Поцелуи преследовали Маркуса по ночам последние полгода и были настойчивее с каждым разом. Стоило смежить веки, как обжигающий холод прикосновений пронзал кожу и добирался до костей. Испугавшись, что однажды он почувствует, как эта злая сила проникает в его сердце и ввергает во тьму бессмертную душу, Маркус рассказал обо всем на исповеди своему духовнику. Вместо совета он прослушал долгое нравоучение, хотят так и не понял, в чем провинился. Уже через неделю его отчислили из семинарии, снабдив наставлением изгонять дурные мысли физическим трудом. Никто не поверил, что на тихого лишенного амбиций студента напал демон, а Маркус засомневался, есть ли ангелам до него хоть какое-то дело.

Так по весне, в разгар великого поста он навсегда покинул стены обители и, вооружившись молитвенником, отправился в мир искать подвига. Маркус был уверен, что искушение случилось с ним не просто так. Он отмахнулся от советов друзей и увещеваний старого архивариуса, жужжащего над ухом, что бесконечное чтение жития святых до добра не доведет. Если бы он знал, чем обернется непослушание духовнику, Маркус снова бы так поступил, но тогда он еще не был готов принять правду о себе.

 

— Открывай! – в комнату, набитую клопами и разочарованием, скопившимся от нищих постояльцев, вломился Лука, хозяин гостиницы, и без предисловий стащил Маркуса с того, что могло бы именоваться кроватью. — Пожалел я тебя ради Господа, а ты вздумал с девками развлекаться? Плати тогда, как все, или проваливай!

Маркус осоловело вытаращился на нежданного гостя и промычал что-то невразумительное. Он уже неделю валялся в лихорадке, забывая съесть даже ту скудную еду, которую ему тайном приносила жена владельца заведения.

— Деньги давай! И чтобы к вечеру духу твоего здесь не было! – мужчина сгреб Маркуса за шиворот и потряс, как облезлую кошку. – Ишь, ухажер нашелся! – хмыкнул он, когда из коридора к нему засеменила маленькая женщина с тугим пучком волос на затылке и прошептала.

— Оставь ты его! Не верю я, что от него девица выходила, да и кто говорит-то? Какой-то пьянчуга почтмейстер!

Маркус попытался встать, ноги превратились в студень, но очередное унижение стало для него последней каплей, и он высыпал перед разгневанным здоровяком последние несколько монет.

— Возьмите, я сейчас уйду…

Хозяйка всплеснула руками и повисла на шее у мужа.

— Дай хоть ему вылечиться!

— Говоришь, не было здесь никого, а это откуда? – владелец гостиницы схватил с заваленного объедками столика в углу охапку свежесорванных белых цветов дурмана, еще расточавших по комнате ночной аромат жасмина и цитруса, и потряс ими перед Маркусом.

— Господь всемогущий, — женщина попятилась к выходу. – Посмотри, он, кажется, съел один!

— Скажешь тоже! Не дурак же он, ядом-то питаться… — Лука прищурился и окинул Маркуса внимательным взглядом. – Иди отсюда, сам разберусь! А то завтрак пригорит, и постояльцы откажутся за него платить.

Маркус не заметил, как хозяйки и след простыл. Он с удивлением обнаружил подвядший стебель у себя за ухом, другой цветок торчал из прорези сорочки, прикрывая лепестками небольшое засохшее пятно крови.

— Что тут творилось? Ничего не помню, — задрожал Маркус. Слабость, усиленная страхом, расползалась по телу.

— Я человек несуеверный, только место тут глухое. Сам понимаешь, здесь, в Карпатских лесах чужаков не любят. Зачем ты сюда приехал?

— Это сложно объяснить, — начал Маркус, — сначала я хотел добраться до монастыря в Будапеште и поклониться святым мощам, но раз за разом рука Господня уводила меня в другую сторону. То терялся только что купленный билет, то случалась авария с поездом. Ливни месяц назад размыли все дороги, так что даже лошадь было не найти… Честно говоря, отдав вам все, что у меня было, я не представляю, как мне дальше продолжить путь, но что-то должно случиться, чтобы меня направить, — взгляд Маркуса прояснился, и в нем зажглась такая неподдельная надежда, что очерствевший за долгие годы суровой жизни хозяин гостиницы отпрянул и неуверенно пожевал нижнюю губу.

— Рука Господня, говоришь?

Маркус кивнул. Он умудрился надеть подбитый грязью плащ поверх ночной сорочки, перекинул через плечо сумку с молитвенником и готов был отправиться, куда ему укажут.

— Есть тут одно дельце, ты мог бы сгодиться. Шурин мой, тоже из вашей святой братии, недавно крепко захворал, увезли его до больницы неделю как, и все, ни слуху ни духу. Никто из наших не хочет его подменить, а работа нужная. Ты пойдешь за него месяц-другой кладбище сторожить?

На этих словах воздух в комнате вдруг заблагоухал, а увядшие цветы дурмана снова раскрылись. Побледнев, хозяин гостиницы истово перекрестился и направился к выходу, бросив через плечо.

— Внизу тебя, значит, жду. Поторопись.

Маркус не ответил, он не решался даже пошевелиться, чувствуя ледяное прикосновение невидимых губ на своей груди прямо над сердцем.

 

В дорогу они отправились, когда солнце уже садилось за черные иглы соснового леса, но делать было нечего. Ни владелец гостиницы, ни его жена ни минуты больше не хотели видеть Маркуса под своей крышей. Собрав ему в дорогу разной снеди на первое время, они добавили маленькую бутылочку святой воды и вложили в молитвенник Маркуса серебряный крестик, пока бывший семинарист не видит. Кто бы ни привел в их деревушку несчастного юношу, они не решились встать на пути этой неведомой силы, справедливо рассудив, что такое противостояние им не по плечу. Однако, хозяина тревожили дурные предчувствия. Пол беды, если парень сгинет, а если с работой напортачит, тогда что? Всех заберет нечистый, никому от проклятья не спастись.

— Мы уже дважды в епархию писали, чтоб прислали шурину замену. Как только кто-то объявится, сразу тебя сменит. Ты не бойся, — проворчал мужчина и натянул поводья.

Дороги после дождей еще не встали, и телега кренилась то в одну, то в другую сторону. Тракт петлял между старых дубов и сосен, закрывавших от них последние лучи солнца, и уходил вниз, под гору, на склоне которой и раскинулась деревенька.

— А там что? – Маркус посмотрел на развалины, мелькнувшие среди деревьев.

— Ты же умеешь молиться? Этому вас там учат? – уклончиво ответил Лука, но затем добавил. – Замок там раньше был, а теперь нету, как и господ, что там жили. Кладбище-то от их склепа в основании горы начинается. Туда тебе соваться незачем! – от повернулся и рыкнул на Маркуса, хотя тот не проронил ни слова.

Впереди показался крест непримечательной часовни, сколоченной словно наспех из почерневших досок. Мужчина с облегчением спрыгнул на землю, быстро распряг лошадь и вошел под темный свод, охраняемый изваянием одинокого печального ангела. Внутри тут же затеплился огонь, тяжелый морок, сдавливавший плечи Маркуса от самой гостиницы, отступил, и юноша вдруг подумал, как хорошо было бы сейчас умчаться подальше отсюда, вернуться в семинарию хоть посудомойкой и снова вдохнуть библиотечную пыль.

— Любимый, — прошептал ему на ухо холодный сырой ветер, и неожиданно для себя Маркус вспыхнул от смущения. За все девятнадцать лет он ни разу не держал девушку за руку, и, словно прочитав мысли, кто-то невидимый прижался жесткими морозными губами к его рту.

Маркус попытался вспомнить молитвы, но слова путались, распадались и исчезали, не успел он их мысленно произнести, а онемение, сковавшее его поначалу, стало таять, уступая место жару, разливавшемуся по телу от поцелуя.

— Чего застрял? Или у порога ночевать собрался? – Лука высунулся из часовни и подозрительно уставился на Маркуса. – А ну давай быстро внутрь! – он схватил семинариста за плечи и втолкнул в помещение силой. – Чертовы цветы! – выругался мужчина на соцветия дурмана, которые окружали часовню словно белым саваном, колышущимся на ветру.

Перед тем как захлопнуть входную дверь ему послышался разочарованный стон, растаявший над притихшим лесом.

— Д-дайте м-мне, — Маркуса била дрожь, он тщетно боролся с завязками сумки, чтобы достать свой молитвенник.

— Хватайся, сынок! – отбросив его пожитки в сторону, мужчина вложил в руки Маркуса толстую Библию в кожаном переплете с тяжелыми серебряными застежками. – Мой шурин говорит, здесь от всего найдется защита.

Облокотившись о выскобленный стол, где даже мышь не пробегала, Маркус раскрыл Писание на середине и растерянно уставился на подробный рисунок арбалетной стрелы на полях с пометками красными чернилами поверх священного текста.

Снаружи во тьме спящего леса раздался высокий протяжный крик, сменившийся беспокойной трелью. Маркус вздрогнул и огляделся. Только сейчас в пляшущем свете масляной лампы он увидел весьма странную для часовни обстановку. Крест, занимавший все пространство алтаря, оказался вырезанным из скалы изваянием, вокруг которого были выстроены стены. У подножия был расстелен холст, на котором сушились травы, названия которых Маркус не знал, а каждый дюйм стены был занят самым разнообразным оружием. Ножи и топоры, несколько мечей и арбалеты, наконечники стрел без счета, кинжалы и металлические цепи, свисающие с потолка вместе с паутиной.

— Что это… — испуганно прошептал Маркус.

— Просто птица, не обращай внимания, — ответил мужчина и стер крупные капли холодного пота со лба.

— Нет! – юноша замотал головой, и Лука испугался, что она того и гляди оторвется от тощей шеи. – Это! – Маркус ткнул пальцем в двуручный топор, привязанный к стене кожаным шнурком. – Вы что, убийца?

Хозяин гостиницы сел напротив Маркуса за стол, скрестив на груди крупные руки, и ответил.

— Тебе тоже придется им стать, сынок.

Снова под окнами печальным женским голосом закричала птица. Внезапный порыв ветра ударил во входную дверь, и та чудом удержалась на застонавших петлях.

— Сюда они не войдут. Запомни, здесь ты в безопасности.

— Кто не войдет? Что происходит? Я требую, чтобы вы увезли меня обратно! – закричал Маркус.

— Не раньше, чем мой шурин вернется из больницы и снова примется за работу! –взревел мужчина в ответ и грохнул кулаком по столу. – Твои слова были, что сам Господь тебя ведет? Твои, спрашиваю?

Маркус кивнул.

— Вот и расхлебывай! Некому больше за ними приглядывать пока, а ты молитве и всему такому обучен.

— Да за кем тут приглядывать? – отозвался Маркус, ни жив, ни мертв со страху.

— А не сообразил еще? – Лука недобро усмехнулся и потер ладонью небритую щеку. – За покойниками, что тут лежат. Чтоб не шастали дальше этого кладбища и не загрызли кого. Тут тебе и средства усмирения в помощь, шурин вон какие запасы сделал, как чувствовал, что придется временно без него обходиться.

— Это… Эти вот… Для усмирения? – Маркус не верил своим глазам, он попытался снять со стены разделочный нож, но тут же порезался. Темная капля крови упала на стол.

Вслед за этим на лес и часовню опустилась такая тишина, что Маркус услышал, как громыхает в груди его собственное сердце.

— Ах ты ж…! – выругался Лука и плеснул на кровавый след какой-то мутно-желтой настойкой из первой попавшейся бутылки. Горьковатый запах чеснока окутал помещение. – Если ни на что не годен, сиди тут по ночам пока солнце не поднимется! Носа наружу не высовывай, понял? Глядишь, ловушек и заклинаний шурина хватит, пока либо он не вернется, либо кого другого из епархии не пришлют. Завтра же еще одно письмо отправлю! Будешь для них приманкой на время. – он тяжело поднялся из-за стола и направился к рядам оплавившихся свечей.

— Разве молитвы недостаточно? – вслух подумал Маркус.

— Ежели чувствуешь в себе великую силу, как у Михаила-архангела, иди против них со своим молитвенником, — сухо отозвался хозяин гостиницы. – А ежели мозги какие у тебя после семинарии остались – меня послушаешь и будешь сидеть тут, как мышь в погребе! – он повернулся к Маркусу и погрозил ему мозолистым пальцем.

— Я так долго тебя ждала, — нежно шепнул чей-то голосок в щель под окном, и Маркус лишился чувств.

 

Солнце лениво ползло к горизонту, кутаясь в сумеречную дымку тумана. Когда минул третий час пополудни, Маркус почувствовал болезненный толчок в спину и проснулся. Запах чеснока и прелого сена, которым был набит тоненький матрас, ударил в нос, но прежде чем вспомнить, что с ним случилось, Маркус почувствовал необъяснимую тоску. Он мирно проспал больше десяти часов, и никто не пытался разбудить его поцелуями. С тех пор, как он шагнул за порог часовни, Маркус оказался отрезанным от тех таинственных и темных сил, которые будоражили его воображение, и вдруг почувствовал себя простым бездомным мальчишкой, вся жизнь которого будет вертеться вокруг единственной за день тарелки похлебки и куска хлеба. Соглашаться с таким раскладом он не желал, поэтому, засунув в бездонный карман плаща охапку соцветий чеснока, а в другой – свой щит и меч – потрепанный молитвенник, Маркус отправился осматривать вверенное ему кладбище.

— Сиди тихо! Не высовывай нос! – передразнивал он хозяина гостиницы, позабыв уже через несколько шагов, что в месте вечного покоя подобает не болтать, а молиться. – Посмотрим, как они заговорят, когда я наведу тут порядок! Невежды! С арбалетами на мертвецов! – хмыкнул Маркус и подставил восковое от долгой болезни лицо жаркому лучу солнечного света, неожиданно пробившемуся сквозь ветви одряхлевших дубов.

— До-о-лог наш сон, — то ли вздохнул кто-то неподалеку, то ли ветер тронул листву.

— Нет утешения, нет утешения, утешения… — и следом в горах вдалеке завыла стая волков.

Маркус остановился, сжал похолодевшими пальцами тонкую книжицу и беззвучно произнес.

— Господь утешение мое…

— Нет! – крик зазвенел так близко, что Маркус схватился за голову и бросился прочь, а молитвенник, выскользнув из его руки, скатился по заросшему травой склону в пустую могилу под расколотым надвое крестом. Жирная влажная земля, вывернутая наружу комьями, попыталась проглотить его, но не смогла – что-то, запрятанное в книге, не давало этой хищной пасти сомкнуться.

— Помоги нам!

— Помоги…

— Останься…

Цепкие лапы старых кленов и дубов хватали Маркуса со всех сторон и содрали с него плащ, но он продолжал бежать вперед, не разбирая дороги, пока не налетел на могильный камень, прятавшийся в траве, и не рухнул в заросли дурмана. Цветы ждали наступления ночи, чтобы раскрыться, уже знакомый аромат слабо витал в воздухе, но за ним Маркус почувствовал запах, тут же отозвавшийся болью в висках и сладковатым привкусом тлена и пыли на языке.

Он лежал, распахнув голубые глаза, сохранившие наивность юности, и наблюдал, как раскачиваются в танце кроны деревьев над ним. Тени набегали и сменялись бликами уходящего солнца, высоко в небе пролетела встревоженная птица. Облако, чуть тронутое вечерним золотом, вдруг зависло, опустилось. Легло прохладой шелка на разгоряченное лицо, и Маркус сел, смахнув подол длинного платья, лишивший его воздуха.

— Долго же тебя пришлось звать… Ты сопротивлялся, — незнакомка усмехнулась, но в ее словах прозвучала неподдельная обида. Будто испугавшись, что Маркус это почувствует, она спряталась за улыбкой, крошечные морщинки злости разгладились на кукольном лице, а рука словно невзначай легла юноше на грудь и заскользила ниже.

— Демон! – отшатнулся Маркус, но желание бежать и защищаться быстро потухло, уступив место странному вязкому покою, обволакивающему его.

— Вовсе нет, — вспышка гнева, превратившая на мгновение безупречное фарфоровое личико в маску хищника, исчезла без следа. Она притянула Маркуса к себе, нежно обхватив за шею, и выдохнула, едва касаясь его губ холодным поцелуем. – Ты знаешь меня уже давно. Разве не за этим ты пришел?

 

— Глупый мальчишка, глупый…

— Вкусный!

— Повеселимся…

Шептались между собой мертвые, довольно потягиваясь в своих могилах, пока дрожащий в вечернем мареве багровый диск солнца, не спеша, опускался за горизонт.

— Пусть старик поскорее сдохнет! – слились несколько голосов и разразились хохотом, приглушенным несколькими метрами кладбищенской земли.

 

 

Шурин хозяина постоялого двора пытался испепелить Луку единственным открытым глазом. Выслушивая рыдания родственника, Николу время от времени порывался вскочить с больничной кровати и наподдать ему от души. Кожаные ремни, которыми его привязала старшая медсестра, дабы пресечь очередную попытку побега и ночную охоту за призраками, держали крепко. Луке ничего не угрожало, кроме стыда и совести.

— Всех курей загрызли! Ни одной несушки не осталось! – глотал он слезы величиной с голубиное яйцо. – А поутру, не успел я собрать людей на волков, все постояльцы попросили расчет! Даже разговаривать не стали – чем мы им не угодили-то? – хозяин гостиницы высморкался в рукав рубахи и поднял было опухшие глаза на Николу, но тут же отвернулся. Взгляд шурина нисколько не смягчился.

— Отвяжи меня, дурень! – прохрипел старик.

— Говорят, ты еще не здоров. Нельзя, говорят, тебе напрягаться…

Николу сжал побелевшие кулаки и чуть не плюнул на друга.

— Мало тебе еще! За то, что мальчонку на смерть отправил, не только курей своих лишишься!

— А что мы? Мы простые люди! – взвился Лука. – Где нам с ламией связываться? Ясно было, что приглядела она его для себя! Куда я против нее с голыми руками? Ты же нас бросил! – прокричал он и вдруг затих, пригвожденный безмолвным укором шурина. – Я вот писал же! Смотри, — он потряс перед лицом Николу смятой бумажкой с гербом святого престола.

— Ну и что ответили?

— Не по форме, говорят, обращение, — буркнул Лука и отвернулся. – Велено с печатью и за подписью епархиального секретаря переделать… Что они там – грамоте не обучены, что ли? – вспыхнул он опять и вскочил, размахивая в воздухе отказным письмом словно пером архангела. – Беда у нас! Черным по белому говорю же – стрыги завелись! Пришлите, мол, сведущего человека разобраться! Разве можно такой писулькой отвечать, когда у них нечистая сила гуляет под боком?

— Это я виноват, думал – обойдется, отступит хворь, а куда там! Заготовлена у меня весточка для одного кардинала, который по этой части, да только не успел отправить… Самим придется разбираться!

Лука побледнел и попятился.

— Что затрясся-то? Развязывай давай и поехали! С арбалетом обращаться ты наученный, а топором махать – и подавно… Пока они не загрызли мальчонку, или того хуже – пока он склеп не разворошил и не выпустил ее. Призраком-то она не больно страшна тем, кто на женскую прелесть не падок. Семинарист твой силен духом?

Лука затряс головой, что означало и «да» и «нет», и словно затравленный кролик, виновато спросил у шурина.

— Мне б с женой попрощаться…

— Нет времени, — отмахнулся Николу, отбрасывая развязанные другом ремни. Одна сторона его тела еще не полностью восстановилась после сердечного приступа, поэтому вид у него был странный и пугающий, когда он делал размашистый шаг правой ногой, а затем подтаскивал левую. – Подгони телегу к кухонному выходу, пока я от местной ведьмы буду скрываться… Старая карга, если еще раз поймает, того и гляди посадит на цепь, — ворчал Николу себе под нос.

Хозяин гостиницы стоял белый, как мел, и не двигался.

— На том свете свидитесь! – заорал на него шурин и замахнулся кулаком.

Кровь прилила к лицу, Лука задохнулся от гнева и готов был сам уложить шурина обратно, но вовремя одумался и, топая, словно медведь, пошел запрягать лошадь.

— Так-то лучше! – хмыкнул Николу и перекрестился. – Помоги нам Бог.

 

Когда они выехали за городские стены и свернули с булыжной мостовой на грунтовый накатанный тракт, Лука погнал во весь опор, не жалея ни единственной лошади, ни старой телеги. Шел третий день, как он оставил Маркуса в кладбищенской часовне, и шансы обнаружить его живым таяли с каждой минутой.

— Ты показал ему, как заряжать стрелы? – Николу вцепился мертвой хваткой в друга и третировал его неудобными вопросами, как только они покинули больницу. Хозяин гостиницы молчал, крепче сжимая зубы, и вместо ответа хлестал взмыленную кобылу.

— Сказал, чтобы без святой воды носу наружу не показывал?

— Про ламию говорил? В склеп ходить запретил?

— Запретил! – проревел Лука, довольный, что хоть на один вопрос смог ответить без зазрения совести.

— А расспросил – кто он, где родился?

— Да что я ему, нянька, что ли! Его сколько лет в семинарии воспитывали – получше моего будет, надо думать!

— Не заботишься ты совсем о своей душе, — вздохнул шурин и, помолчав, продолжил. – Помню, крестный меня к себе взял, когда мне семнадцатый год пошел. Мамка с папкой в одну ночь сгинули, я чудом после пожара в живых остался, вот и решил он, что это знак, что меня Бог для такой проклятой работы выбрал. Рассказывал, рассказывал, а я не верил, пока ее однажды ночью не увидел. Красота – глаз не оторвать, только холодная, чужая, обнять все равно было, что полежать в могиле. Что вытаращился? Не всегда же я стариком был! – огрызнулся шурин на лукавый взгляд друга и продолжил. – Помирать скоро, чего таиться-то… Хоть тебе исповедуюсь, коли иначе не успею. Вертела она мной, как хотела, забавлялась, я мог неделями не спать – так она мне не давала покоя. Потом как-то вдруг надоел я ей, она и кинула меня стрыгам, как собакам кость. Чудом отбился, хорошо крестный меня всему научил. Да только как она потом визжала! Как выла! – Николу усмехнулся, помолодев разом на десяток лет. – Уж и грозила, и проклинала! В пылу гнева как-то проговорилась, что придет время еще на моей жизни, она найдет себе верного жениха, который полюбит ее и на свободу выпустит, и будут они вдвоем в наших горах людской погибелью до второго пришествия. Говорила, найдет такую чистую душу, которая если во тьму обратится, самого колосожателя превзойдет по силе, и тогда уже никто им страшен не будет. Никто их не победит.

Конец этой истории шурин поведал, когда крест часовни уже показался среди деревьев впереди. До захода солнца оставались считанные минуты, и Лука начал сыпать проклятьями на тех, кто собирался скоро подняться от мертвого сна и выбраться наружу. Внутри церкви приветливо светилось узкое окно, хозяин гостиницы и Николу переглянулись.

— Видать, не оставил нас Всевышний. Раз парнишка внутри, значит, он еще человек.

— Разберемся, — нахмурился Лука и ввалился внутрь.

 

Среди вороха исписанных листов, закапанных чернилами и воском, торчала взъерошенная голова Маркуса. Летняя ночь и без того выдалась жаркой, а здесь от пламени свечей, расставленных повсюду, и вовсе невозможно было дышать. Николу закашлялся и, отодвинув друга в сторону, сел напротив семинариста и вперился в него пытливым взглядом.

— Завещание пишешь? – вкрадчиво поинтересовался старик.

— Ты чего тут устроил? – начал Лука, но шурин окоротил его раздраженным кивком головы. – Надо спешить! Нечего рассиживаться. – он снял со стены тяжелый арбалет, поднять который под силу было только ему, и потянулся за серебряным болтом.

— Я не дам вам ее убить, — твердо произнес Маркус и, смочив кончик пера в чернильнице, продолжил выводить строку за строкой.

— Помолчи, — опередил друга Николу и заботливым голосом спросил. – Любишь ее?

Маркус вскинул голову и впервые увидел своих гостей. Взгляд его полыхал, черты еще больше заострились, по виду он легко сошел бы за недавно преставившегося мертвеца.

— Я знаю все про вас. Она рассказала.

Взбешенный тоном мальчишки, Лука выхватил у него из рук листок и принялся читать. С каждой секундой брови его взлетали все выше, а лицо вытягивалось.

— Он сумасшедший, — констатировал хозяин гостиницы. – Свяжем его и оставим до утра здесь. А сами загоним парочку стрыг обратно в могилы! Не зря же приехали, — он снял с крючка моток веревки, но Маркус с неожиданной для такого юнца силой оттолкнул его и бросился к двери.

— Хватай его! – всплеснул руками Николу. – Двух шагов сделать не успеет, загрызут!

В одной сорочке Маркус выскочил из освещенной часовни в сумерки леса и таящихся под его сводами могил и помчался к подножию холма, где несколько десятилетий назад был устроен склеп.

— Я за мальчишкой! – бросил Лука и, закинув арбалет на спину, сорвал со стены топор.

Солнце зашло. Погас последний алый отблеск, и тьма набросилась на мир. Первые холодные пальцы тумана поползли по траве. Было слышно, как гнется каждый стебелек, и прячется в норку муравей – такая нависла над кладбищем тишина. Николу поднял печальный взгляд от записей семинариста и увидел, как сумрак снаружи оплетает своими сетями часовню. Где-то там, вдалеке сейчас мечется разгоряченный от любви мальчишка, спеша в объятья смерти, Лука готовится снести первую показавшуюся из могилы голову стрыги, а перед старым смотрителем лежало раскрытое через спешно начертанные буквы сердце Маркуса, и это было началом конца для всех.

Те короткие часы, что она позволяла ему вернуться в часовню для сна и отдыха, он проводил за бумагой и чернилами, продолжая рассказывать ей о красотах рая, которые почерпнул из пожелтевших библиотечных книг, о милосердии и прощении для каждого, о любви. Он умолял ее поверить ему и принести покаяние, в наивной детской вере полагая, что и чудовище заслуживает шанса спастись. Маркус цитировал по памяти писание и святых, но спорил лишь с самим собой, и страница за страницей тон его менялся, мысли потекли в другое русло, и последнее написанное им было длинным витиеватым посвящением ее красоте, блистанию очей, гибкости стана и нежности губ. Бог исчез из сердца и разума Маркуса, теперь все его существо было охвачено единственным желанием быть с ней. Он был потерян для света.

— Эй, старик! Так и будешь сидеть там, как крыса! — в окно ударился комок сырой земли, и под окнами раздался низкий лающий хохот.

— Да кому он нужен, одна сморщенная кожа да кости! – завизжал второй голос, и в открытом дверном проеме вспыхнули алые глаза, за ними еще и еще, злобный смех перекликался со скрежетом клыков о церковную ограду.

— Сегодня у нас будет много еды! Когда она освободится, мы пойдем, куда захотим! Пусть старик покончит с собой, он больше ни на что не способен…

Николу поднялся, тяжело опираясь на стол, неторопливо выбрал несколько легких посеребренных кинжалов, небольшой арбалет, заряженный сразу двумя болтами, и медленно пошел к выходу, стараясь хромать как можно меньше. Он в последний раз окинул взглядом часовню, где прожил больше пятидесяти лет, и с именем Господа на устах вступил во тьму.

 

— Ты обещала открыть мне свое имя, — Маркус зарылся в темное пламя ее разметавшихся по спине волос и вдохнул сладковатый аромат, волнами исходивший от ее хрупкого полупрозрачного тела.

— Когда ты свяжешь со мной свою судьбу, — она улыбнулась, пряча острые клыки. – Иначе как я могу тебе довериться? Узнав имя, ты узнаешь обо мне все.

— Разве я не доказал тебе свою верность? Что еще мне нужно сделать, чтобы ты поверила, что я твой навсегда, — спросил Маркус, не отрывая губ от ее молочно-белой шеи. Остановившись там, где должна была пульсировать вена, он прижался сильнее, впитывая в себя ее совершенство, ее вечность, ее холодный покой. – Я столько писал тебе! Все осталось у них, ненавижу! — он зажмурился от вспыхнувшего гнева и сжал в руке пропитанный пылью и тленом разорванный шелк ее платья. – Я так много хотел тебе сказать…

— Еще успеешь, — она нахмурилась, по фарфоровому лбу пробежала морщинка. Кто-то подкрадывался к ним, прячась кустах полыни за могильным камнем. – А нам нужно поторопиться! – взлетев над ступенькой у входа в склеп, где они сидели, она растаяла в луче лунного света и снова появилась под тенью двух каменных ангелов, протягивавших друг другу руки и охранявших железную дверь, затянутую плющом. – Иди ко мне, и ты получишь все, что желаешь! – прошептала она и прошла сквозь преграду в свою тюрьму.

Маркус, покачиваясь от слабости, подошел к двери и положил ладонь на окаменевший от времени замок.

— Кровь! Дай мне свою кровь! – уговаривала она из темноты запертого склепа.

Маркус кивнул, выудил из кармана нож для писем и, не задумываясь, рассек свою правую ладонь, тут же прижав ее к покрытому ржавчиной и мхом металлу, чтобы ни одна капля не потерялась.

— Идиот! – проревел Лука, перешагивая через покосившиеся надгробия навстречу Маркусу.

— Уйдите! Вы не понимаете, я нужен ей!

Темные следы его крови впитались в раскалившийся металл, и замок с громким треском лопнул.

— Ей нужен был девственник, тупица! Теперь тебе недолго осталось… — угрозы хозяина гостиницы потонули в грохоте взрыва, отбросившего его в компанию затаившихся в траве стрыг. Те с воодушевлением поймали добычу, и в кустах завязалась драка, где раздавался то свист топора, то радостный визг.

Ударная волна обошла Маркуса стороной. Он так и остался стоять на пороге с пылающим лицом, когда огромные железные створки двери сорвало с петель и отбросило в сторону, как пожухлые листья. По старой привычке Маркус потянулся за молитвенником, но обнаружил только затерявшийся в кармане обрывок письма, где он клялся ей в вечной любви.

— Чего же ты ждешь? – прошелестел ветер, кружа под ногами юноши сорванную траву и клубы пыли.

В тусклом свете полной луны Маркус едва различал низкий стрельчатый свод впереди и каменную гробницу под крестом, украшенным драгоценными камнями. Зеленоватый болотный огонек опередил его, проскочил в сумерки погруженного в тишину склепа и исчез за основанием гроба. Потом появился второй, за ним третий и вот уже поток призрачного мерцающего света пролился в душную темноту. Маркус последовал за ним, с каждым шагом набираясь решимости идти до конца, каким бы он ни был. Словно невидимая пелена времени таяла перед ним, и вместо запечатанной крышки гроба он увидел свою любимую, мирно спящую в окружении белых благоухающих цветов. Поддавшись желанию, Маркус потянулся к ней, едва касаясь окровавленными пальцами щеки, смахнул упавший лепесток. Воздух вокруг него наполнился знакомым запахом тления, но для Маркуса не было ничего слаще. Он нагнулся в убранный словно для встречи невесты гроб и поцеловал ее, вдыхая в нее жизнь и заставляя жесткие ледяные губы поддаться, впуская его в холодный мрак смерти.

— Мария Ионеску, приказываю тебе именем Господа – отпусти его!

Маркус хотел повернуться и увидеть, кто решил снова им помешать, но не смог. Острые клыки ламии мягко вонзились в его плоть, рот наполнился горячей кровью, прервать этот поцелуй оказалось невозможно. Он схватил Марию за плечи и с ужасом почувствовал, как вместо нарядного шелка, в его пальцах скользят гниющие кости.

Кто-то приближался к ним, громко призывая Всевышнего, и морок начал рассеиваться, являя Маркусу вовсе не прекрасное полюбившееся лицо, а оскал чудовища, порождения ночи, которое запустило в него когти и выпивало его кровь. С отвращением Маркус услышал, как тварь сделала очередной глоток, но сил сопротивляться у него уже не осталось. Он упал в гроб и перед тем, как каменная крышка заключила их с Марией во тьму, чья-то тощая рука просунула ему молитвенник, с которым он два месяца назад отправился в этот путь.

 

— Ты же говорил, что любишь меня…

В абсолютной темноте ее невинный голос взывал к его обманутым чувствам, и смешение горечи предательства, омерзения, страха за свою душу и тихого пламени любви сводило Маркуса с ума.

— Что может разлучить нас? Есть ли кто, кому по силам заставить меня о тебе забыть и отказаться от смысла моей жизни? – повторила она строки его письма, оставленного в часовне.

— Прекрати.

— Пусть я не вижу тебя сейчас перед собой, но ты всегда перед взором моей души…

— Хватит!

— Ни расстояние, ни время не способны стереть из моего сердца память о тебе…

— Откуда ты это взяла? – в голосе Маркуса послышались рыдания. – Ты обманула меня! А теперь смеешься над моей погибелью!

— Я помню каждое твое письмо, хоть мне и не нравятся длинные нравоучения, которыми ты так увлекался вначале. Я была неясытью и заглядывала в твое окно, пока ты писал, была прохладным дуновением ветра, когда ты спал, и тенью, закрывавшей тебя от палящего солнца. Я не обманывала тебя, я ждала тебя так долго!

— Ты проклятое создание!

— Это стоит между нами? Или временное уродство моей плоти? Ты можешь дать вечную жизнь и совершенную красоту нам обоим, только согласись стать моим. Если я обращу тебя против воли, ты превратишься в еще одного безмозглого стрыгу, прячущегося в могилу с восходом солнца. Тебе решать, — она помолчала и обиженно добавила. – Но живым ты отсюда не выберешься!

— Ты обещала мне рассказать о себе все, Мария.

Мир за пределами их гроба словно перестал существовать, снаружи не проникал ни лучик света, ни звук. Чувство тяжести, сдавившее плечи, исчезло, и Маркусу начало казаться, что они идут рядом в черной пустоте, где неизвестно – будет ли что впереди.

— Что ты хочешь узнать? Как я стала такой?

Между ними повисло раздраженное молчание, пока гнев и обиды не превратились в тлеющие искры.

— Когда мне исполнилось семнадцать, отец вернулся из деловой поездки в столицу не один. С ним приехал новый партнер, у которого была налажена торговля по Средиземноморью с колониями на африканском континенте. На самом деле он плохо говорил на нашем языке, или претворялся, я не знаю, во всяком случае с родителями они общались свободно.

Он показал мне красоту ночи и звезд, и для того, что происходило между нами, слова не требовались. Так же внезапно, как появился, он исчез несколько недель спустя, а у меня начались длительные обмороки днем. Поначалу даже боялись, что я умерла, но как только солнце садилось, ко мне возвращались силы, и я по-прежнему могла улыбаться и болтать.

Когда начали исчезать слуги, из деревни приехал капеллан и потребовал, чтобы отец допустил его ко мне для какого-то обряда, но папенька не дал своего согласия, а я позаботилась, чтобы этот святоша больше у нас не появлялся.

Несчастный мой отец, это он научил меня всему, оставаясь рядом до конца. Он не мог смириться с мыслью, как и ты, что мне уготован ад, и душа моя проклята навсегда, поэтому не решился уничтожить меня, только запрятать в склеп подальше от людских глаз. Он приходил каждую ночь и рассказывал мне сказку про прекрасного юношу с чистым сердцем, который однажды найдет и спасет меня.

Потом в деревне поднялся бунт, они разрушили наш дом и повесили моего отца. Я видела все это отсюда и стала ждать, но не суженного, а пока не наберусь сил, чтобы с ними поквитаться. Вот и вся история. Те, кто погубил моего отца, да и многие другие, теперь служат мне и днем спят поблизости, а святой престол время от времени присылает какого-нибудь кардинала проверить, крепко ли запечатан склеп, и не нападают ли стрыги на кого-то за пределами нашего кладбища.

Запертая телом в этой темноте, я могла путешествовать по миру, видеть, как меняются правители и страны, как рождаются и умирают люди в бесконечной череде тревог и лишений. Ты столько говорил мне о праведности, о справедливости, о добре, но я едва ли где-то такое встречала.

Не проклинай меня, если бы я не увидела тебя однажды и не захотела для себя, вряд ли ты обрел бы жизнь, полную радостей и достатка. А сейчас у нас есть выбор, мир может принадлежать нам двоим.

Маркус слушал и молился про себя, чтобы Господь помог ему найти верное решение. Он нащупал рядом влажный от грязи молитвенник и осторожно перебирал страницу за страницей, вспоминая песнопения, написанные на них. Вдруг что-то маленькое и металлическое проскользнуло в его ладонь, и Маркус узнал очертания креста.

— Я не отказываюсь от своих слов, — произнес он, прервав гнетущую тишину. – Если ты этого хочешь, я останусь с тобой.

— Навсегда! – в ее восклицании прозвенела детская радость, и Маркус в очередной раз удивился, как то, что лежало под ним и продолжало медленно высасывать кровь из раны, могло быть его Марией.

— Навсегда, — он согласился и перед тем, как чудовище снова поцеловало его, вливая в этот раз свою кровь в горло Маркусу, сумел спрятать под язык серебряный крестик.

Боль, пронзившая одновременно и его, и ее, казалось, расплавит их каменную темницу. Вдруг все исчезло. Остался только мягкий белый свет впереди, к которому они пошли вдвоем.

 

— Да когда уже вы, твари, сгинете! – устало выругался Лука, отхватив топором когтистую лапу очередной стрыги. Он стоял среди отрубленных голов и конечностей, обезумевший от запаха крови и гниющей плоти. Тварь, скалившаяся ему, ни с того, ни с сего испустила тонкий вопль и рухнула в развороченную могилу.

— Солнце еще не взошло, — недоверчиво заметил Николу, поправляя на тощих плечах плащ семинариста и продолжая натирать шею пучком чеснока. Он сидел, облокотившись на гробницу, где заперлись ламия и мальчишка, и не поверил глазам, когда сумрак, наполнявший склеп, стал рассеиваться, а тошнотворный сладковатый запах гнили растворился в свежем дуновении предрассветного ветерка.

— Открывай! – прогудел хозяин гостиницы и вцепился в тяжелую крышку гроба. – Пока сам не увижу, не поверю!

С громким грохотом каменная плита соскользнула вниз и раскололась, явив напуганным друзьям странную картину. Обнимая истлевшие кости и прижав к груди молитвенник, вечным сном спал семинарист, в посветлевшем мирно улыбающемся лице которого с трудом можно было узнать Маркуса.

— Вот те раз! – Николу выбросил чеснок и перекрестился. – Неужто упокоилась! Дожил!

Прогоняя ночь, по небу побежали первые отблески солнца, начинался рассвет, и колокола в деревне зазвонили к заутрене. Лука сел рядом с шурином на разбитое крыльцо склепа и долго смотрел вдаль, не зная, получит ли он прощение после смерти за безвинно загубленную жизнь мальчишки.

 

— Благодаря тебе мы освободились от уз наших тел, я больше не чувствую голода и не боюсь света. Думаешь, мы еще прокляты, раз никто из ангелов не спешит забрать наши души? — рассмеялся призрак Марии и растаял в воздухе.

— Я не знаю, — Маркус пожал плечами. Он брел по утреннему лесу, время от времени проходя сквозь деревья. – Наверное, все зависит от того, что мы решим делать дальше…

— И что это будет? – она обвила его руками и спрятала счастливое лицо у него на груди.

— Да все, что захотим!

И они исчезли, оставив после себя на несколько мгновений солнечный блик поцелуя.