В благоустроенных, расчерченных по линейке землях Запада, где каждый холм имел своё название, а каждая тропинка была занесена в Большой Дорожный Атлас, жил-был хоббит по фамилии Пипкинс. Был он, как и положено представителям его народа, круглолиц, румян и весьма почтителен к расписанию приёмов пищи. Однако в глубине его души, где-то между любовью к пирогам с крольчатиной и привязанностью к хорошему табаку, жила странная, неуёмная мечта, что, вообще-то говоря, для хоббитов было редкостью, граничащей с чудачеством.

Пипкинс мечтал об усадьбе. Да не о простой усадьбе, а об Усадьбе на собственной земле, над которой не властны ни старосты, ни мэры, и где не донимают соседи с их вечными советами, как правильно стричь газон – потому что их просто-напросто нет. Его манили рассказы о Диких Пустошах – тех далёких, не нанесённых на карту краях, куда ещё ни разу в истории не ступала нога королевского налогового инспектора. А если бы даже и ступила, то, вероятнее всего, была бы немедленно откушена каким-нибудь местным чудищем, не знакомым с фискальным законодательством.

Откуда в нём взялась эта тяга к бродяжничеству? Поговаривали, что в их роду, в незапамятные времена, одна прабабушка водила дружбу с угрюмыми Странниками с Севера, пускала их на ночлег и слишком долго слушала их удивительные истории у камина. С тех самых пор в крови Пипкинсов бродило беспокойство и их всё время тянуло в дорогу.

И вот вышло так, что, дождавшись одного сухого и ясного вторника, Пипкинс запер свою старую нору, взвалил на плечи рюкзак, пахнущий копчёностями, и зашагал прочь от обжитых мест.

Через неделю пути, когда ухоженные поля по сторонам дороги сменились буреломом и чащей, а дорожные указатели окончательно исчезли, он добрался до последнего оплота уюта перед великой неизвестностью. Это был покосившийся, прокуренный трактир под вывеской «Хромой Гоблин» (на рисунке, правда, был, изображён скорее медведь с деревянной ногой, но художник, видимо, рисовал со слов трактирщика, который гоблинов видел только в пьяном угаре).

Внутри было шумно и тесно. Пипкинс, протиснувшись к свободному углу, заказал пинту эля и огляделся.

За соседним столом, угрюмо ковыряя вилкой в миске с тушёной репой, сидел гном. Звали его Гро́мми. Он был широк в плечах, с бородой ниже пояса и горьким разочарованием в жизни, которое заставляло его смотреть на окружающий мир, как на отвал пустой породы. Среди своих сородичей Громми слыл чудаком, мечтающим найти легендарную «Живую Жилу». В Гильдии над его мечтами смеялись, и он ушёл, чтобы просто быть подальше от дураков и поближе к истинной сути камня и руды.

Напротив, брезгливо поджав ноги, чтобы не касаться залитого пивом и заплёванного пола, цедил вино из собственного серебряного кубка эльф Аэ́рион. Он был прекрасен, печален и выглядел в этом кабаке столь же неуместно, как хрустальная ваза в свинарнике. Аэрион искал Уединения: в его родных лесах стало слишком шумно от бесконечных пиров, балов и интрижек перворождённых, а истинное Вдохновение, как он считал, могло жить лишь там, где не ступала нога профанов.

– Эй, хозяин! – гаркнул вдруг Гном, стукнув кулаком по столу так, что подпрыгнули кружки. – А что, правду говорят, будто за Перевалом есть такие долины, где руда сама из земли лезет?

– Врут, наверное, – лениво отозвался трактирщик, вытирая стойку грязным полотенцем. – Но долины есть, много, большие. И ничьи.

– Ничьи? – переспросил Эльф, подняв бровь. – Значит, там тихо?

– Как в могиле, – кивнул хозяин. – Только ветер воет, да, может, зверь какой забредает.

Глаза Пипкинса загорелись: ничья земля! Никаких инспекторов!

– А далеко ли до них? – спросил он, вмешиваясь в разговор.

– Три дня лесом, – буркнул трактирщик, смерив хоббита насмешливым взглядом. – Дорог-то дальше нет. Да тебе одному не дойти: сожрут.

– А троим? – тут же нашёлся Пипкинс. – Смотрите, уважаемый Гном: у вас есть топор и борода. У благородного Эльфа – лук и... э-э... вдохновение. А у меня – сковородка и запас солонины на троих на неделю. Отчего бы нам не объединиться и не пойти вместе?

Эльф вздохнул, оглядев своих потенциальных спутников с высокомерным видом:

– Компания, конечно, вопиюще неэстетичная. Но и погибнуть в одиночестве от лап каких-нибудь грязных троллей – ещё более пошло. Я согласен.

– Тогда по рукам, – крякнул Гном. – Только чур, всё, что найдём в недрах – моё.

– А всё, что вырастет на земле – моё, – быстро вставил Пипкинс.

– А мне оставьте тишину леса, звёзды и эхо, – махнул рукой Аэрион.

Вот так, скрепив договор звоном сдвинутых кружек (и серебряного кубка эльфа), они порешили отправиться в дальнейший путь вместе.

 

Путь к мечте занял не три дня, а всю неделю, потому что в Диких Землях расстояния обманчивы, а прямых дорог попросту не существует. Но они дошли. Гном рубил просеки там, где стена леса становилась непроходимой. Эльф, со своим острым слухом, предупреждал о приближающихся волках (сами волки, чуя эльфийскую стрелу и гномий топор, предпочитали не связываться с путниками). А Пипкинс... Пипкинс делал поистине невозможное: умудрялся из горсти муки и пойманного в силки зайца сотворить ужин, который вполне примирял высокую эстетику эльфа с грубой физиологией гнома.

И вот однажды, на закате, они взошли на перевал, и перед ними предстала она: Долина, похожая на огромную зелёную чашу, которую какой-то великан бережно поставил между скалистых гор.

– Здесь, – сказал Гном, ударив посохом оземь. – Я чую, как в глубине поёт руда.

– Восхитительно, – восторженно выдохнул Эльф, глядя, как последние лучи солнца золотят верхушки сосен. – Здесь таится множество укромных лесных уголков, закрытых от воющего ветра, хранящих тишину и обещающих идеальную гармонию.

– Сойдёт, – деловито кивнул Пипкинс, уже прикидывая, где он разобьёт огород, а где распашет поле. – Ручей чистый, земля по берегам жирная. Да тут тыква вырастет размером с карету!

Долина не обманула их ожиданий. Первые дни и даже недели ушли на разведку: Гном колол образцы породы и только довольно хмыкал, Эльф слушал, как поют ручьи, а Пипкинс, размечая будущие грядки, накопал столько червей, что хватило бы на год рыбалки. Определённо, это было то самое место.

Но время шло. Вечера стали зябкими, а по утрам трава серебрилась инеем: на пороге стояла осень. Возвращаться назад было поздно – перевалы скоро могло завалить снегом, да и не хотелось уходить из такого благословенного края. Решено было зимовать здесь.

План был дерзок и прост: пережить зиму, обустроиться, поставить хозяйство на крепкие ноги, а по весне, когда сойдут снега, отправиться домой за невестами.

Ибо у каждого – даже у возвышенного Аэриона, который делал вид, что его сердце отдано лишь Высокому Искусству, – было на примете по красотке, терпеливо ждущей своего героя. Гном мечтал привести сюда дочь кузнеца с косами толщиной в корабельный канат, Эльф вздыхал по лесной деве с глазами как озёра, а Пипкинс... Пипкинс тоже точно знал, кто именно будет хвалить его тыквы.

И тут встал вопрос о Зимовье.

Пипкинс, определённо являясь существом, ценящим комфорт, разумную экономию ресурсов и, чего уж греха таить, компанию за ужином, предложил однажды, когда они вместе сидели у костра:

– Друзья мои, зима близко. Давайте сообща построим один дом: большой, крепкий, с очагом, где можно зажарить кабана целиком, и с просторным погребом. Втроём зимовать сподручнее: один дров наколет, другой песню споет, третий суп сварит – глядишь, зима и пролетела.

Гном, услыхав это, поперхнулся кашей.

– Ещё чего! – фыркнул он в бороду, вытирая рот рукавом. – Чтобы я, потомственный мастер камня, целую зиму согласился жить под одной крышей с этим менестрелем? Да он же меня с ума сведёт своими руладами! Мне нужен звон молота по наковальне, да гудение огня в горне. А он будет требовать тишины, открытых окон и лютиков в вазе. Нет уж. Я сам себе хозяин, и построю себе свой собственный дом, каменный, по моему вкусу.

Эльф, услышав про «каменный дом по гномьему вкусу», брезгливо сморщил свой точёный нос:

– Жить в каменном мешке? Увольте, это уж точно не для меня. Камень давит на душу, он глушит тонкие вибрации эфира. Я дитя звёзд, мне нужен воздух, свет и гармония с природой. Я сплету себе шатёр из живых ветвей и цветов. Это будет не просто дом, а подлинный храм природы и красоты!

Пипкинс переводил взгляд с одного на другого и только вздыхал. Гордыня – плохой зодчий, зато усердный разоритель.

– Ну, как знаете, – сказал он, разводя руками. – А я тогда буду рыть.

На том и разошлись.

Пипкинс, покачав головой на чужую глупость, взял кирку и лопату, поплевал на ладони и вырыл нору. Не какую-то там временную землянку, а настоящую хоббичью нору: с круглой дверью, длинной прихожей, глубоким сухим погребом, с обширной кладовой и хитрой системой вентиляции, секрет устройства которой он бережно хранил в памяти.

Гном за неделю, работая по двадцать часов в сутки и ругаясь на неподатливый гранит, сложил себе приземистую каменную кузницу, без окон, зато с высокой трубой над плавильной печью, стенами в локоть толщиной и табличкой над входом: «Частная территория. Посторонним вход воспрещён (особенно всяким Эльфам)».

А Эльф, напевая себе под нос, сплёл изящный, ажурный шатёр из ивовых прутьев, сухих цветов и паутинок. Сооружение получилось воздушным и прекрасным, хоть и совершенно бесполезным против любого ветерка сильнее самого лёгкого бриза. Зато в нём было много света.

И вот, в один погожий вечер, Эльф, невероятно довольный собой, уселся у входа в свой шатёр, достал походную арфу, тронул струны и затянул «Балладу о Вечном Сиянии», намереваясь петь её до самого рассвета.

Гном заперся в своей кузне и начал точить топор, наслаждаясь скрежетом металла о камень.

А Пипкинс поставил чайник на огонь и сел ужинать.

 

И не ведали они того, что долина эта, при всей своей красоте, была не простая: в дальнем её конце, в лабиринте чёрных скал, обитал Древний Змей – старый дракон, чья чешуя была тверже алмаза, а сон, хоть и мог длиться столетиями, был чуток к любым переменам, особенно если под боком появлялись шумные соседи.

Древний Змей спал в зале большой и глубокой пещеры, дальние ходы которой доходили аж до самых корней гор. Он лежал на куче древнего золота – не то, чтобы огромной, как в древних легендах, но вполне достаточной для комфортного сна и самоуважения, и его сон без сновидений был глубок и ровен, как чёрное озеро. Но вдруг по этой идеальной глади пошла рябь. Сначала это был ритмичный, глухой стук. Тук. Тук. Тук.

«Дятлы... Или... Гномы? – поморщился Змей, не размыкая век. – Гномы! Неутомимые, как термиты, и всегда что-то копают. Ладно, пожалуй, это ещё можно терпеть...»

Однако вскоре к стуку добавилось нечто куда более возмутительное: тонкий, высокий, переливчатый звук, который проникал под своды пещеры и неприятно щекотал нервы.

Дракон приоткрыл один глаз, вертикальный зрачок сузился. Он знал этот тембр: слишком много сладости, слишком много пафоса – эльфы! Эти напомаженные комары!

У Дракона с этим народом были старые счёты. Эльфы считали себя венцом творения, а драконы считали их... слишком шумной закуской с завышенной самооценкой.

– Какая вопиющая бестактность, – пророкотал Змей, распахивая глаза. – Устроить концерт так близко от моей спальни. Придётся преподать кому-то урок хороших манер.

Он потянулся, разминая суставы, и медленно, с тягучей грацией оползня, пополз к выходу.

Снаружи разгорался багровый закат. Аэрион, запрокинув голову к небу, где уже проступали первые, бледные звёзды, самозабвенно выводил рулады:

 

"О, свет звезды, упавшей в пруд,

Где спит хрустальный изумруд!

Твой луч, как шёлковая нить,

Способен вечность пробудить.

В лазурной дымке тает сон,

И серебристый небосклон

Роняет слёзы в тишину,

Лаская бледную луну...

 

Ох, Элберет! Ах, Элберет!

Теней скользящих силуэт,

Прозрачных крыльев тихий взмах –

Как жемчуг в утренних лучах.

Мы в танце призрачных огней,

В преддверье лучезарных дней,

Пьём мёд росы небесных роз,

Забыв печаль земных угроз..."

 

В этот момент громадная чёрная тень накрыла поляну, поглотив закатный свет. Эльф осёкся на полуслове, арфа в его руках издала жалобный, фальшивый звук: «дзынь». Он поднял глаза и увидел, как из сумерек на него смотрят два огромных, золотых глаза с вертикальными щелями зрачков.

– Браво, – произнёс голос, подобный скрежету мельничных жерновов. – Но ваша музыка слишком холодна. Ей не хватает... огонька.

Аэрион что-то пискнул и юркнул в свой плетёный шатёр, надеясь, что ивовые прутья спасут его от гнева древнего ящера. Какая наивность! Дракон просто лениво, в четверть силы, дунул огнём.

Эльфийский шатёр вспыхнул мгновенно, превратившись в ревущий столб пламени, который на секунду затмил собой закат.

– Моя арфа! Мои ноты! – донёсся из огня отчаянный вопль.

Но инстинкт самосохранения оказался сильнее любви к искусству. Опалённый, кашляющий, прижимая к груди единственное, что успел ухватить – свою любимую подушечку с шёлковой вышивкой, подарок той самой лесной девы – эльф выскочил из костра, в который превратился его дом. Его изящество исчезло без следа; теперь это был просто напуганный житель леса, который очень быстро, высоко вскидывая колени, улепётывал в сторону единственного надёжного, как ему казалось, укрытия – к каменной кузнице Гнома.

Эльф добежал до жилища Гнома, спиной чуя, что Дракон где-то рядом. Он забарабанил кулаками и замолотил ногами в дубовую дверь, обшитую железом.

– Громми! Открывай! – визжал он, срываясь на фальцет. – Огонь! Огонь! Мы все умрём!

За дверью послышалось тяжёлое шарканье, лязг засова, и в узкую щель выглянул глаз Гнома, налитый кровью от дыма (он как раз был занят тем, что раздувал горн).

– Чего тебе надо, ушастый? – прорычал он. – Я же сказал: частная собственность!

– Д...д...дракон! – выдохнул Аэрион, пытаясь протиснуться в щель. – Там... Змей!

– Какой ещё... – начал было Гном, но тут на поляну упала Тень, и твердь дрогнула от приземления огромной туши. Гном мгновенно оценил ситуацию, схватил эльфа за шиворот, втянул внутрь и с грохотом захлопнул дверь, задвинув железный засов толщиной с руку.

Внутри было темно и жарко, единственным источником света был горящий уголь в плавильной печи.

– Сиди тихо, – шикнул Гном, хватая свой боевой молот. – Мои стены не прошибёт и тролль – не то, что какой-то там дракон: гранит! Крепость!

Снаружи раздался скрежет когтей по камню: видимо, Дракон решил проверить кладку на прочность. Стены даже не шелохнулись.

– Крепость, говоришь? – прогудел снаружи голос Дракона, и этот звук, многократно усиленный каменными стенами, заставил стучать зубами обоих пленников. – Неплохо, неплохо. Добротная работа. Но есть один нюанс.

Дракон обогнул гномью постройку. Он искал уязвимость, но окон не было, дверь – дубовая, окованная железом: такую не выломать.

Тут Дракон посмотрел наверх. Гном, в своей любви к кузнечному делу, построил огромную, широкую вытяжку для горна – прямую трубу в небо. Дракон взлетел на крышу и заглянул в неё сверху.

Гном и Эльф, привлечённые шумом, задрали головы и увидели в отверстии трубы, на фоне темнеющего неба, жёлтый глаз размером с колесо телеги.

– Какой отличный дымоход, – довольно пророкотал Дракон. – Как раз идеально подходит для... копчения. А я люблю копчёности.

Гном побледнел под слоем сажи, покрывавшей его лицо.

– Труба! – захрипел он. – Скорей! Заслонку!

Но было поздно.

Дракон набрал полную грудь воздуха и выдохнул в трубу. Это была огненная лавина, спрессованная узким жерлом дымохода. Пламя ударило в горн, разметало угли и сажу, заполнило кузницу. Внутри мгновенно стало жарко, как в аду.

– Мы зажаримся! – заорал Эльф, кашляя.

– За мной! – рявкнул Гном. – К Хоббиту!

Гном откинул засов, распахнул дверь и они вывалились наружу, в вечернюю прохладу, дымясь, кашляя и роняя искры, чтобы тут же, не теряя времени, рвануть к последнему известному им убежищу: к норе Пипкинса.

Хоббит впустил их без лишних слов, захлопнул круглую дверь и мгновенно запер её на замок.

– Что с вами? – спросил он, протягивая им ковш с водой. – Вы выглядите так, будто вас готовили на гриле.

Не успели они отдышаться и ответить, как снаружи раздался грохот. Земля над норой содрогнулась, когда Дракон приземлился прямо у порога.

– Тук-тук, – пророкотал он. – Я ищу двух поросят. Или трёх? Я сбился со счёта, но я очень голоден.

Не дожидаясь ответа, он вогнал когти в щели между досками. Дверь, сработанная на совесть, заскрипела, сопротивляясь, но против драконьей силы у дерева шансов не было. С треском лопнули петли, замок вырвало с мясом, и тяжёлый круглый щит вылетел наружу.

Дракон сунул в проём свою огромную чешуйчатую морду, но дальше прихожей он продвинуться не смог. Нора была узкой, извилистой и уходила глубоко под холм.

– Хм, – озадаченно пробурчал Змей, пытаясь рассмотреть, что там, в глубине. – Кротовая работа, но не гномья. Пахнет... (он принюхался) выпечной сдобой.

Он попробовал копнуть землю, но его лапы, предназначенные, чтобы рвать или хватать, совсем не годились, чтобы рыть. Драконы созданы для полёта и разрушения, а не для земляных работ.

– Ну что ж, – проворчал он. – Можно, конечно, дунуть...

Он набрал воздуха, и из его ноздрей повалил дым. Гном и Эльф, забившиеся в самую дальнюю кладовую, вскрикнули.

Но Дракон передумал.

Во-первых, огня сегодня было и так потрачено немало.

Во-вторых... если он сейчас заполнит этот туннель пламенем, то получит только угольки, до которых ему всё равно не добраться. А он хотел ужин, сочный, полноценный ужин, желательно, из трёх блюд.

И в-третьих, его заинтриговал запах: из глубины норы тянуло чем-то тёплым, сытным, домашним: хлебом, сушёными травами, уютом.

«Любопытно, – подумал Змей. – Гномий запах я знаю, от них пахнет жадностью к камням и руде. Эльфы пахнут гордыней ростом до звёзд. А это, интересно, кто такой? Вкусный, наверное...»

Он лёг у входа, перекрыв его своей тушей, и древний, вкрадчивый голос потёк по туннелю, тягучий, как отравленный мёд.

– Скучно мне, жители норы. А когда мне скучно, я начинаю дышать огнём просто так, от нечего делать. И воздух вокруг становится очень горячим. Давайте сыграем в игру, чтобы разогнать мою скуку. Игра в «Правду». Я задам каждому из вас по одному вопросу. Если вы ответите честно, я, может быть, вас отпущу, – соврал Дракон. – А если солжёте… я это почувствую. И тогда я буду дышать огнём очень долго.

В норе повисла тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Дракона снаружи.

– Начнём с тебя, Мастер Камня, – зашипел его голос, проникающий с поверхности и заполняющий собой всё пространство хоббичьей норы. – Скажи мне честно, как перед предками... Разве ты не презираешь этого эльфа? Посмотри на него: он жалок, он слаб. Разве не из-за его глупой песни я проснулся? Он вынудил меня сначала сжечь его дом, а потом, трусливо сбежав, привёл меня и к твоему порогу, – этим он лишил тебя твоей крепости. А теперь, благодаря ему, вы сидите здесь, в норе, как крысы, только потому, что он не умеет помолчать. Скажи, гном Громми: ты ведь ненавидишь его?

 

Гном медленно поднял голову. В полумраке его глаза сверкнули холодным, злым огнём. Он посмотрел на Аэриона – сгорбленного, грязного, дрожащего.

– Да, – произнёс он глухо. – Ненавижу. Ты прав, Змей: он – пустоцвет. Он думает, что мир создан для болтовни и песен, а мир создан для труда, для молота и кирки. Из-за его гордыни мы потеряли всё. Я презираю его.

Дракон снаружи довольно заурчал в сторону, словно кот, которому почесали за ухом.

– А ты, Певец Звёзд? – обратился он к Эльфу. – Посмотри на этого гнома. Разве ты не считаешь его примитивным мужланом? Он же груб, как необтёсанный булыжник. Он не слышит музыку сфер, он слышит только звон монет. Разве не он, в своём гномьем эгоизме, виноват, что вы не построили один общий, надёжный дом? Если бы он не был так жаден до своего гномьего удобства, вы бы сейчас сидели в неприступной крепости. Скажи, эльф Аэрион: он ведь тебе противен?

Эльф выпрямился. Его лицо, перепачканное сажей, вдруг обрело былую надменность.

– Да, – сказал он ледяным тоном. – Он противен мне. Он – камень под ногами, который возомнил себя горой. Он не способен создать ничего прекрасного, одни только стены и запоры. Я презираю его жадность и его узость.

Воздух в норе стал наэлектризованным. Они стояли друг против друга, два представителя древних народов, две непримиримые правды, у каждого из них – своя. Гном сжимал кулаки, Эльф положил руку на рукоять кинжала.

– Это ты погубил нас, – просипел Гном.

– Нет, это ты не дал нам спастись, – парировал Эльф.

Они сделали шаг навстречу друг другу. Казалось, ещё мгновение – и они, забыв о Драконе, сцепятся в смертельной схватке, чтобы порвать друг другу глотки.

Дракон снаружи с удовлетворением прислушивался к звукам в норе, надеясь, что в пылу схватки эльф и гном выберутся на поверхность. Он уже даже открыл пошире пасть, готовясь принять этот дар глупости.

И тут раздался звон.

Пипкинс, который всё это время сидел у очага, встал и с силой опустил на стол тяжёлую чугунную сковороду.

– Довольно! – его голос прозвучал неожиданно властно, без привычных мягких ноток.

Гном и Эльф замерли, словно наткнулись на стену.

– Вы оба правы, – сказал Хоббит, глядя на них тяжёлым взглядом. – Потому что вы оба – идиоты. Змей играет вами, как куклами на верёвочках. Он стравил вас, чтобы вы сами вышли к нему на ужин, подогретые злостью. Неужели вы хотите доставить ему такое удовольствие?

Товарищи переглянулись. Гнев в их глазах начал уступать место стыду.

– Но что нам делать? – глухо спросил Гном. – Мы в ловушке.

– У меня есть план, – шёпотом сказал Пипкинс. – Но мне понадобится ваша помощь. Правда, боюсь, помощь нужна будет... весьма специфическая.

Он выдвинул из тёмного угла большой глиняный горшок с крышкой и поставил его в центре гостиной.

– Дракон говорит, что мы полны страха, и он прав. Но страх, друзья мои, – это не только чувство, это ещё и физическая тяжесть. Организму перед боем необходимо сбросить всё лишнее.

Он постучал пальцем по глиняному боку сосуда.

– Я прошу вас оставить здесь, в этом горшке, всё то тёмное, тяжёлое и... плохое, что скопилось в вас за этот ужасный вечер. Всё, что просится наружу.

Гном и Эльф уставились на него. До них медленно доходил смысл. Лицо Эльфа вытянулось, Гном крякнул.

– Ты хочешь... – начал Аэрион, брезгливо морщась.

– Именно, – твёрдо кивнул Пипкинс. – Не спрашивайте, зачем – просто сделайте это. Ради Долины! Оставьте здесь свой страх, в самом материальном его воплощении.

И он отвернулся, давая им возможность совершить этот необходимый, но деликатный акт гражданского мужества.

 

Дракон прислушивался к звукам изнутри норы, но ничего не мог разобрать. Он чувствовал, что что-то пошло не по его плану, и как раз размышлял, не стоит ли просто дунуть внутрь как следует, чтобы разом избавиться от всех проблем, когда из хода неожиданно появился Пипкинс. В руках он бережно сжимал пузатый сосуд, горлышко которого было наглухо запечатано плотной, промасленной пергаментной бумагой и туго перевязано бечёвкой.

Дракон, карауливший у входа, приоткрыл один глаз.

– Так-так-так, – протянул Змей. – Гнома я знаю. Эльфа я знаю. А ты кто такой? Ты не гном и не эльф, кто же ты?

– Я – хоббит, – просто ответил Пипкинс, прижимая горшок к животу. – И я хозяин этой норы.

Дракон скосил глаз на ношу в его руках.

– А это что у тебя такое, хоббит? Ты решил предложить мне выкуп? Что же это: мёд? Или сметана? Ха-ха-ха...

– О, нет, – серьёзно ответил Пипкинс. – Там то, чего ты воистину достоин, о Великий и Голодный. Но сначала я хочу предложить тебе состязание.

– Состязание? – Дракон фыркнул, выпустив облачко дыма. – Ты? Со мной?! И что же ты предлагаешь, кроха? Наверное, загадки?

– Нет. Состязание в Храбрости. Я встану перед тобой, ты наберёшь полную грудь своего великого огня и выдохнешь. Если я не сгорю, не убегу и останусь стоять – ты признаешь поражение и уйдёшь из Долины навсегда.

Дракон смотрел на него с недобрым весельем.

– А если сгоришь?

– То сгорю. Тебе же меньше работать челюстями.

– Договорились! – рыкнул Дракон, поднимаясь на лапы. – Готовься стать жарки́м, малявка! А твой горшочек я съем потом, на десерт.

Пипкинс встал в позу, перехватив горшок поудобнее. Одной рукой он нащупал узел бечёвки. Он не смотрел Дракону в глаза, не смотрел даже на его пасть: его взгляд был прикован к чему-то в стороне, в траве позади гигантской туши. Хоббит ждал.

Дракон начал медленно раскрывать пасть, его грудная клетка расширялась, с шумом втягивая воздух, как гигантские кузнечные меха. Вдох был долгим, мощным и глубоким. И вот в тот самый миг, когда воздух внутри был уже максимально сжат для удара, когда вдох только-только начал сменяться выдохом, но искры ещё не успели поджечь эту горючую смесь, Пипкинс рванул бечёвку, и пергамент слетел с горловины горшка. Хоббит, вложив в это движение всё своё отчаяние, с размаху выплеснул содержимое сосуда прямо в открытую, готовую извергнуть смерть живую горелку.

Шлёп!

Эффект был воистину катастрофическим.

Липкая, мерзкая, вонючая жижа попала прямо на нежное нёбо, залила огненные железы, забила дыхало. Искра, которая должна была родить пламя, захлебнулась в нечистотах.

Вместо чистого, яростного рёва из пасти вырвалось только отвратительное "Пф-ф-ф-у-р-р-х!", а из глотки Дракона вылетел шипящий, воняющий, чадящий клуб грязного пара и брызг.

Его Огонь – его гордость, его душа, его сила – был осквернён. Это было хуже любой боли, это было наивысшее унижение, это был позор, сравнимый с тем, как если бы Солнце, вместо того чтобы дарить тепло и свет, принуждено было бы вдруг извергать из себя сажу и копоть.

Дракон чувствовал, как скверна проникает внутрь, марая его огненное нутро. Он закашлялся, его тошнило дымом и гарью.

– Гха-а-а! – хрипел он, катаясь по траве и вытирая морду о землю. – Что ты наделал?! Мой огонь! Мой дар!

Ужас от сокрушительного чувства внутренней нечистоты был сильнее всех других его чувств: ярости, злобы и голода.

Дракон, давясь кашлем и изрыгая клубы смрадного дыма, взмыл в небо. Он летел неровно, рывками, пытаясь прочистить горло, и вместо его обычного грозного рыка над долиной разносилось лишь жалкое, булькающее сипение.

Когда чёрная точка в вечернем небе окончательно растворилась за горными пиками, из норы осторожно выбрались Гном и Эльф. Они стояли молча, глядя в ту сторону, где только что скрылась из виду крылатая, дымящая тварь.

– Улетел... – выдохнул Аэрион. – Он и в правду улетел.

– Но он вернётся, – мрачно буркнул Громми, всё ещё сжимая топор. – Драконы мстительны.

– Не скоро, – покачал головой Пипкинс. – Он теперь надолго улетел к самым высоким ледникам на Севере, к чистейшим снегам, будет там годами пить одну только талую воду и грызть лёд, чтобы смыть вкус этого позора. Ему сейчас не до нас, ему бы с самим собой разобраться.

Эту ночь они провели в норе хоббита, а наутро, как только рассвело, отправились на разведку. И вот в самом глухом, скалистом отроге Долины они нашли её – огромную, зияющую пещеру. Пещера Дракона оказалась сухой, просторной, и...

Гном, увидев груду золотых монет и слитков, тускло мерцающих в глубине, едва не выронил топор. Он бросился к куче, погрузил в неё руки, и лицо его исказилось от восторга и ужаса одновременно.

– Золото! Золото!– восклицал он. – Тут... да тут каждому из нас хватит до правнуков! Но... Пипкинс! Он точно вернётся! Уж за таким-то сокровищем – непременно вернётся! Драконы одержимы золотом!

Хоббит подошёл к горе сокровищ, пнул какой-то кубок носком башмака и уверенно заявил:

– Не вернётся. Для такого существа, как он, гордость всё-таки важнее, чем золото. Вернуться сюда – значит признать, что тебя победил тот, кого ты считал жалкой Закуской, и победил ни чем-нибудь, а ночным горшком. Это место для него теперь проклято, оно напоминает о смрадном унижении. Он лучше награбит ещё столько же в каком-нибудь другом месте, чем вернётся к этому.

Тут Пипкинс приосанился и добавил, подбоченясь:

– А если и вернётся – я его ещё раз проучу! Подходящие горшки у нас всегда найдутся, да и сноровка уже имеется!

Гном и Эльф посмотрели на маленького Хоббита с суеверным уважением и спорить не стали.

Этого золота им хватило с лихвой. Хватило, чтобы по весне вернуться домой богачами и вскоре привезти в Долину невест – и дочь кузнеца с косами в руку толщиной, и лесную деву, и хоббитушку, знающую толк в пирогах. Жизнь налаживалась.

Потом, обжившись, они построили и неприступную Кузницу-крепость, и воздушную Башню Искусств, и добротную Усадьбу. А когда Долина наполнилась жизнью, звоном молотов и детским смехом, они стали снаряжать богатые караваны во все концы света, став настоящими патриархами этих земель.

 

...Как-то, спустя много лет, поздним вечером, когда на улице мела зимняя вьюга, они – почтенные отцы семейств – сидели у камелька в просторной гостиной Усадьбы Пипкинсов. Трещал огонь, в воздухе витал густой аромат эля – и спокойствия.

– Слушай, Пип, – спросил вдруг Эльф, глядя на пламя. – А всё-таки... Как ты тогда узнал? Как ты понял, когда именно нужно кидать? Секундой раньше – он бы захлопнул пасть. Секундой позже – ты бы уже горел.

Хоббит раскурил трубку, выпустил колечко дыма и невозмутимо ответил:

– Я внимательно следил за его хвостом.

– За хвостом? – удивился Гном.

– Ну да. Это как кот Одноглазого Гэма, что жил у нас в деревне: он прекрасно контролирует всего себя, но он не контролирует самый кончик своего хвоста. Когда я был маленьким, я часто его дразнил, но всегда видел по кончику хвоста, когда тот бросится.

Пипкинс улыбнулся и похлопал Гнома по плечу:

– А Драконы, парни, они ведь просто очень большие и очень старые коты. С чешуёй и крыльями.