Вечерело. Темные остовы фонарей вонзались в небо, как пики, освещая путь таким же одиноким путникам, как я. Улица пустела, а рука, лежащая на засаленной хлипкой двери, никак не решалась ее открыть. И зачем я пришла сюда? Глупо. Бессмысленно. Нелепо. Столь опрометчивый поступок совсем не свойственен мне, но все же я очутилась на месте по тому самому адресу, название которого мелким почерком изрезало записку в кармане дорогого пальто. Нерешительность начинала раздражать. Я стояла столбом, моргала, дышала и надеялась на то, на что надеются и другие живые существа – получить желаемое в жизни. Два слова на букву «ж». Два слова, из-за которых рушились цивилизации, брат убивал брата, и я собиралась совершить что-то непозволительно потустороннее.

Вдох. Выдох. Дверь поддалась, открывая врата в душное, пахнущее сыростью и плесенью помещение. Сморщила нос. Мне не доводилось посещать подобные заведения, в которых по углам скреблась грязь и всякая живность. Тринадцать шагов, и я в обшарпанной гардеробной, служащей также и приемной для посетителей. Да, я спасалась цифрами в голове, потому что они всегда точны. Сумма двух чисел безропотно дает один и тот же результат. С людьми иначе. На них никогда нельзя положиться.

На потрепанной скамейке сидели трое. Две немолодые женщины и сгорбленный парень, дергающийся при каждом мощном порыве ветра снаружи. Отчаяние, горечь и безысходность взгромоздились на их лица, управляя мыслями, подменяя понятия, отравляя чувства. Села. Караван звуков потревожил нашу приятную компанию, когда из-за двери слева показалась фигура девушки. Ее руки тряслись, как в горячке, светлые волосы, завязанные на затылке в тугой узел, спутались, а глаза безумно метались сверху вниз. Мешковатая одежда висела на ней лохмотьями, а от тела шел неприятный тлетворный запах. Брезгливо отвернулась. Хлопнула входная дверь. Снова все стихло.

Моя очередь подошла быстро. Пока смотрела на остальных клиентов, уверенность подверглась сомнению, извиваясь на раскаленной сковороде противоречий, но я все же дернула ручку и вошла в комнату. Посередине стоял стол, за которым восседал худой, обтянутый кожей мужчина. Жидкие черные волосы стянуты в низкий хвост, длинные бледные пальцы, похожие на лапки паука, сцеплены в замок, а глазки-бусинки любопытны до невозможности. Они вперились в меня иглой, и из-под тонких губ появился оскал с рядом белоснежных острых зубов, напоминающий гримасу зверя. Снова села. Предложенный стул оказался неудобный, впивающийся в кости, причиняющий дискомфорт.

– Ну-с, – деловито начал мужчина, – зачем пожаловали?

– А вы как думаете? – почти закатила глаза. – За тем же, что и остальные. Или вы оказываете и другие услуги?

– Нет-нет, мы строго специализированное заведение, – он снова обнажил рот с пиками зубов. – Я продавец.

– Очень приятно, – отозвалась холодно. – Я хочу приобрести сон.

– Чудесно, – просиял мужчина. – Исполню любой ваш каприз.

– Меня интересует стоимость.

– О, это сущий пустяк, поверьте.

– У всего есть цена.

Он ожидаемо притих. Покрутил большие пальцы, облизал сухие тонкие губы, остро прищурился и снова улыбнулся. От него сквозило безумием, дикостью, необузданностью и колючим холодом. Во взгляде на секунду промелькнул алый всплеск, чутье напряглось, эмоции завозились. Присмотрелась. Показалось? Да, определенно показалось. Вот передо мной белки его глаз цвета спелого лимона, а кожа вокруг не имела и намека на красный оттенок. Моргнула лампочка. Его молчание начинало раздражать.

– Ну?

– Одно воспоминание, дорогая. Всего лишь одно счастливое воспоминание.

Задумалась. Он, вероятно, бредил. Но выходили же от него люди, сидели в очереди, тратили время, да и коллега дала мне адрес, в конце концов. Все обман? Ложь? По коже табун мурашек перегонял друг друга, кровь отбивала по вискам ритм, голос разума в громкоговоритель кричал покинуть помещение – спастись, спрятаться, смыть с себя запах этого места. Усмехнулась. И в самом же деле поверила в несуразную нелепицу.

– И как же вы планируете забрать свою плату?

Он вновь обнажил оскал, а глаза в меня, глубоко, до самого дна, калеча хлипкие стенки души. Закурила. Дым поднимался вверх, лаская потолок горьким туманом, а молчание тонкой нитью повисло между нами. Тягучее, как деготь, и такое же черное.

– Вы воспроизводите счастливое воспоминание, погружаетесь в него с головой, позволяете ему наполнить всю себя… И вот тогда я через рукопожатие заберу его. Не бойтесь, к другим воспоминаниям я не притронусь.

Барабанная дробь по столу. Это мои пальцы нервно отстукивали чечетку, попадая не в такт пульсу. Какая мелочь – одно воспоминание. Но сама мысль о том, что в моей голове произведут беспорядок, учинят беспредел, пугала до невозможности. Да и возможно ли в нашем мире передавать воспоминания вот так – через рукопожатие? Бред. Мне решительно претило допущение того, что в данной конкретной купле-продаже замешаны потусторонние силы. Должно быть, новые технологии, еще не разрекламированные на каналах и не дошедшие до умов граждан. Однако же тревожил меня еще один вопрос.

– Почему берете такое странное средство оплаты? Зачем вам воспоминания? – вдохнула еще горсть дыма, оглядела сплошь покрытое пылью помещение. Заметила паука, плетущего в углу сеть. Захотелось смахнуть.

– Дорогая моя, вас это ни коим образом не должно волновать. Ведь не спрашиваете вы, в самом деле, куда девает свои деньги продавец хлеба? Или, скажем, обуви? – очаровательная улыбка мужчины вышла пластиковой, неестественно изогнутой.

– Справедливо.

Кивнула. Начала прикидывать, с каким воспоминанием расстаться не жаль. Первый класс, любимое платье, вкус шоколада, новогодний подарок, новый телефон. Нет, не то. Они связаны с родителями, которых больше нет, которых не воспроизведут в объективе фотографии – они смеются и плачут лишь в моей памяти. Делиться этими счастливыми воспоминаниями кощунственно и также недопустимо, как предательство, измена или ложь. А вот поход в цирк с классом подошел бы весьма кстати, ребят я едва ли могла назвать по именам.

– Выбрали? – азартно заерзал на стуле продавец.

– Да.

– Что ж, в таком случае плата вперед.

– Похоже на обман.

– Что вы, что вы… Даю честное благородное слово.

Усмешка. Скептически изогнула бровь. В пропахшем нафталином и грязным тряпьем месте петь дифирамбы о благородстве было даже вульгарно. Закатила глаза и протянула руку вперед, желая скорее покончить с показной притворной вежливостью, звенящей в воздухе недоверием. Ладонь продавца сомкнулась вокруг моей ладони неотвратимо, бесповоротно, жар сковал мои щеки, и темнота… Беспросветная яма без дна, и все дальше и дальше, как по туннелю, а под ногами кованная пустота без начала и конца.

Очнулась, открыла глаза. В зрачок упирался слабый луч света тусклой лампы, приводил в чувство зыбко, неустойчиво. Ощущения как от похмелья, давно забытое, утраченное, как и желание прикасаться к алкоголю. Моргнула, еще раз. Картинка прояснялась неясно, образы комнаты плыли, растекались по углам, а внутреннюю часть ладони адски пекло до костей. Мотнула головой, а над макушкой смех, ударяющийся об стены саркастичным эхом.

– В первый раз со всеми так, – изрек продавец, пожевал губу и на его шее радостно задергался кадык, будто он сожрал мое воспоминание через рот.

Первый раз? Значит, за добавкой тоже приходят? На шатких ногах, словно в мутной воде, встала, держась за спинку стула, выпрямилась, и глаза в потолок. Серость висела надо мной, нагоняла тоску, а кожу лизал холод потерянного безвозвратно. И такая пустота, что тошно.

– На какое число вы хотели сон? Я, кажется, прослушал, – учтиво спросил продавец, потирая ладони.

– Сегодня, – выдохнула, опускаться на стул не стала.

– За срочность нужно доплатить, – мужчина виновато развел руками, а в уголке его тонких жадных губ скопилась алчная ухмылка.

– Сколько? – четко, без прелюдий, голова начала проясняться.

– Еще одно счастливое воспоминание.

Перед глазами облако тумана, но быстро сообразила, что соглашаться столь опрометчиво на очередную безумную авантюру нет смысла – продавец еще не доказал, что сделка сработала.

– Пожалуй, откажусь.

– Тогда запишу вас на завтра.

Он кивнул, ненасытный изгиб рта исчез, а его пальцы перестали плести невидимую паутину. Во рту пересохло, и я неимоверным усилием открыла рот, чтобы задать последний вопрос, но мужчина меня опередил. Мои мысли отразились на его лице морщинами, складкой между бровей – точно такой же, как у меня. Он считал меня, просканировал насквозь, прожег, проник в самую суть. Убил взглядом.

– Какой сон вы бы хотели? – продавец разомкнул губы, и снова эти белоснежные пики во рту.

– Мои родители. Хочу их увидеть. Непременно в счастливом сне. Они умерли, знаете…

– Можете не объяснять. Я все понял.

Махнул рукой, как отгоняли назойливую муху, и я поняла – сделка состоялась, встреча окончена. Все еще на ватных ногах шагнула назад, распахнула дверь, а в гардеробной еще четверо. Еще четверо, таких же отчаявшихся, бездонно одиноких. Горько.

Не помнила, как дошла до дома, как разогревала еду, как механически жевала, чтобы наполнить пустой желудок. Уже давно не ощущала вкус пищи. Это всего лишь процесс, без которого не может функционировать ни один человек. Быть может, человечеству удастся изобрести таблетку, способную наполнить организм всеми необходимыми элементами и утолить голод? Но, похоже, мы двигались не по тому пути. Калейдоскоп мрачных событий транслировали из любых передач, поэтому я давно перестала мониторить новости. Одно и тоже изо дня в день. Надоело.

Город раздавил меня, поглотил своим присутствием, когда за стеной послышались звуки соития и громкий шум телевизора. Как же тошно. Устала. Бесконечная хандра отравляла внутренности однотонностью будней, пресностью выходных. Открыла ноутбук, чтобы проверить ответ от издательства по поводу рукописи, но за день не поступило ни одного письма. Разочарование. Легла, закрыла глаза. Мысленно коснулась вырванного воспоминания, но пусто. И опять холод по коже, опять кромешная тьма перед глазами.

На следующий день снова блеклое утро. Снова серые стены офиса. Снова бесцветное небо. Вечно недовольная начальница с неприлично толстыми и шлепающими от раздражения губами опять заставила переделать отчет. Пухлая и раздуваемая от своей злобы она громила ментальное здоровье сотрудников с особой жабьей улыбочкой, выпивая все соки и забирая энергию подчиненных до последней капли. В конце рабочего дня приняла мой якобы переделанный отчет с видом победителя, не подозревая, что я не вносила ни одной правки. Самодурство – болезнь, увы, неизлечимая, поражающая адекватность и проявляющаяся исключительно у людей, наделенных неким подобием власти.

Очерствевшее сердце грела лишь долгожданная встреча с родителями. Уже в лифте, когда я спешила домой поскорее уснуть, перенестись подальше от похабной реальности, услышала сзади чье-то влажное причмокивание. Коллега из другого отдела наклонился, на шее ощутила его мерзкое дыхание, и он бесцеремонно положил на мое плечо свою потную ладонь. Отшатнулась.

– Не хотите со мной пропустить стаканчик? Я знаю недалеко один ресторан. Вам там понравится, – его огромный живот упирался в спину, руки спрятались в карманы, а изо рта восторженная струя брызг прямо на меня.

– Я тороплюсь, – отрезала, отрезвила, вернула на землю.

Коллега, вдвое старше меня, с глубокими залысинами и покрытыми жирным блеском губами, понурился, как-то съежился, стал меньше. Никогда не понимала таких мужчин. Ну должны же они знать предел? Противно. Желание заснуть усилилось, подгоняя утонуть в кровати, спрятаться от изувеченной жизни в грезах.

Я даже не стала ужинать. Забралась в постель, укрылась одеялом с головой, свернулась калачиком и начала ждать. Сон зловредно не приходил, и мне стало казаться, что все случившееся вчера – плод моего воображения. Не могла же я, взрослая девушка, поверить, что за воспоминание в самом деле приобретают сны? Наивно. Тихо всхлипнула, подтянула колени к груди, веки постепенно тяжелели. В голове сотни мыслей жужжали, превращая мир в сплошное негативное месиво, а за окном пьяные крики и смех, и кутерьма, и снова телевизор за стеной…

Очнулась уже на лугу. И так много света. Травы щекотали босые ноги, а легкое льняное платье ласково колыхалось от шагов. Пение птиц, шелест листвы, легкий ветерок по веткам, и ощущение покоя, умиротворения. Улыбнулась. Обилие красок ударило по глазам, и я опьянела от эмоций, выливающихся через край. А потом голос, приятный и родной, окликнул меня, и в груди стало еще теснее.

– Доченька…

Обернулась. Нечем дышать. Ребра сдерживали рвущееся наружу сердце, готовое разорвать грудную клетку. Я и не знала, что оно у меня есть, запертое на засов, как я сама. Кружилась голова, а в горле застрял крик, раздирая изнутри глотку ликующей радостью.

– Мама!

Губы присохли друг к другу, разлепились всего на четыре буквы и задрожали. Кинулась к ней, крепко сжала, втолкнула себя в нее, чтобы сродниться навеки. Мама гладила меня по спине, а руки нежные, теплые, солнечные, как и ее кудрявые рыжие волосы и милая родинка на носу. Не могла налюбоваться, оторваться, посмотреть за ее плечо. А там папа. Улыбался степенно, скромно, не решался подойти, а когда подошел, то утонула в объятиях целиком, без остатка. Хотелось рыдать, кричать, реветь от счастья.

– Я мечтала увидеть вас снова. Как же я скучаю по вам, вы не представляете…

– Мы тоже, милая, мы тоже.

Мамина рука на щеке. Прильнула к ней, потерлась, оставляя на память ее прикосновение. В зеленых глазах папы желтыми крапинками отражалось солнце, и сам он светился изнутри, невесомо держа мою руку. А потом мы долго гуляли по лугу, галдели, смеялись, рассказывали истории из моего детства. И все вокруг такое яркое, перламутровое, сияющее, что даже моргать было преступлением.

Открыла глаза в своей квартире. Мокрые следы слез бороздили щеки. Огляделась, приняла в себя утреннюю дозу однообразия и блеклости, захотелось обратно и остаться там навечно. Поражающий контраст между сном и реальностью подействовал как холодный душ. Разочарованно встала, все еще тяжело дыша, и прошлепала в ванную, чтобы умыться. Из зеркала на меня грустно смотрела растрепанная девушка с темными следами бессонницы под глазами. Вернулась в кровать. Хорошо, что выходной. Я снова заснула, но на этот раз без сновидений.

Весь день прокручивала сон, вертела в памяти обрывки, которые постепенно растворялись, утекали, как песок. К вечеру оформилось четкое желание – хотела еще. Снова ощутить прикосновение родителей в теплый летний день, снова беззаботно смеяться с ними и радоваться мелочам. Внезапно осознание, озарение, понимание. Можно попросить не только родителей. Не только то, что случилось, что присутствовало в жизни, но и мечты. Те, что грызли перед сном надеждой, а на утро насмешливо скрывались в тени. И чем больше приближаешься к ним, тем дальше они становятся. Но во сне все будет иначе.

Решено. Пройдя тем же маршрутом, что и два дня назад, остановилась перед засаленной дверью. В гардеробной, к моей радости, не было никого. Быстро к двери, дернула ее на себя, она поддалась, и я перед продавцом как на ладони. Восторженная, дикая, возбужденная. Он сразу как-то осклабился, узнал. Запустил свои паучьи лапки в собранный на затылке хвост, потер затылок, почесал, вернул руки на стол. А глаза буравили меня насквозь рентгеном, и так неуютно, будто нагишом перед ним.

– Не ожидал вас здесь увидеть так рано. Ну что же, что же… Присаживайтесь. Очень вам рады.

Что значит «рады»? Кто еще рад, кроме него? Он не один? Но изо рта не выскочило ни звука, ни грамма букв, ни миллиметра удивления. Подобралась уверенно, села. Пальцы на столе плясали чечетку, как в прошлый раз, и я уже думала, какое воспоминание отдать безвозвратно. В голове кавардак, с полочек посыпались мысли, чувства, но я знала, что не отступлю – глаза у меня горели страстно, решительно. Бескомпромиссно.

– Ну-с… Выбрали?

Острые зубы ровным рядом обнажились, хвастаясь своей белизной. Стул скрипел под моим дрожащим телом, душа ходила ходуном, но я выбрала жертву. Воспоминание о велосипеде на день рождения. От него осталось лишь ощущение праздника, сам подарок я почти не помню. Родители продали его, когда я переехала в другой город учиться. Его исчезновение олицетворяло конец детства, стало знаменателем взрослой жизни. А во взрослой жизни не принято радоваться мелочам.

– Да, я выбрала.

Голос мой чужой, инородный, лишний. Прозвучал глухо, тихо и с еле сдерживаемым предвкушением. Ладонь в ладонь, темнота, все завертелось быстро, и я уже сидела на стуле, растекшись по нему, как кисель. В ушах звон, перед глазами круги, а на руке клеймо боли. Дышала глубоко, захлебываясь воздухом, а мир кружился вокруг меня, превращая мозги в мягкое нечто.

– Что хотим на этот раз?

Его рука порхала над столом с зажатым между пальцами пером. Почему я не заметила это в прошлый раз? Где было мое сознание? Металлический наконечник пера вырезал на дереве символы, о происхождении которых я могла лишь догадываться. Воронка засасывала глубже, пока к горлу не подступила тошнота.

– Издание книги… И родители… Гордятся…

Перо наскребло на столе еще несколько линий, штрихов, и продавец кивнул, плотоядно облизнувшись. Меня прошибло разрядом тока, когда его глаза вынырнули из темного овода и вонзились копьем внутрь меня прямо в сердце. Неприятное ощущение, будто я кусок мяса на разделочной доске.

– Ставлю вас на завтра?

Неопределенно мотнула головой в знак согласия. Пляшущие круги перед глазами разноцветные, земля под ногами зыбкая, шаг неуверенный. Стремглав кинулась к двери подальше от мерзкого запаха сырости, от липкого сиропа страха и бесконечных вопросов. Правда ли это? Может мне все только почудилось? Может сон – совпадение? Ведь бывает же так, когда думает человек о чем-то сильно, много, и оно случается, сбывается, накатывает снежным комом. Вот и родители во сне, потому что мечтала их увидеть, обнять, прикоснуться. Ведь так? Так?!

Прохожие обтекали меня. Поморщилась. Ноющая боль колотилась молоточком в висках. Легкие вбирали в себя воздух, не пахнущий затхлостью, залпом, глотками проталкивая его в альвеолы. Не могла надышаться. Побрела в сторону дома опустошенная и никчемная. Какое воспоминание отдала? Дыра. В голове, в груди, в душе. Правильно ли я поступала? Разменивала последние сокровища за сны… Ну, конечно, правильно! Там родители, там головокружительная мечта, а тут гора обломков жизни без просвета, без единого лучика счастья.

Зашла в квартиру, провела ритуал у ноутбука в поисках входящих писем, но тишина. Провал. Отчаяние и разочарование лились из меня на пол тенями, мрачно следующими за каждым моим шагом. Они неотделимы от меня, мы часть одного целого. Как же осточертело. Привкус горечи пеплом осел на языке, когда я легла в кровать и приказала себе спать. Новый сон придется ждать еще злосчастные двадцать четыре часа. Невыносимо.

На утро окружение осталось прежним. Удручающей поступью прибыла на работу, выслушала очередное «срочно» от начальства и приступила к безжалостно бесполезному заданию. Моя работа не приносила людям пользы, не несла в себе вклад в общество – гора бессмысленных таблиц и писем, которые никто и смотреть не станет, потому что не нужны никому. Работа ради работы. Но утешение, приятная пилюля блаженства ожидала меня вечером. Это придавало сил не сломаться под прессом нескончаемой макулатуры и сального взгляда лысоватого коллеги, который тянул изо всех сил отсутствующую на плечах шею, чтобы уставиться в мой вырез на блузке.

За пять минут до конца рабочего дня начальница с гаденькой улыбочкой подложила задание в увесистую гору бумаг, которая вот-вот собиралась прогнуться под собственной тяжестью и разбиться о пол горстью четырехугольников. Посмотрела на начальницу исподлобья, но ничего не произнесла. Мелочная женщина. В попытке компенсировать отсутствие хоть какого-то веса в семье и прожитые зря годы она контролировала всех и вся на работе, не позволяя подчиненным вздохнуть и лишнего глотка кислорода. Мне ее жаль, и все же она, как надоедливая муха, которую хотелось отогнать, путала планы на вечер. Своими действиями она лишала меня той единственной радости, которая ожидала во сне, и вынуждала открыть в себе резерв злости, чтобы дать отпор.

– Я сделаю презентацию завтра, – бескомпромиссно и четко поднялась с рабочего места, выключила компьютер и застегнула сумочку.

– Сегодня, – взвизгнула начальница, и мне послышался хрюкающий звук у нее в глотке.

– Мой рабочий день закончен. Хорошего вечера.

Развернулась и ушла прочь. Вдогонку по спине хлестали пропитанные ядом слова, которые, без сомнения, пару недель назад изрезали бы душу в клочья. Но я больше не могу быть удобной. Там, в другом лучшем мире – мире грез и сновидений – меня ждали родители. На встречу с ними непозволительно опаздывать.

Стук каблуков по брусчатке, как маятник часов в ночной тишине. Клац, клац, клац. Дыхание сперло от быстрого шага, легкие клокотали от боли, мышцы ног ныли от напряжения. Я не сбавляла темп. Нетерпение огненной лавой жгло сознание, подгоняло быстрее отдать его на растерзание сна. Дверь квартиры поддалась под ключом через два поворота, и я внутри. Великолепно. Ничто больше не могло остановить меня, лишить возможности погрузиться в сладостную пучину неведомых грез. Я отделилась от мира колючей проволокой недоверия, превратилась в один сплошной оголенный нерв, требующий новую порцию радости, чтобы точечными импульсами передать ее эшелоном по организму. Забралась в кровать. Проверить письмо от какого-нибудь издательства благополучно забыла. В голове тишина. Только сладостное предвкушение, и я перед ним как на ладони – согбенная, скрюченная, сжатая в комок мучающей жажды.

Все случилось быстро. Глаза закрыты, одеяло придавило к матрасу. Толща воды мощной волной на дно в самую глубокую впадину подсознания, и я в оживленном зале, набитом до отказа людьми. Гул в ушах, вспышки камер, и что-то постоянно цепляло глаза, как соринка, не дающая покоя. Я в эпицентре абстрактного движения тел, и каждое норовило оторвать от меня кусочек, заполучить крошечную порцию моей благосклонности. Моргнула. Картинка сменилась, стала насыщеннее, ажурнее, заполняя сон витиеватыми узорами мечты. Я за столом, а сбоку неровной стопкой книжный хребет, на корешках которого мое имя. Полная грудь воздуха. Невозможно. Бессвязная цепочка людей, образующая рваную линию, выходила за пределы зала, скапливалась за порогом сна, за его оправой. И снова соринка. Что-то невыразимо привлекало к себе внимание, не позволяя надышаться славой.

Автограф за автографом, подпись за подписью, и фотографии. Много фотографий. В какой-то момент заболели скулы от улыбки, которая выглядела настолько органично на моем лице, словно ее нарисовал самый искусный художник. Оглянулась. Позади родители разговаривали с незнакомым мужчиной, спина которого возвышалась над остальными, выделялась рельефом, дорогой тканью костюма. И я поняла, что та самая соринка – скульптура его тела, выточенная в хаосе людей, облепивших меня со всех сторон. В глазах темнота, во рту скопившиеся слова, в руках собственная книга. Я терялась, таяла в многоруком и многоногом организме очереди, пока цепкие ладони не схватили меня под локти и не вывели в другой угол сна. Еще темный и неизвестный.

– Перерыв пятнадцать минут, – проскандировал глубокий голос под ухом.

Нечем дышать. Что-то мощное и темное шевельнулось внутри, отзываясь на звуки его тембра, как арфа поддается ласковым рукам музыканта. Глаза в глаза, и мощный удар сердца о ребра почти выбил воздух, лишил чувств. Я будто ждала его всю свою жизнь, лелеяла ростки мыслей о нем, удобряла почву желаний его образом. Мы шли долго по узким коридорам, сворачивали, петляли, и он водил меня лабиринтом по улицам моего подсознания. Не знаю, сколько прошло времени, не помню, не хочу вспоминать. Когда две наши фигуры вышли на улицу в безжалостный мир далеких многоэтажек, едкого дыма машин и запаха равнодушия, я жадно впитывала черты спасителя, въедавшиеся в память.

– Легче? – спросил Он и закурил.

Но разве легче с Ним, когда душа гудела, трепетала, дрожала от неземного восторга? Его черные смоляные волосы, разрезающие линию плеч, колыхал игривый ветер, а тонкие губы, легко обхватившие сигарету, изгибались в усмешке. Тонкий острый нос и кривой угол бровей добавлял Его виду что-то колючее, режущее, оставляющее оппонентам рваные раны лишь своим образом. И глаза. О, эти черные затягивающие в бездонный колодец тьмы глаза безжалостно нанизывали меня на пику желчности и сарказма. Отвернулась. Заслезились глаза от несусветного чувства родства, будто знала его тысячи жизней до. Успела мазнуть взглядом по Его подтянутой фигуре – широкому разлету плеч, длинным ногам и безупречному дорогому костюму. Рот наполнился вязкой слюной. Желание остаться пересиливало желание скрыться в душном зале, где толпа вновь поднимет на пьедестал.

– Язык проглотила?

Сглотнула. Резкий колкий тон, казалось, развеял невидимые оковы, и я с немым укором вонзилась в Него безразличием. Сложила руки на груди, нахмурилась. Уголки губ вежливо поползли вверх, а на чаше терпения оставалось все меньше деликатности.

– Прошу прощения. Мы с вами знакомы?

Кривой угол бровей изменился, превратившись в прямую, взметнувшуюся ко лбу. Он удивлен. Рот безупречно открылся в неровный овал, сигарета покорно дымилась в тонких длинных пальцах. Ах, какая изумительная реакция.

– Да, но тебе, видимо, надо подышать еще, мозги кипят, – Он взял себя в руки и поспешно облил меня порцией яда. – Я твой литературный агент последние два года. Дам тебе совет – накануне автограф-сессии напиваться нежелательно.

– Я не пью алкоголь, – ощетинилась, как разъяренная кошка.

– В самом деле?

Подошел близко настолько, что от бестактности ахнула, но Он хищно втянул запах моего тела у шеи и задержался рядом на долгих тринадцать секунд. Я посчитала. Прядка Его волос коснулась кончика уха, дразня и провоцируя своей шелковистостью, и дыхание обожгло подбородок, когда Он отступил. Немыслимо.

– Действительно не пила, – иронично бросил Он и потушил сигарету в ближайшей урне. – Пойдем. Фанаты заждались.

Дрожь обручем повисла на туловище. Заставила себя идти вслед за ним, оглянувшись на мгновение, чтобы увидеть размытые иглы многоэтажек. Путь стал быстрее, короче, а ноги волочились тяжело, неподъемно. Левая, правая, левая, правая. Звуки из зала слились в какофонию не репетировавшего оркестра, оглушили градиентами голосов. Из столпотворения вынырнули родители, помахали, и я ожила, возродилась, воскресла, и опора образовалась под ногами коркой льда. Секунда. Не успела помахать им в ответ. Проснулась. А напоследок мелькнули черные глаза. Его.

Долго лежала в сырой кровати. Будильник надрывался сотнями пронзительных колокольчиков. Неимоверным усилием заглушила его одним нажатием и едва не рухнула на пол с кровати. Тело не слушалось, конечности задубели, голос застрял в горле. Как в замедленной съемке поднялась, придерживаясь за попадающуюся под руку мебель, добрела до ванной, оперлась на раковину. Из зеркала снова чужая девушка – лохматая, с запавшими глазами, худым бледно-серым лицом. Умылась, растирая кожу, прогоняя остатки чудесного сна. Там за стеной мира грез горел огонь жизни, сбывались мечты, эйфория текла по жилам тягучим медом. А здесь? Серость мрачных будней, калейдоскоп одинаковых дней, отсутствие привязанностей, ноль эмоций. Отвратительно.

На работе все валилось из рук. Начальница с особым удовольствием черкала мое подготовленное письмо, шлепая своими намалеванными цвета замороженного мяса губами и поедая очередной пончик, исчезающий в бездонном колодце ее желудка. Замутило. Лысеющий коллега присматривался ко мне весь день и в виду отсутствия декольте буравил глазками то, что ниже поясницы. Мерзкая волна тошноты лишила меня аппетита. В конце рабочего дня ринулась на улицу со стойким нерушимым выводом, что мне необходимо вернуться обратно в сон. Подальше от реальности и ее обитателей.

Привычным маршрутом добралась до захудалого подвала, истекая нетерпением и жаждой. В гардеробной уже сидели трое таких же взъерошенных и нервных людей, как я. Присела на край лавки, лихорадочно следя за стрелкой часов. Томление не вызывало сладкого оцепенения, а ожидание подогревало котел раздражения. С трудом дождавшись своей очереди, я влетела в «кабинет» с трясущимися руками и перекошенным от возбуждения лицом. Меня обдало порывом безысходности и отчаяния, которые незримым облаком зависли под потолком. Некогда думать об этом. Метнулась к столу, грузно опустилась на стул, глаза вперед. Челюсти продавца так рьяно работали, словно он дожевывал особенно большое счастливое воспоминание, и он не сразу подарил мне свой фирменный оскал.

– Прошу прощения, – наигранно вежливо и неискренне, – обеда в нашем графике не предусмотрено, слишком большой объем посетителей, поэтому приходится вот так…

– Мне… Надо… – захлебываясь буквами, не могла собрать их в ряд.

– Знаю-знаю, можете ничего не объяснять, – добродушно махнул рукой продавец, но его глазки-бусинки алчно заблестели. – Вы становитесь постоянным клиентом.

– Мне нужно сегодня, – проговорила с жаром. – И непременно, чтобы Он был.

– Сегодня никак не получится, голубушка, уж очень много заказов, – сокрушенный тон подстегнул податься вперед.

– Вы не понимаете, – повысила голос, задышала чаще. – Мне очень нужно сегодня. Я умру, если…

– Придется потерпеть, – невозмутимо отрезал он.

Заметалась. Кружа вокруг стола, думала, как же поступить. Терпения оставалось на исходе, нервы сдавали, но продавец был несгибаем. Его взгляд внезапно потяжелел, а показная учтивость испарилась под гнетом непреклонности. Помрачнела. Не его ли обязанность удовлетворять желания клиентов?

– Плачу в двойном размере, – предложила я.

Продавец хмыкнул. Он сделался еще бледнее от предвкушения, ноздри его крючковатого носа ненасытно раздувались, а зубы скрежетали друг о друга во рту. Зрелище выглядело настолько страшно и зловеще, что я уставилась в потолок. Гадко. Совладав с собой, мужчина вытянул шею, позвонки неприятно хрустнули и его длинные пальцы-паучьи-лапки задергались над столом.

– Увы, не могу, – он разочарованно вздохнул.

Медленно кивнула. Как же он раздражал. Неужели не понимал, как сильно мне необходимо увидеть Его? Что день без Него равняется вечности без глотка воздуха? Вот я едва ли не на коленях просила продавца, умоляла сломленная, растоптанная, сходящая с ума, но тщетно. Он далеко. Он только во снах. Так зачем я здесь, а Он там? Я тоже должна быть там с Ним. Всегда.

– Тогда мне сразу на несколько дней.

– Сколько?

– Месяц.

Кадык продавца дернулся вверх, пальцы сцепились в замок, и сам он подобрался, затрепетал, оскалился. В глазах сверкнул красный огонек, погас, стал обманом зрения. Выбирала счастливые воспоминания без разбора, не щадя ценные, не ища особенные. Пусть заберет все, лишь бы вновь встретить Его. И родителей. Да, родителей. Конечно, здоровых, счастливых, гордящихся мной.

– Готовы?

В качестве ответа протянула ладонь. Он протянул свою, и они соединились, крепко связанные, намертво скрепленные, разделяя одну клятву на двоих. Плохо помнила, что случилось дальше. Будто проваливалась в колодец без дна, летела в дебри сознания, в самый низ, куда сама никогда не заглядывала. Мир плыл вокруг, растворяясь, теряясь, исчезая. И, может быть, с ним исчезала и я?

Пришла в себя уже на улице. Лавка приютила мое обмякшее тело, а фонарь дружелюбно слепил лицо. Кое-как встала, поплелась в свою квартиру, шатаясь и, наверняка, выглядела в глазах прохожих обыкновенной пьяницей. Всколыхнулись вина и совесть, но я затолкала их обратно, придавив глыбой тяги увидеть Его снова. Поздно сожалеть. Уже дома рухнула на кровать, не раздеваясь, не утруждаясь стряхнуть с себя приторный затхлый запах подвала. Все равно. Крепко прижав к лицу подушку, окунулось в сон, но Он ожидаемо не пришел.

Следующие дни прошли в непроглядном тумане, слились в один. Кажется, я пропускала работу, разрушала собственную жизнь, покупала снотворные, чтобы спать дольше и видеть Его чаще. Снова шла к продавцу снов и снова отдавала счастливые воспоминания. Приходила подруга, что и дала мне его адрес, и умоляла меня прекратить, отпустить наваждение, вернуться в реальность. Я обрубила ее речь на корню жесткой рукой, не позволяя разрушить созданный мною иллюзорный мир. Что она могла понимать? Когда там за стеной сна являлось все, о чем я мечтала, а в реальности существовали лишь бесчувственные многоэтажки из бетона и стекла, нелюбимая работа и совершенно равнодушные люди вокруг?

Кое-что не давало мне покоя. Чем слаще становился сон, тем больше страдало тело. Кожа приобрела сероватый оттенок, ногти ломались, волосы выпадали, а живые глаза потухли, запали. Но я предпочитала находиться там, где моя кожа и волосы сияли и улыбка не сходила с лица. Там, где слава шла со мной под руку, а загадочный литературный агент всегда тенью следовал рядом. Личный помощник, без которого жизнь рассыпалась, теряла смысл.

Когда в очередном сне Он позвал меня на ужин в ресторан, казалось, мир взорвался мириадами разноцветных фейерверков. Я затаила дыхание, когда в красивом элегантном заведении зазвучала скрипка, обволакивая меня потрясающе тягучими звуками, уносящими разум за грань мироздания. Он в безупречном черном костюме отодвинул для меня стул, сел напротив и вонзил взгляд темных глаз куда-то в сторону. И стало стыдно за свои мысли. Почему Он смотрел куда-то еще, когда я напротив, и рука тянулась к Его руке? Почему не я единственный объект Его взгляда? Он, словно ощутив мое приторное желание, повернулся, улыбнулся хищно, коварно, и поцеловал мою раскрытую ладонь. Зубы задели нежную кожу, я вздрогнула в немом крике удовольствия и неожиданного страха, пеленой проникающего под ребра. Так сладко больно. И горько. И необыкновенно.

И вот уже на столе итальянские блюда, вино, и аромат пробуждал аппетит, подстегивая наброситься на еду как зверь. Но другой голод тлел углями в горле, не позволяя сосредоточиться, не давая взять верх желанию отведать яства. Вытащила из сумочки небольшую коробочку, положила на дальний край стола. Он удивился, красиво изогнув бровь и лукаво облизнув капельку вина с уголка губ. Потупилась. Сердце где-то в глотке, и мир вихрем вокруг меня. Как я жила без Него все эти годы? И как приятно возноситься лишь от Его присутствия ввысь, будто за спиной крылья, а я умею летать.

– Это тебе, – тихо, скромно, непохоже на меня.

Что-то противно хрустнуло, и я на мгновение отрезвленная, оглушенная оглядывалась по сторонам, но источник звука находился передо мной. Он разминал шею с какой-то маниакальной интенсивностью, а затем цепко схватил коробочку, отбросил крышку и ловко достал браслет из вулканической лавы с маленькой серебряной подвеской. Украшение оказалось рядом с часами на Его левой руке в мгновение ока. Радость бурлила во мне нескончаемым потоком, переливаясь через край, орошая каждый уголок сна. Ему понравилось. Это ли не счастье?

– Спасибо, – его низкий голос разрезал расстояние между нами. – Ты знаешь… Мне никогда не дарили подарков.

Ступор. Я бы не поверила, не любуйся Он браслетом с долей нежности и ненасытности. Тот факт, что я оказалась первая, вознес меня на вершину блаженства. Раньше я не понимала, что человечество вкладывало в это выражение – «вершина блаженства», но теперь…

– Хочу с тобой… – Он втянул воздух жадно с придыханием. – Туда, где нет людей.

Закивала. Да, да! И я хотела того же. Несколько внушительных купюр на столе, и Он уже вел меня прочь из ресторана. Рука в руке, и Его изумительный запах щекотал ноздри, дурманя разум. Он отошел от меня всего на мгновение, чтобы открыть дверцу такси, и этого мгновения оказалось достаточно для понимания, насколько мучительно Его отсутствие, насколько неправильно, когда Он не прикасался ко мне. Секундное промедление, и я снова в Его объятиях, тихая, сломленная, подчиненная.

Дорога до отеля как в трансе. Внутри разматывался клубок желания, соединяя меня с Ним прочно и крепко, оставляя целомудренные миллиметры между нами. В номере душно, заходящее солнце окрасило кровать в ярко-красный цвет, и я на ней восседала королевой, которой Он поклонялся, срывал одежду, целовал ноги. А потом Он на мне, во мне, и все эти запахи и звуки проникали под кожу, оседали в клетках, очищали душу. Счастливая и взмокшая целовала Его, как в последний раз, притягивая снова и снова, врезаясь в темные прядки волос, кусая тонкие ехидные губы. Абсолютное счастье. Покой. Он.

Проснулась. Ноша реальности придавила к постели сиюминутно, не давая шанса опомниться, прийти в себя постепенно. Гулко стучало сердце, ныли затекшие мышцы. Лихорадочно сползла вниз, ища одежду, а перед глазами сон и Он. Хотела вернуться обратно, продлить Его пребывание рядом, но последний купленный «сеанс» закончился с моим пробуждением. Крепко сжала зубы. Осознание, что я могу не вернуться, обухом ударило по голове. Нет! Я должна вернуться к Нему! Должна снова увидеть родителей.

Не заботясь о внешнем виде, стремглав вниз. Одежда висела на мне, тусклые волосы держала в пучке острая шпилька, запавшие глаза не разбирали дороги. Я искала в себе крупицы счастливых воспоминаний, но в голове не осталось даже жалких крох радостного прошлого. Неужели ничего нет? Паника, страх, отчаяние. Дрожащие руки открыли дверь захудалого подвала, тряслись, когда безвольно вытянулись по швам. Посетителей в столь ранний час не водилось, поэтому прямиком к продавцу за новой порцией сна. Ровно тринадцать шагов. И неважно, как сон мне достанется. Неважно, как я его получу.

Привычный затхлый запах в носу, я уже на стуле нервно отстукивала ногой по полу. Продавец улыбнулся, зубы клацнули, и в углу зашевелился паук. Мою голову сдавливали тиски жадности и нетерпения, поэтому на приветствия я не тратилась.

– Мне нужен сон. Как можно скорее… Сейчас…

– Вы знаете правила, – продавец с любопытством наклонил голову, разглядывая меня, как диковинный экспонат. – К вашему счастью, сегодня не так много заказов, и я готов…

– Да-да, быстрее…

Перебила, не церемонясь, протянула руку. Ложь не терзала ни секунды, продавец еще не знал, что я полностью пуста. Глаза в глаза, и на мгновение мне почудился Он. Холодная ладонь бесцеремонно сдавила мою, царапая нежную кожу ногтями. Послышалось шипение. Кажется, мое. Стрелка часов с издевательским тиканьем двигалась вперед, но ничего не происходило. Тяжело задышала, скрипя зубами, сдерживая гнев, покоряя злость. Чего ждал этот продавец? Почему медлил?

– Оплата не прошла, – как гром обрушился его голос.

– Но мне нужно еще! – вцепилась в его руку, подаваясь вперед.

– Мы не работаем на благотворительных началах, – продавец театрально пожал плечами, вздохнул, попытался высвободиться из хватки.

– Я все отдам… Потом… Обещаю… Только дайте мне сон… – я искала любую возможность, любые варианты.

– И в долг услуги мы тоже не предоставляем. Мне очень жаль.

Но в глазах продавца я не увидела ни капли жалости. Что-то темное, древнее шевельнулось во мне, змеей проползло наружу, извиваясь, корчась, отравляя плоть яростью.

– Дайте мне еще, иначе я…

Угроза сорвалась с губ, как родная, но эффекта не возымела. И тогда мои пальцы проворно нашли в волосах тонкую острую шпильку и с силой вонзили в ладонь продавца, калеча то последнее человеческое, что еще оставалось во мне. Он зарычал, забился раненым зверем, отшвырнул стол к стене и страшно оскалился.

Я испуганно отступила, до конца не веря, на что пошла ради того, чтобы еще раз увидеть Его. Страх подгонял бежать прочь, спасаться, но жажда и голод обладали большей властью надо мной. Сжав кулаки, я свирепо бросилась на продавца, замахнувшись шпилькой в руке, как ножом, и свет для меня померк. Боль. Реки боли. Что-то острое и длинное вонзилось в грудь в нескольких местах, затрудняя дыхание, и я, словно через толщу воды, услышала дикое бульканье, обмякла, осела. Глаза вниз в объект нестерпимых страданий, и там, будто прорастая из моей изуродованной души, торчали когти. Откинула голову назад, мечтая, чтобы происходящее оказалось очередным сном, но в углу паук уже доедал попавшую в сети муху.

Продавец, покрутив рукой и доставив мне новую порцию боли, довольно улыбнулся и вытащил из раны покрытые кровью когти. Вытерев их низом рубахи, он отошел, и я рухнула на колени, а затем и вовсе распласталась на полу. Под щекой расползалась алая лужа крови, глаза закатывались, а счастливые воспоминания не посещали мена напоследок, потому что их больше не было.

– Думаю, она мне пригодится. В ней столько алчности, – послышались шаги и чей-то смутно знакомый голос.

Я не разобрала того, кто говорил. В поле моего зрения попали только ноги и запачканные кровью дорогие ботинки, но ощущение предательства разъедало последние частички сознания. Незнакомец опустился на корточки, с деликатной лаской поправляя мои спутанные волосы, и, будто утешая ребенка, погладил по щеке. Я пыталась подняться, но силы покидали меня, веки тяжелели, а дыхание превратилось в свистящие хрипы. Последний взгляд, брошенный на незнакомца, поверг меня в ужас, прежде чем мои глаза закрылись навсегда.

Браслет из вулканической лавы с маленькой серебряной подвеской спокойно вился на Его руке.