В давние времена, когда Иван-царевич летал на ковре-самолете, а Баба-яга в деревянной ступе, в небольшом городке, название которого сходу уже и не припомнить, жили-были удивительные братья – сиамские близнецы Никифор и Пантелей. Жили они в своем уютном доме под присмотром заботливых опекунов. Жили, не тужили и ни в чем не нуждались. Местный добропорядочный люд гордился, что рядом проживают такие уникумы мужниного полу и всячески им помогали. Обхаживали, значит. Кто чем был богат, тем и делился с братьями. Как некая достопримечательность любимчики-близнецы привлекали любопытных из разных мест, и их постоянно навещали добрые люди и каждый непременно приходил не с пустыми руками. Не гнушались навещать братьев даже заморские вельможи, приносившие дорогие подарки. И вот, когда братья повзрослели, они разбогатели и однажды один сказал другому.

– Послушай, Пантелеюшка, а хотелось бы тебе жить отдельной жизнью?

– А разве нам вдвоем плохо?

– Понимаешь, мы уже достаточно взрослые, и нам стоило бы обзавестись семьей. У тебя была бы собственная жена-красавица, которая заботилась бы о тебе, любила, ласкала…

– Ну, я бы не прочь иметь хорошую жену, но разве это возможно? Ты же сам видишь, мы сросшиеся и у нас всего лишь один перец на двоих.

– Знаешь, вчера я случайно узнал, оказывается, в лесу неподалеку от нас живет старый знахарь. Так он творит самые настоящие чудеса и смог бы нас разъединить.

– Никифорушка, о чем ты глаголишь, как же ты сумел узнать без моего ведома-то? – Удивился Пантелей. – Я ведь все время нахожусь рядышком. Сбоку.

– А мне об этом рассказала одна наша поклонница, когда ты спал. И я уже с ней договорился, и она передала знахарю нужную сумму от моего имени. Так что, думаю, нас там уже поджидают.

– Ну, тогда ладушки, раз так, я согласен.

 

И вот ранним утром, когда петушки еще жмутся к курочкам на насестах и жирные охрипшие собаки спят в будках, братья собрались, облачились в дорогую одежду из бархата и парчи, оседлали породистую лошадку серую в яблоках и поехали к творившему чудеса старцу. Спустя некоторое время братья оказались возле сплошной стены дремучего леса. Дорога здесь круто сворачивала, но они спешились, взяли кобылу под уздцы и погрузились в полумрак густых зарослей. Скрепя сердце, по начерченному плану доброжелателя, они пролезли сквозь загустелые кустарники и протопали по извилистой тропинке. Дикими запахами дышал затравленный сумраком страшный лес, подозрительные шорохи хватали за душу, где-то ухала ушастая сова, клацал зубами изголодавшийся волк и ревел клещеногий бурый медведь. Беспомощное небо стягивалось зелеными полками непроглядной листвы высоченных деревьев-великанов. Страшно было, аж жуть! Но братья не сдались, не сдрейфили, поборов боязнь, они продолжили путь по сумрачным дебрям и, в конце концов, благополучно вышли на открытую елань. И вот тут на обширной зеленой поляне перед ними возник деревянный сруб, огороженный высоким плетеным забором из ивовых веток. На покосившейся калитке была распята живая коза, с большим свисавшим выменем. Никифор подергал за него, коза истошно заблеяла и тотчас из дома вышла моложавого вида женщина в деревенском наряде. В глазах ее взблескивало потустороннее. Словами не передать. Улыбалась. Она была той самой поклонницей рассказавшей Никифору о великом знахаре. Будучи в курсе о необычных визитерах таинственная женщина без лишних слов впустила близнецов, заботливо взяла уздечку, привязала лошадь к одному из торчавших из земли кольев и вежливо провела гостей в дом, громко крикнув с порога, что пришли пациенты и потом сразу удалилась. Шагнула в сторону и – пропала!

– Заходите! – Кто-то гаркнул за массивной дверью, представшей пред ними.

"Дом крикунов!", – испугался малодушный Пантелей. Не к добру! Нахмурившись, посмотрел на Никифора. Оторопь взяла, сипит Пантелей, нечисто здесь, рука ухватом на плече Никифора. А тот его в бок локтем, мол, не дрейфь, пойдем.

Вошли они в большую комнату, смотрят – темно. Стены – голые. Окон – нет! Оклемались малость после солнечного света, глядь, а на углах густая вязь обвисшей паутины с притаившимися клыкастыми пауками. Под потолком дубовый канделябр в виде колеса телеги с горящими по кругу свечами. Мрачно, тихо, как на заброшенном погосте. Красный угол – без икон! С ума сойти! Пригляделись к другой начинке – в полусвете на самом осередыше комнаты резного дерева большая кровать с высокими спинками. А на ней, на сугробе мягкой перины, утопая головой в пуховой подушке, тощий старичок, в длинную холщовую рубашку до колен облаченный. Лежит, жидкой козлиной бородкой, острым стручком, разбеленным долгими годами жизни, целит прямо в потолок.

– Я знаю кто вы. – Изрек старый колдун, представлявшийся всем знахарем. – И знаю, зачем пришли. Кто из вас Никифор?

– Я! – Вскрикнул бодро Никифор.

– Сегодня мне нездоровится, буду краток, на вопрос отвечайте только "да" или "нет". Согласны ли вы, чтобы я вас усыпил?

– Да! – Первым взорвался, не думая, Никифор.

"Но мы пришли, чтобы вы нас разъединили, а не усыпили", – помышлял, было, возразить простовато-застенчивый Пантелей. Ему хотелось кое-что уточнить: получить разъяснения, удостовериться, так сказать, в успешном исходе сложной операции. К своему сожалению ответа он не успел услышать – мгновенно уснул на месте. Никифор тоже быстро отключился, правда, в отличие от брата, уснул без вопросов и с большим удовольствием.

Распластались, значит, братья на голом полу, и сколько пробыли в беспросветном небытие, неведомо. Когда же темнотное забытье это окончилось, Никифор очнулся, оглазился и нашел себя лежащим там, где упал. Посмотрел он по сторонам, а любимого братца не видать. Точно корова языком слизнула. Обрадовался. Поднялся, глянул на себя голого, перевел взгляд вниз и рот его растянулся широкой улыбкой до оттопыренных ушей. То, что болталось между ног, теперь принадлежало ему одному. Радостный он подпрыгнул и уже хотел, было, поблагодарить знахаря, но комната раздувалась безмолвной пустотой – деревянная кровать, старик и остальное бесследно исчезло, как не бывало. Лишь под потолком горели оплавленные свечки, и на полу возвышалась, невысокой стопкой, чья-то аккуратно сложенная одежда. Никифор легко узнал свои вещи и начал торопливо одеваться. Надев бархатную ферязь с серебряными пуговицами, натянул широкого покроя шелковые порты, впихнул ноги в сафьяновые новые сапожки малинового цвета, нахлобучил мурмолку из дорогой парчи, украшенную жемчужной нитью и дал ходу – поспешил поскорее оставить опустевшую жуткую комнату. Вышел он во двор переполненный счастьем, и повертел головой. Однако и тут никого не встретил и любимого брата не отыскал. "Куда же все подевались и где же мой родной братец?". Смутился Никифор, глазами суматошно водит – Пантелей пропал бесследно! И тогда решил он подождать. Надеялся, что брат отлучился по малой нужде и с минуту на минуту воротится. От нечего делать, направился к пасшейся у изгороди лошади, к обратной дороге подготовиться, значит. Подошел ближе, руку протянул и, не успев отыскать уздечку, сильно потрясся и ахнул, сердцем содрогнулся: лошадь приподняла голову, и Никифор увидел заплаканное лицо Пантелея – бледное, полуживое. На том месте, где должна была торчать лошадиная шея, торчал его отделенный брат. Он превратился в подобие кентавра, став наполовину человеком, наполовину кобылой.

Эхма, сказать нечего, чудеса, да и только.

 

Чистое небо схожее с флагом самой восточной страны. Без единого облачка. Яркое солнце – посредине. С одной стороны проселочной дороги зеленая вакханалия дикоросов, с другой открытое поле сочного разнотравья. Паслись белыми комочками овечки. Обратная дорога тянулась безрадостно лишь для одного брата. Жизнерадостный Никифор искоса поглядывал на топавшего копытами Пантелея и лукаво давал оправдание своему хитрому поступку: "Он всегда вел себя, как унылая лошадь".

Прошло с полчаса и ноги у него с непривычки устали.

– Можно я поеду верхом? – Спросил, заискивающе, Никифор.

Добрый брат не стал упрямиться, позволил сесть тому в седло, громоздившееся до сих пор на нужном месте. По-видимому, Пантелей приобрел не только облик домашнего животного, но и лошадиный послушный характер.

Удобно устроившись в седле, Никифор взял за талию брата и, ткнув каблуками в выпуклые бока, сказал.

– Нооо, поехали!

 

Вот так близкие родственники проскакали около километра, как вдруг им навстречу, откуда не возьмись, выехал незнакомый всадник, облитый лучистым золотом.

Он приблизился, и Никифор с легкостью определил пол наездника. Им оказалась молоденькая красивая девушка с русой косой, собранной кульком под чепчиком с ажурной вуалью, закрывавшей миловидное лицо. Она резко натянула поводья, и взмыленный вороной жеребец сразу затормозил, поднимая клубы серой пыли.

– Какая у вас необычная лошадка! – Восторженно выпалила наездница сходу, разглядывая мрачного лицом Пантелея. – Интересно, какой породы? Очень смахивает на диковинного заморского кентавра.

– Это очень дорогой породы кобыла. Умница, она понимает меня с полуслова.

Похвастал хитрый Никифор, гордо вскинув голову и поводя глазами, подернутыми сажей газовой похоти. Девушка спрыгнула с седла и подошла к Пантелею. Нежно погладила его потный живот. От прикосновения тонких пальчиков, тот заржал, полным довольства ржанием…

Никифор тоже поспешил спуститься вниз. Стройная с приятными чертами лица девушка глянулась ему, и он решил обменяться с ней именами. Познакомиться, значит. Теперь его достойная внешность, вобравшая в себя все красоты ада, не препятствовала этому – смело подошел к ней. Поведя бровью цвета пиратской метки, обещавшей неминуемую смерть, сдернул мурмолку, отвесив поклон, выказал учтивость. Чернявые кудряшки без единой сединки обнажились, свесились – мужчина хоть куда. В полном расцвете сил. Хоть на стенку вешай! Скромная девушка ответила коротким кивком и слегка улыбнулась – разомкнула спайку алых губ, блеснув зубками, не знавшими клещей зубодеров. Тоже недурна собой. Под белыми кружевами вуали живым блеском играли большие выразительные глаза. На правой щеке – маленькая родинка. На скрутке густых волос летний чепчик крупной вязки из дорогущих шерстяных нитей шотландской овцы. Лицо – худощавое, бледное, точно первый выпавший снег, а грудь плоская, все равно, что ладонь. И эти самые главные качества, как нельзя лучше говорили о благородном происхождении. Распашной опашень изысканного покроя с длинными рукавами из дорогой атласной ткани переливами искрил золотом крученых нитей.

"Не княжеская ли дочь часом?", – насторожился Никифор.

– Как тебя величать, девица красная? – Поинтересовался он голосом чрезвычайно вежливого молодца.

– Меня зовут Глафира.

Заскромничала она, убавив свечение лучезарных очей.

– А меня величать Никифор.

Пока они разговаривали, знакомились, вороной жеребец, мотнув шелковистой гривой, осторожно прошелся вокруг Пантелея. Он обнюхал необычную кобылку и от радости начал перебирать копытами, танцуя забавный танец.

– Моему жеребцу ваша лошадка очень понравилась. Видите, как выкрутасничает перед ней. – Сильней заулыбалась Глафира.

Никифор хотел выразить согласие, но тут вороной конь, зайдя со стороны хвоста Пантелея, встал на дыбы и ничтоже сумняшеся запрыгнул на него. И уже, было, пристроился. Однако не привыкший к таким нагловато-прямым отношениям перевоплощенный Пантелей взбрыкнул, неистово заржал, оголяя крепкую двухрядку зубов, и метнулся с дороги на широкое поле, заросшее сорным бурьяном. Резво поскакал, переходя в карьер. Незамедлительно вороной жеребец кинулся следом вдогонку.

– Наметом пошли. – Девушка оценила быстрый бег.

– Галопом. – Уточнил Никифор, разбиравшийся в аллюрах.

– Думаю, скоро догонит.

– Конечно, догонит. – Согласился он. – Теперь, надо полагать, нам придется пройтись пешочком. Если не секрет, ты куда направлялась?

– Не секрет. Никуда. Просто решила совершить небольшую прогулку верхом и случайно заметила вас на прикольной лошадке.

Никифор сразу взбодрился. Девушка была на вид гораздо моложе его, недолго помыслив, он перешел к решительным действиям. Смело – напрямую.

– А можно я провожу тебя?

– А как же мой конь?

– За коня не волнуйся. Моя кобылка хорошо воспитана, никого не обидит и знает обратную дорогу лучше меня. Я уже понял, что твой жеребец нашел себе достойную пару, так что прискачут вместе, как миленькие.

Неповторимая минута жизни – он подал ей руку. И счастливые, взявшись за руки, они зашагали по узкой грунтовой дороге, ведущей в город.

 

Небо улыбалось, как деревенский сумасшедший. Кругом порхали стаями белые ангелы, принявшие облик сизых голубей, в разогретом воздухе жужжали голопузые амуры, ставшие мохнатыми шмелями. Шныряли вокруг, да около, окаянные, глаза б на них не глядели, воздушными завихрениями голову кружили. Мимо в сторону леса на метле с шумом пролетела женщина, встретившая близнецов в лесу. Под мышкой у нее торчала та самая сисястая коза. Видать, понеслась готовиться к встрече новых клиентов.

 

Ну, что ж, Никифор с Глафирой потопали, взявшись за руки, как малые дети. За разговорами дорога показалась слишком короткой и, спустя полчаса, основательно познакомившись, влюбленные с первого взгляда благополучно подошла к резным воротам, за которыми высился каменный терем с крышей украшенной резным охлупнем.

Никифор расстался с Глафирой и спустя нужное время, осенью, значит, после завершения всех необходимых процедур, его заветное желание сбылось. Свершилось! Глафира согласилась стать его женой, и они обвенчались.

Город погрузился в суматошный праздник. Музыканты играли сутками, рвались струны гуслей, лопались бубны, плавились и гнулись дудки… Целую неделю, стоял пир горой, гулял народ на широкую ногу – вино лилось рекой, столы ломились от яств и так далее…

Всем было весело. Да и Пантелей с вороным конем чистых кровей, чего греха таить, тоже не грустили. Все это время они не покидали добротную конюшню. Чем занимались – неизвестно. Правда, обиженный Пантелей иногда громко орал матерным ржанием.

Вот так у обоих братьев наладилась отдельная друг от друга счастливая семейная жизнь.