Шура шла по мартовскому снегу и катала на языке незнакомое слово. Старалась его запомнить, выучить. Это было название лекарства.

Звучало оно как звон праздничных колоколов, как весенняя капель, как скрип зернистого, тающего под ногами снега. В кармане Шуры лежал рецепт от доктора, ей недавно исполнилось восемнадцать, и она была почти счастлива.

 

Аполлон Израилевич почти полностью соответствовал своему имени, да и оно на него влияло. Представьте себе прекрасного во всех отношениях человека, наподобие древнегреческого Аполлона, но не каменного и обнажённого,а вполне теплого, живого в дорогом костюме,. от которого пахнет корицей и анисом. Это и будет Аполлон Израилевич Лихтер.

Греком, само собой, он не был, да и немцем был чуть-чуть, больше под влиянием фамилии.

Он говорил, что не волшебник. Но именно как волшебник произнёс название лекарства, подняв со значением палец вверх. Лёгким росчерком в рецепте он выписал его.

Когда-то мамины руки талантливо бегали по клавишам и одинаково любили классику и джаз. Ей прочили большое и светлое музыкальное будущее, но она выбрала дом и то, что рядом с домом – маленькую музыкальную школу, в которой училась сама. « Я не бросала музыку, не ушла со сцены, – говорила она, – вот!», - и обводила рукой класс и сидящих в нём детей. Она знала огрехи и таланты каждого. Ваня – фантазёр и возможно, будущий композитор, но сейчас просто необходимо научить его правильно слышать ритм и владеть инструментом. Поэт, не знающий письма и техники стихосложения, вряд ли сможет долго быть интересен. Соня играет Бетховена как марш – быстро и сердито. Аня боится форте – зажимает уши.

 

Каждый день ходила она мимо знакомой ольхи. Та махала ей, то листьями и сережками, а то голыми узловатыми ветками, как сезон позволяет. Каждый день мимо кабинета директора,(до сих пор боялась этой двери!), хотя даже девочкой директору было не за что её ругать.

Росли и умнели её ученики. Она радовалась.

Да только по ночам, во сне, она иногда играла Клода Дебюсси, Гершвина.

Очень хотелось ей увидеть, как её слушают, но в зал смотреть нельзя. Это как вниз со скалы. Улетишь. Но сквозь софиты и прожекторы она знала, что зал полон. Заканчивала. Вставала из-за рояля. Просыпалась перед поклоном. Усталость рук была. По желобку позвоночника бежал пот. И музыка была! А аплодисментов не было.

После таких снов долго приходила в себя, молчала и чувствовала тоску, синюю как чернила. Подруги советовали: « Ну, тебе или замуж, или на сцену». Она вышла замуж за строителя мостов, а он оказался музыкантом.Трубачом. И трубил в свободное от мостов время. Вот, кажется, и вышла гармония. У обоих музыки больше внутри чем снаружи, больше для души, чем напоказ. Они были дружны, жили весело и друзей у них было много - вагон и маленькая тележка. Реки и дороги, воздух и простор, походные костры и музыка, очень много музыки – это что Шура помнила о своем детстве. Папа играл на трубе. Даже в походе. Но труба его звучала столь тонко и нежно, что она не смущала лесного покоя и не пугала лесных обитателей. И ещё вот странность: где бы он ни играл, хоть у костра, на нём были запонки. О, эти запонки! В них отражалось то солнце, то небо, то звёзды

Жизнь была похожа на праздник.По крайней мере так помнила Шура путешествия, где её брали с собой.

Она училась грести, но ей,малявке, давали и отдыхать : катамаран большой, а она ещё нет. Тогда она сидела на рюкзаках, задорно и звонко командовала: «Греби!» или: «Табань!». Потом снова брала в руки весло.

У костра папа играл на трубе (о, запонки его, запонки!) и шутил: « Что же мы фортепиано не взяли? Ай-яй-яй!». Поглядывал на маму. Смеялись. И мама.

 

Шура точно не помнила, когда это началось. Праздник, праздник, гости, шампанское, фортепиано, труба, папины запонки...Всё хорошо, а потом уже никто к ним не ходил.

Папа внезапно устал. Мосты требовали сил, а труба дыхания.

Он, трубач, ставший строителем мостов, каждый день шёл туда, где были чертежи, мат, бетон, а иногда пахло смертью. Он продумывал миллиметр за миллиметром, чтобы она там даже мимо не проходила. Это отнимало силы и воздух.

«Сглазили», – говорили старушки во дворе, когда он ,гордо запрокидывая голову, словно трубил зарю, пил из бутыля или походной фляги.

«Сглазили» – качали они головами-одуванчиками, когда мама не в меру веселая приходила домой. И музыка её заплеталась, как язык или походка.

 

Родители ещё не ругались и не дрались. Они соревновались, кто больше пострадал:

- Я устала. У меня сегодня куча занятий. Конкурс скоро, а мы не готовы.

- У меня рабочий сегодня чуть с лесов не упал...

- Ты всегда про свои мосты...

Они никак не хотели друг друга слышать.

А у мамы был абсолютный слух.

 

Он играл в джазовом клубе, когда она его впервые услышала. В воздухе, терпком от табачного дыма, то звонко плакал, то тихо скользил звук его инструмента. Что-то надрывалось в ответ этому звуку. Должно быть, от обиды за эту боль она сказала ему: «Твоя труба звучит как недостроенный мост без перил над пропастью». Теперь он припоминал ей и это.

Запомнила Шура их совместный домашний концерт. Тот, что случился вместо скандала. Девочка собиралась достать свою укулеле, но вонь перегара, похожая на запах скисшего борща, и запах свежего коктейля «Опухоль мозга» отбили всякую охоту.

Папа пришёл «на мажоре». Мама с трудом сидела за пианино. Но он взял трубу – и она заиграла. Шурка вжалась в угол в своей комнате и слушала... Это была их лучшая совместная импровизация. Грязная, надрывная и сбивчивая, но живая. Они плакали, смеялись и целовались между тактами.

= Это лучшее, что мы сделали, – услышала Шура голос отца.

- После дочери, – произнесла мама.

 

С того вечера инструментов не было слышно. Только вздрагивала изредка укулели.

 

«Шурочка, уезжай, – жалели девчонку соседи, - пусть уж они сами как хотят»...

Совершеннолетняя Шура могла и уехать. Она неплохо сдала ЕГЭ, но как тут уедешь?

Её родители не хотели лечиться, считали, что здоровы. Несмотря на кучу неприятных вещей: сушняк по утрам и вечную нехватку денег, озноб и трясущиеся пальцы. «Всё в порядке.Ты мнительная просто. У меня мигрень, не шуми»,– мать сидела за пианино и не играла. На крышке, заляпанной чем-то липким, стояла рюмка. Отец спал в кресле, свесив голову. Запонки Шура припрятала: пропьют или потеряют. Ненавистный запах кисляка густел в комнате.

 

Шура сама пошла к Аполлону.Личностью он был легендарной. За глаза его звали без отчества. Богач и бывший гонщик, спортсмен и доктор. Говорили, лечит, как волшебник. Улыбался белозубо и ржал как доктор Ливси из мультика про Остров Сокровищ.

А вот Шуру выслушал серьёзно. Не улыбнулся ни разу.

«Это не волшебство, – сказал он, протягивая рецепт.– Это лекарство, если они захотят. А, если не захотят, хоть ведро вылей!», – он поднял палец вверх как учитель.

Шура взяла рецепт и пошла по мартовскому снегу.

Дошла до двери. Сунула ключ в замочную скважину. Думала-думала-думала, что скажет. Аж ноги подкосились. Не найдёт она слов. Ничего не выйдет. Она прислонилась спиной к двери, сползла на корточки. Снизу тянуло холодом. Воняло кошками. Она тихо заплакала, прижимая ко рту колючий шарф, чтобы никто ничего не услышал. Потом сделала несколько эффективных вдохов и вытерла слёзы: ещё не хватало рецепт замочить. Весной и без того сыро.Поднялась. Выпрямилась.

В подъездное окно заглянуло солнце. Стал слышнее птичий гвалт и капель на улице.» А название лекарства снова зазвучало в голове.

Ну, допустим, выложит она рецепт: «Вот, Аполлон Израилевич выписал. Принимайте». И что? Прилепят магнитиком к холодильнику, а потом выкинут.

Она открыла дверь, вошла в дом. Сонное дыхание. Кислые запахи. Дальше как? Чертей начнут считать или инопланетян? «Алкогольная деменция происходит по типу болезни Альцгеймера», – вспомнила она слова Аполлона. Страшно.

 

Говорила. Вывешивала рецепт на холодильник. Слово-название лекарства не давало покоя - всё звенело.И однажды, устав окончательно, она сама стала отмерять им капли.

Руки дрожали с непривычки. Пальцы холодели. По ночам слушала, как они дышат. Боялась, что им станет плохо от какой-то досадной её ошибки. Но, бормоча: «Пан или пропал» или «Была не была», она себя пересиливала.

- Что ты бормочешь, дочь? – спросила мама через недельку.

- Чай вам завариваю, – ответида Шура звонко и весело.

- Бледная какая. На воздухе-то бываешь? – вдруг поинтересовался отец.

- Сама давно ли ела? – встревожилась мама. – Побледнела, осунулась.

- Только что. А сейчас ещё приготовлю. – ликовала Шурка.

Долго ли, коротко ли, а стало всё по-прежнему, по-хорошему. Всё на свои места встало. Родители как от дурного сна очнулись: про музыку вспомнили и даже на работе восстановились. Дом отмыли до блеска общими силами.. Прежние друзья-туристы стали потихонечку в дом заглядывать. Шура в институт ходила, в тот, который сама выбрала. А летом решили все вместе на сплав по Аю махнуть. Соседки-божьи одуванчики перестали вздыхать и шептаться, и Шуру жалеть. Даже завидовали иногда, как у них ладно и складно.

Вот и путешествие долгожданное. Вот они, горы сказочные по берегам. А она, Шурка, как в детстве, то веслом работает, а то сидит на рюкзаках и кричит: «Греби!» или: «Табань!». Любуется Шурка на своих папу и маму. Самые красивые и загорелые из всей компании – они. Трубу папину не забыли. Запонки припрятанные к отцу вернулись. Маме взяли губную гармошку. А она, Шура, новую песню под свою укулеле споёт. Вот только ещё чуточку лекарства надо капнуть, а то у мамы морщины, а у отца – мешки под глазами. Ещё чуть-чуть, чтобы обратно болезнь не пришла, чтобы наверняка уже. Хотя доктор сказал, что достаточно, и Шуру хвалил за способность убеждать. «Хвалю,– говорил, - Шурочка, вас за харизму.» Шура молча краснела. Аполлон божественно улыбался.

Капнула. В папину чашку и в мамину. И спать пошла, сваливаясь от усталости.

Усталые и довольные, они вернулись домой, как герои школьного сочинения. В глазах у родителей детский восторг. И Шурке весело.

Вечером заснули здоровым беспробудным сном.

Пробуждение было радостным. Обострившийся за время целительства слух улавливал два мирных посапывания. Казалось, что это дышат младенцы.

«Какое же чудо это лекарство! Аполлон – чудо и свежий воздух!», – не уставала радоваться Шура.

Радовалась она, покуда не услышала младенческий крик. Один голос. Потом второй. Кинулась в родительскую спальню, а там два младенчика: один – мальчик, точь-в-точь папа со своей младенческой фотографии, а другая – девочка, вылитая мама. Девочка бултыхалась внутри маминой ночной сорочки, а мальчик – внутри папиной импортной пижамы, уже изрядно поношенной. Лежат, ножками– ручками дрыгают. Только пяточки розовые, новёхонькие, да ручки малюсенькие такие же мелькают.

Охнула Шура. Разделила простынь и запеленала детей. Так же точно, как проделывала это со своими куклами в детстве. Согрела молоко и с трудом их напоила из ложечки. «Бутылочки надо купить»,– подумалось ей как-то само собой.

Младенцы успокоились и уснули. Мама и папа. Затем она бережно положила их поперек кровати. Приставила стулья к краю. Вышла из комнаты. Притворила дверь. Набрала номер.

Аполлон Израилевич выслушал молча и только сказал после:

- Переборщили...

Грассирующий «Р» был резким, а голос хриплым.

- Делать, делать что? - торопливо спрашивала Шура. Губы почему-то мешали говорить, а голос дрожал.

- Воспитывайте. Растите. Они же ваши... родители.

Шура запоздало остолбенела.

 

Наутро старушки- божьи одуванчики, качая лёгонькими головами, обсуждали невероятную, шокирующую, просто разрывную новость.

Их соседи, горе-музыканты, что лечились от пагубной страсти к спиртному, куда-то исчезли. Хотя их видели вернувшимися. Шурка, их дочь, без родительского присмотра сбилась с пути и принесла в подоле.

- Блуд, – шептали одни яростно.

- Соло-материнство, – шептали другие, чуть мягче.

- А кто ж отец? Неужто доктор?

- Кто ж знает? На то оно и соло-материнство, чтобы ничего не понять.

- Конечно, доктор! Он ей помогает, Шурке: то коляску вынесет, а то и продукты принесет , питание детское. Смотрит и улыбается. Аполлон!

- Грек он, что ли?

- Вряд ли. Фамилия у него немецкая. Лихтер...