначала нанёс себе ещё пару ран ножом, на груди, чтобы не было ясно, что со зверем я познакомился только задней своей частью. Решил, что Майя точно оценит раны на груди – ей такое нравится. Затем окинул взглядом крутой склон, по которому так долго спускался утром, и понял, что нет у меня времени возвращаться дальним путём. Дальний путь – это лишние два часа, а время испытания заканчивалось, да и пещера разевала свою тёмную зловонную пасть всё шире. Но если пойти коротким путём…

Я снова натянул одеяние изобретателя – всё ещё мокрое и липкое внутри, засунул в суму его вещи и поковылял к узкому выходу из долины. Туда, где корявые чёрные стволы и грязно-коричневый мох выделялись на фоне пышной зелени, как пятно гнили на спелом яблоке.

Я, конечно, знал, что к болотцу нельзя приближаться. Люди, которые по незнанию или глупости проходили через него, начинали хиреть и умирали спустя год, и нас стегали розгами, если узнавали, что мы играли в этой стороне.

Но ведь теперь у меня было защитное одеяние. Чугра драного они будут звать меня королевишной!

Я остановился в нескольких шагах от темнеющей почвы, собрался с силами, задержал дыхание и промчался по самому краю мерзкого лоскута земли так быстро, как мог.

Пробежал – каких-то десять чавкающих шагов – и ничего не почувствовал.

Одеяние и дневник изобретателя я спрятал под корнем старого дерева, чтобы никто не нашёл. Я ведь не обязан был рассказывать, как именно прошёл испытание. Что-то внутри меня говорило, что это подловато, но я поправлял внутренний голос: «Не подловато, а разумно». Ведь изобретатель написал «кому надо» – а мне было надо. И позже, может, я вернусь, но уже буду умнее: как следует почищу и починю костюм, и соберу ещё грибов, и заберу меч, и… что ещё интересного я смогу найти там? И я запомню Никия Чогата изобретателем, как он хотел, а горожане будут считать меня стойким бесстрашным героем. Все в выигрыше.

Только вот с момента того «выигрыша» прошли недели, и струпья всё сильнее овивали мои руки, как тёмный плющ, что разросся по стенам моего дома. Я смотрел на них по утрам, и каждый раз они были чуть гуще, чем вчера. Приступами наваливалась слабость, словно кто-то кидал мне на плечи мешок с песком. И этот запах… я чувствовал его всё чаще, и не помогали настежь распахнутые окна.

Я никому не мог рассказать о том, что случилось – каким самонадеянным идиотом стал бы я выглядеть в их глазах? Хотя я и был самонадеянным идиотом. Который оскорбил единственного, к кому мог бы обратиться хоть за какой-то подсказкой.

Наш лекарь никому не помог с плесневой падучью; развёл руками он и перед моим носом. А вот Данаил был как-никак единственным жрецом света в нашем городке – единственным, кто когда-то побывал во всех королевствах… Ведь должен он что-то знать? И когда я понял, что скоро скрывать болезнь станет невозможно, направился к нему.

С два часа я протоптался у крыльца жреца, потому что не знал, что отвечу, когда он спросит: «Что же ты, как и положено мужчине, не переносишь свою боль стойко?». Но в результате я понял, что единственный ответ на этот вопрос – «потому что стойкость в какой-то момент заканчивается».

Данаил догадался, о чём я хочу спросить, лишь взглянув на меня.

– Ты прошёл через болотце, – сказал он.

Я кивнул.

– У меня нет лекарства от плесневой падучи. Ни у кого нет.

Повисло молчание. В его доме пахло сухими листьями смородины, зверобоем и чем-то ещё, прелым, знакомым и неприятным… Или этот запах шёл от меня?

– Ну простите меня! Я не понимал! Неужели совсем ничего?..

– Увы, – тихо сказал жрец. – И это не потому что ты сказал тогда на площади. Я слишком многое видел, чтобы обижаться на слова пустоголового юноши.

Я уронил голову – от стыда, от бессилия, и прошептал в пол:

– Это не… У меня столько планов на жизнь, не может же быть, что вот так…

В голосе Данаила вдруг зазвучала цепкая внимательность:

– Планов, говоришь?

Я поднял глаза, и он указал жестом, чтобы я занял кресло у камина, а сам сел напротив:

– Расскажи мне о себе. И о своих планах.

И я начал рассказывать. Что мой отец был каменщиком, и я владею его делом. Что мечтаю стать служителем света, потому много читаю и тренируюсь… Я говорил, а сам слышал свой голос со стороны – жалкий, торопливый, будто я продавал порченный товар. А он слушал и кивал.

– …мне восемнадцать скоро. Я не очень хорош с мечом, но метко стреляю. И прошёл испытание на стойкость, добыв пещерные грибы. А один раз…

– Да, я слышал об этом, – оборвал меня жрец. – Ты прошёл испытание, – он кивнул на мои струпья.

– Я хотел успеть, – упавшим голосом сказал я.

– Рискуя здоровьем?

– Я должен был успеть.

– Так-так. Стало быть, есть вещи, что для тебя важнее самой жизни? – он спросил это так, будто проверял меня. – И ты действительно был бы рад послужить делу света? Или даже спасти мир, будь такая возможность?

– Полжизни бы отдал!

– Хм. Значит, храбрый, амбициозный и безрассудный. И, как я слышал, выжил в схватке с блодварком... Редкая стойкость, – задумчиво проговорил он и снова замолчал.

А затем встал и, не глядя на меня, вышел из гостиной. Но вскоре вернулся, сжимая что-то в руках.

– Возможно, у меня есть кое-что для тебя.

Он протянул мне тряпицу из тёмного льна, отороченную позолоченными нитями.

– Платок? – удивился я.

– Это сигилль.

Я отдёрнул руку и зашептал в ужасе:

– Вы взяли ведьминский сигилль?! Это безумие!

– Успокойся, его хозяин давно мёртв. К тому же, он успел попросить его у ведьмы до того, как та сошла с ума. Говорят, когда-то она не ненавидела всех вокруг.

Каждый человек в каждом королевстве знает, что у ведьмы нельзя брать и щипок муки в голодный год. Но успокоив себя тем, что жрец всё ещё жив, я осторожно взял артефакт из его рук:

– И что он делает?

– Он способен передать болезнь от одного человека другому.

Словно пещерный холод дыхнул на моё сердце. Передать кому-то то, что убивает меня.

– Эта вещь… спасла многих достойных людей. Однажды тёмная тварь покалечила моего младшего брата – он лучший воин, чем я когда-либо надеялся стать… – он запнулся. – Сигилль излечил его. Теперь он снова может сражаться с тьмой. А не так давно мы чуть не потеряли из-за палячей одного из архантов, но сигилль позволил ему жить ради дела света.

Я молчал, держа в руках платок и не зная, как реагировать. Жрец долго смотрел на меня, а затем заговорил снова:

– В приюте у окраины города живёт юноша – Демитрий. Он тоже хочет стать воином света. И ему исполнится восемнадцать раньше, чем тебе. Ты ведь знаешь, что жрецы берут новых братьев, только если освободилось место?

Я кивнул.

– Возможно, Демитрий и стал бы хорошим воином. Но он тоже нездоров. Его недуг не смертелен, но я опасаюсь, что он не позволит мальчику… послужить свету в полной мере, понимаешь?

Я ничего не ответил, и Данаил продолжил:

– У этих сирот было сложное прошлое, и их наверняка ждёт сложное будущее. И Демитрий не станет исключением только лишь потому, что захотел стать жрецом света. – Он понизил голос и наклонился ближе ко мне. – Если ты поймёшь, какая вещь дорога ему, завернёшь её в этот платок и искренне скажешь: «Я хочу, чтобы болезнь была передана», то в следующий раз, когда он возьмёт свою вещь, твоя болезнь окажется у него. А ты будешь совершенно здоров.

Я пытался подобрать слова, чтобы выразить своё негодование, хотел сказать: «Так нельзя!», – но вдруг почувствовал, как часто стало биться моё сердце, проталкивая сквозь пласты страха и смятения какую-то гадкую, сладко-тягучую радость. Шанс. Мне дают шанс.

– Елисир, он всё равно уже болен. Смерть его никому не причинит страданий. А ты сможешь жить и служить делу света. Но я понимаю, такие сложные решения – для сильных духом. И если это не для тебя – возвращайся, когда придёт время. Я хотя бы облегчу тебе последние дни.

Он протянул руку ладонью вверх, вопросительно глядя на меня. Я мотнул головой и сжал платок в кулаке, уставившись в пол. За распахнутыми окнами где-то звенела колодезная цепь, расплёскивая воду, пахло жареным луком, сытое щебетание птиц встраивалось в ритмичный стук кузнечного молота – воздух летнего дня спокойно тёк по улицам и домам, собирая звуки и запахи города. А мне казалось, что я пачкаю этот воздух своим дыханием.

 

***

Я много раз видел приют – старый двухэтажный дом с осевшим крыльцом – прежде, когда мы прибегали смотреть на разрушенный бестией забор в самой бедной части нашего городка. Странно представлять, что когда-то весь город, как говорят, был красив и богат, и что солнце светило каждый день.

Я хотел вернуть сигилль Данаилу. Но ночью хворь напомнила, что меня ждёт – так, что я проснулся, сжимая мокрую от пота простыню сломанными ногтями, и понял: ну не хочу я закончить вот так. Не так быстро.

Нашёл укромное место в зарослях ежевики, откуда можно было наблюдать за юношей, что тренировался на лужайке у приюта. Мне стоило бы познакомиться с ним, втереться в доверие – так было бы проще выяснить, какая вещь ему особенно дорога. Но было неловко заводить разговоры с человеком, чьей жизнью я вскорости собирался распорядиться.

Демитрий не был выше меня или заметно шире в плечах. И руки его были самыми обычными. Но он рубил воздух деревянным мечом – раз, два, три, – и каждое движение выходило чётким, злым, красивым. Я смотрел и чувствовал, как внутри закипает что-то гнусное. Зависть. Обида. За то, что у него есть эта сила, это будущее.

– Эй!

Я дёрнулся. Демитрий смотрел прямо на меня. Меч он держал уже не для тренировки.

– Выходи, – сказал он негромко. – Ты кто такой?

– А ты кто такой? – ответил я резко. Глупо, по-детски, но злость уже вела, как тем утром у фонтана. – Игрушечным мечом машешь?

Он смотрел на меня, приподняв бровь, пока я выбирался из зарослей.

– Ты чего пришёл?

– Хочу и пришёл, твоя земля, что ли?

– Земля большая, а ты здесь, в кустах, как вор.

Я шагнул к нему:

– И что мне, по-твоему, красть у нищей шушвали, а?

– Осторожнее с гнилыми словами, – он упёр наконечник деревянного меча мне в грудь. Я дёрнулся: взныла одна из ран, что никак не хотела заживать. И от этого все эмоции с того самого утра будто разом навалились на меня и перед глазами снова разлилось красное. Ударом руки я отвёл меч, а затем толкнул его в грудь.

Я не ожидал, что сделаю это, и он не ожидал – отшатнулся, но устоял. В глазах его мелькнуло что-то, что, наверно, было сейчас и в моих глазах – он быстро смерил меня взглядом, отбросил меч в сторону и глухо сказал:

– Хочешь драться – давай.

Драка вышла короткой. И позорной – для меня, конечно. Я никогда не рассчитывал на свою силу, но ловкостью похвастаться мог. Только вот и Демитрий тоже: он двигался легко и быстро, но не бил сильно – больше уворачивался и ставил блоки, ждал, когда я выдохнусь. А я кидался снова и снова, пока вдруг солнце не ударило по глазам. Земля качнулась, и я осел на траву, как мешок.

– Эй! – голос донёсся будто сквозь воду. – Эй, ты чего?

Я очнулся в тени, с мокрой головой, приваленный спиной к зданию приюта. Демитрий сидел рядом на корточках, держа в руках бурдюк. Увидев, что я открыл глаза, дал мне попить.

– Ты поди перегрелся, – сказал он. – Пошли, тебе сейчас не надо на улице быть. Приляжешь ненадолго. Меня Демитрий зовут. – Он протянул мне руку и кивнул на приют: – Тут живу.

– Елисир, – слабо сказал я.

Внутри приют оказался именно таким, как выглядел снаружи – старым, бедным, но чистым. Полы скрипели, стены впитали много непогод, но везде было вымыто; пахло тушёной капустой, стиркой и ещё чем-то неуловимо домашним. Демитрий завёл меня в комнату на втором этаже – маленькую, с узкой кроватью у окна. Комната как комната. Стол, табурет, на стене – густой забор зарубок.

– Отдохни здесь, – сказал он. – Дай только уберу это.

Он взял с кровати книгу и металлический кругляш. Он показался мне знакомым.

– Что за штука?

Лицо Демитрия вдруг растянулось в улыбке, он выпрямился и торжественно-заговорщическим тоном сказал:

– Это – кулон жреца света! Настоящий, веришь? Однажды я смогу носить его!

Я состроил круглые глаза:

– Ого.

Демитрий воодушевлённо закивал, тепло посмотрел на кулон и отложил его вместе с книгой на подоконник.

– Принесу ещё воды.

Выходя, он вдруг покачнулся у двери, схватился одной рукой за дверной косяк, а другой за грудь и как-то сжался весь. Я видел только его спину – она мелко подрагивала.

– Что с тобой?

– Ничего, – он уже снова выпрямился и даже улыбнулся, повернувшись ко мне. – Ничего, что заслуживало бы обсуждения. Ложись. А потом обедать пойдём, скоро накрывать будут.

Он вышел, а я взял с подоконника медальон. Старый, потёртый, с выгравированным солнцем – символом жрецов света. Повертел его в пальцах. Тяжёлый, тёплый. Наверное, единственная ценность, что есть у этого сироты. Я думал, мне понадобится несколько недель осторожных наблюдений, чтобы определить дорогую ему вещь, а она сама попала мне в руки в первый же день. Это же хороший знак? Это же знак?

Я достал из кармана ведьминский платок и развернул его на ладони. На второй лежал медальон. Мои руки дрожали всё сильнее, когда я пытался свести их, будто каждая жила знала: нельзя этого делать. Я сидел в чужом доме, на чужой кровати, сжимая в руках чужую жизнь. Снова начало мутить. Но всё разом закончилось, когда в памяти всплыли слова Данаила: «...он всё равно уже болен. Смерть его никому не причинит страданий».

– Я ведь тоже хочу это будущее, – сказал я в пустой дверной проём. – Очень хочу. Прости меня, Демитрий.

Руки перестали дрожать. Я наконец свёл ладони и завернул медальон в сигилль. И в этот момент чёрная туча заволокла солнце, и тень, словно вода, смыла с подоконника и с моих рук его последние лучи.

«Жрец света», – поморщился я.

 

***

Стемнело – я даже не заметил. Но темнота не морозила и не пугала меня: на мне было лосиное одеяние. Я подкинул сухих веток в костёр и засмотрелся на пламя.

Демитрий вернулся тогда с водой, сел на табурет рядом, посмотрел на меня прямо и спросил:

– А зачем ты всё-таки пришел? Вряд ли только подраться.

Я посмотрел на его спокойное, открытое лицо, не зная, что ответить. И вдруг признался:

– Я нездоров. Плесневая падучь.

Задрал рукав плотной рубахи и показал ему чёрные змеи, ползущие по моей коже. Помолчав, он понимающе качнул головой:

– И поэтому ты решил прийти к тем, кто поймёт тебя.

Я неуверенно кивнул, скрыв удивление.

– Жаль, друг. И я пока сам не понимаю, почему так, – задумчиво сказал Демитрий.

Мы проговорили тогда с полчаса. Он рассказал про приют – что недавно захворала ни с того ни с сего и умерла девушка Цвета. Что это не первый случай, будто какое-то проклятье нависло над их домом. Что Зоран – смотритель, на котором всё держится – места себе не находит. «Если б не он, нас бы тут... В общем, он очень хороший человек. Только сдаёт в последнее время. Сам-то я ладно, но даже представлять не хочу, как остальные без него…».

Я слушал, и у меня внутри всё холодело. Я понял, от чего умерла Цвета, ещё до того, как Демитрий назвал причину. «Палячая».

Я не сделал того же с Демитрием. Не передал ему свою болезнь. Честно – не столько из-за высоких побуждений, сколько из-за трусости – как обычно, в общем. Страшно было обрекать на смерть хорошего человека. А если ещё честнее – страшно было, что кто-то однажды прознает о том, как я спас свою жизнь. Что же мне, жить её и каждый день бояться, что кто-то подойдёт и скажет: «А я знаю, что ты сотворил, гнусный ты подонок!»?..

Но кое-что я всё же решил сотворить.

После обеда в приюте я вернулся к дому жреца Данаила и, пока тот шатался где-то, залез к нему через окно. Мне не было сложно понять, какая вещь дорога для жреца: в ночном столике лежал изящный пузырёк с сонной росой, что наверняка помогала ему засыпать без боли. Я завернул пузырёк в платок и пошёл обратно в приют.

Я надеялся, что теперь смотритель Зоран будет жить долго, чтобы присматривать за своим приютом – мне пришлось знатно наврать ему, чтобы он решился воспользоваться артефактом. Он и понятия не имел, что с помощью ведьминской вещицы не просто избавится от недуга, а передаст его кому-то, так что я решил, что его совесть останется чистой. А моя… ну что теперь моя. К тому же, Данаил сам считал, что так можно – вот пусть и попробует свою кашу на вкус. Ну и так, если уж совсем по-честному, страшно мне было оставлять других с этим человеком в одном городе…

– Эй, выродок! Думал, я не догадаюсь, где ты решишь скрыться?

Я обернулся и вгляделся в лицо под белым капюшоном, не сразу признав в этом человеке жреца Данаила. Он стоял в двадцати шагах от моего клочка земли и не подходил ближе – боялся. А вот мне у болотца было вполне комфортно: вряд ли можно заразиться дважды. А если и можно – что с того?

Я так давно не видел его в полном жреческом облачении и в белом с золотом плаще – великие силы, как бы я хотел носить такое же! Но я не верил глазам. Он стоял прямо. Без трости.

– Ты хоть понимаешь, что делаешь?!

– Теперь нет.

Он достал арбалет, направил его на меня и кивнул на сигилль в моей руке:

– Не смей этого. Верни его мне!

Я помял платок в руках и сдавленно спросил:

– Где твоя трость?

Он мрачно улыбнулся:

– Она мне больше не нужна. Потому что ты сделал то, о чём тебя не просили. Ты отдал мой недуг смотрителю приюта, не так ли? Я видел старика.

– Не понимаю… я думал…

– Ну что, что ты думал? – раздражённо оборвал он меня. – Что я впечатлюсь твоим стремлением стать жрецом света? Что захочу помочь тебе? – он покачал головой. – Я знаю таких, как ты. Симулянты, которые мечтают только о чужом восхищении – трусливые, слабые, путающие аплодисменты с мужеством! Тебе не нужен меч, тебе нужно зеркало, чтобы любоваться собой в доспехах, которые ты даже не заслужил носить! Я уверен, что и испытание своё ты прошёл бесчестно. А у того юноши светлая голова, сердце, лишённое эгоизма, и большое будущее в рядах воинов света. Он заботится не о том, как будет выглядеть с новым мечом! Он действительно будет полезен делу света.

– Так ты обманул меня! Сигилль действует наоборот! Ты хотел, чтобы я забрал болезнь Демитрия, а не передал ему свою!

– Хотел. А теперь мне придётся искать кого-то другого. Верни мне его!

Я так и стоял у костра, потрясённый его словами. Первосильный, это что же я, получается, наделал? Я посмотрел на ведьминскую тряпку – и снова на огонь.

– Не тебе распоряжаться этой вещью, щенок, – он качнул арбалетом. – Я выстрелю.

– Я бы на твоём месте не стал, – тихо ответил я. – Темно уже. «Если кровь сочится, если кровь течёт…» – уж запачкать платок кровью я успею. А блодварки очень быстрые.

Данаил заметно замешкался, и я понял, что он даже не думал об этом. Жрец пришёл сюда без плана – как я тогда в пещеру. Он нехотя опустил арбалет на землю и начал медленно сокращать расстояние между нами, приподняв руки и сменив тон на плавный, проповеднический:

– Хорошо, но давай поговорим. Ты… не делай того, что собрался, позволь мне сначала объяснить, что мы сможем сделать благодаря этой вещи. Что мы должны сделать.

– Я собираюсь уничтожить её здесь, потому что инструменту смерти самое место в этом болотце. Пусть я не стану жрецом света, но я послужу делу света так. Никто больше не воспользуется этим сигиллем в чёрных целях!

– В чёрных целях? – на лице Данаила нарисовалось искреннее, болезненное удивление, и он сделал ещё несколько шагов. – Ты… ты не понимаешь, что происходит. Люди вокруг меня словно слепы и глухи! Как вы не видите, что за беда сгущается над нашими головами? Как не задаётесь вопросом, почему от года к году тёмных тварей становится всё больше? Как не страшитесь того, что само солнце более не желает освещать наш мир? Он становится всё чернее – и тому есть причина! Этот сигилль… в нём вся надежда. Нам понадобятся лучшие люди, когда придёт реальная беда. А беда придёт! Никто этого не видит, а я вижу! И сейчас каждый должен послужить свету – как может. Даже если это значит поделиться своей жизнью в пользу того, кто сумеет противостоять тьме!

– Ты распоряжаешься жизнями невинных!

– Я спасаю будущее! В этом моя миссия, моя единственная миссия! И не делай из меня злодея, многие из них сами соглашались на это! – Он шагнул к самой границе тёмной земли, и я увидел, как напряжено его тело. Голос стал просящим: – Послушай! Ты можешь помогать мне. Ведь ты нашёл способ, чтобы смотритель воспользовался артефактом. Мне бы понадобился такой помощник!

Я кисло улыбнулся и снова повернулся к огню. Я понимал, что этот человек ничего не сделает мне – без сигилля у него нет надежды на излечение, значит, он не ступит на гнилую землю.

– Не смей! Слышишь! Не смей!!

Я бросил платок в огонь. Вспыхнуло ярко, на мгновение ослепив нас обоих.

Данаил взревел – не по-человечески, зверино, и рванул ко мне. Он забыл про болотце, забыл про страх – налетел на меня, сбив с ног так, что моё лицо опалило жаром костра. Мы сцепились у самого огня. Он был сильнее, намного. Он не бил – помнил про блодварков, начал душить.

Моё ухо горело от близости углей и языков пламени, но и его рукам стало жарко, и он вскочил, схватил меня за грудки, дёрнул вверх, прижал к стволу чёрного дерева и снова сдавил мне горло.

– Ублюдок, – хрипел он, – я был прав на твой счёт с самого начала! Это только в мечтах ты тот, кто спасает мир! А на деле – тот, кто надеется, что мир как-нибудь сам!

Я хватал ртом воздух, пальцы скребли его руки, а я терял силы. Темнело в глазах.

И тогда я сделал последнее, что оставалось. Нащупал сук у бедра и со всей силы саданул по нему ладонью. Ткань порвалась. Я снова, и ещё. А потом сунул окровавленную руку жрецу в лицо. Обмазал щёки, губы, волосы.

Данаил отшатнулся и замер, скривившись. Я осел на землю, задыхаясь. Он начал плеваться, попытался стереть кровь плащом, но понял, что это не поможет. Со злостью посмотрел на меня. Потом на пещеру.

– Ты... – выдохнул он.

Я улыбался, сжимая в кулак разодранную кисть.

– Беги, – сказал я. – Тварь уже идёт.

По долине, сметая тишину, прокатился рёв.

И он рванул с места. Сначала к воде, но отшатнулся от неё, метнулся к арбалету, схватил его, направил было на меня – его руки страшно тряслись, но чёрные тени уже покинули пещеру, и он побежал снова, быстро, не оглядываясь.

А у меня уже не было сил на такие подвиги. И я зажмурил глаза, привалившись к чёрному дереву. Сначала они придут за мной. Надо бы, конечно, переползти в другое место, а то мои жалкие кости даже не смогут похоронить, и они вечно будут напоминать о моей жалкой истории. «А чьи это кости там, такие тонкие?» – спросит кто-нибудь. А ему скажут: «Да жил тут один никчёма». Очень уж это больно.

Ну нет же, не хочу я закончить вот так! Не так быстро! Я подполз к суме, вытащил кожаный шлем с фильтром и… не нашёл ничего лучше, чем нырнуть в болотце, на ходу кое-как присобачивая их целой рукой. Может, густая вонючая жижа перебьёт запах крови?

Три чёрные твари быстро приблизились к болотцу. Огромные, горбатые, они подбежали к костру, чавкая тяжёлыми лапами, обнюхали ствол дерева, одна с мерзким шершавым звуком слизала с него мою кровь. Затем две бросились дальше, но одна повернула голову в мою сторону.

Я не дышал. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно за версту. Тварь сделала шаг ко мне. Ещё один. Она не боялась ни огня, ни воды. Морда приблизилась почти вплотную – я видел её глаза, мутные, белёсые, чувствовал смрад. Мне захотелось кулаком разбить пластину в шлеме, чтобы её осколками чесать себе лицо. А какими желанными, какими правильными казались сейчас зубы и когти этой твари для моей беснующейся кожи!

Блодварк втянул воздух, и его слепые глаза как будто уставились прямо на меня. На секунду мне показалось, что это тот, мой блодварк. Я не выдержал, вдохнул поглубже и с головой ушёл в зловонную жижу.

Не досчитав и до пятидесяти, вынырнул. Но никого уже не было.

До рассвета я не вылезал из болотца. Сидел по горло в гущеве и старался не дышать – так мерзко воняло. Смотрел, как надо мной проплывают звёзды. Смотрел, как возвращаются в пещеру чёрные твари – только две. Смотрел на странные тени, что шныряли между деревьями в самую темень. Меня трясло – от холода, от страха, от зловещей тишины, зависшей над Лесной Чашей, от всего сразу. Иногда дул ветер, но вонь не уходила.

И вдруг я понял, чем пахнет. Да не болотом же.

Страхом. Моим страхом. Он был воздухом, которым я дышал давно и которым толкал себя в пещеру, а потом в болото. Тем же воздухом, которым я наполнял бутафорские камни, чтобы таскать тачку с этим никому не нужным хламом, пока мир вокруг бесплатно раздавал босым ногам мягкую траву, коже – тепло уходящего солнца, а сердцу – запах дождя и тёплого хлеба. И поняв, что и после смерти я собрался переживать по тому же поводу, что не давал мне спокойно жить свою жизнь, я стянул с себя шлем и заржал во всё горло, раскачиваясь и баламутя своим неуместным голосом это дурацкое болотце и эту дурацкую тишину. Свежий ветер дул в мою мокрую голову, подхватывая хохот и разнося его по долине.

 

***

Спустя время у входа в пещеру нашли дневник. На последних страницах говорилось:

«..и я не успею ни стать воином света, ни создать семью. Не успею совершить ничего великого. Я даже не понимаю до сих пор, сжёг ли я инструмент тьмы или же что-то очень важное для спасения мира. Может, жрец Данаил записал бы эту историю иначе, правильнее, чем сын каменщика. Но никто не знает, что с ним стало.

В любом случае, скоро меня перестанут занимать эти вопросы. Сейчас главное, что лестница в Лесную Чашу готова – спасибо отцовским инструментам; теперь спускаться будет удобно. Мне хорошо работалось здесь – среди запахов леса, грибов, каменной и древесной пыли. Перила тоже вышли крепкими, а Ясена говорит, что и «очаровательными». Они ещё хранят запах смолы – вам понравится. Но всё же не задерживайтесь здесь до темноты, пещерные твари опасны!

Мне больше не понадобятся мои инструменты и дом – берите, кому надо. Дом правда почти пуст – пришлось многое продать. Но в нём я оставил дневник изобретателя и защитные одеяния – я сделал несколько. Простите, что скрывал это знание почти год.

Я не был один всё это время. Многие стали избегать меня, узнав про мой недуг, но Демитрий, Ксентий и Ясена часто помогали мне. Ксентий, правда, больше мешал, но делал это с таким воодушевлением и жаром, что мы иногда больше дурака валяли, чем занимались делом. Уверен, что у них с Ясеной родятся замечательные дети, а Демитрий, без сомнения, станет великим жрецом света. Он был рядом со мной, когда я рассказывал смотрителю приюта, что сделал. А смотритель даже орать не стал – я ещё подумал, что он где-то прячет ото всех грибы, добавляющие терпения. Ну я и признался ему, что всё, что делал в жизни – и хорошее, и плохое – почти всё это было из-за страха. А он ответил: «В печи каждого живого полно и таких дров, а мы пока живые». И ещё сказал, что мне нужно только нащупать разницу между «жить с оглядкой» и «жить спиной вперёд» – и я, вроде как, нащупал.

Ещё несколько раз я ходил в пещеру. Вынес много грибов, отдавал их горожанам, часть оставлял себе – они пока поддерживают меня на ногах (не думал, что когда-то буду благодарен тварям за их вонючесть). Найденный в пещере меч отдал Демитрию. Мы не знаем, кому он принадлежал – бесстрашному герою или идиоту навроде меня, но Демитрий был рад начать тренироваться с настоящим оружием.

А мне осталось сделать ещё немного. Я тоже решил побыть исследователем: никто не знает, чем заканчивается или чем продолжается пещера, но я уверен – там есть что-то ещё. И я пойду и выясню, что. И когда за одним из поворотов встречу изобретателя Никия Чогата, то непременно пожму ему руку от нашего города.

Каменщик Елисир Видоч».