Солнце светило слишком ярко, толи лето было в самом разгаре, толи он слишком долго спал. Человек отвел руку от лица, которой заслонял солнце и перестал щуриться. Его морщинистое, рельефное лицо, как будто всегда оставалось чуточку недовольным, даже тогда, когда он улыбался. Мужчина слегка размял руки и плечи, перемотанные тканями. Кое—где между ними проступала кровь.

«Здесь, мне хотя бы не будут докучать», — подумал он.

Действительно вокруг никого не было видно. Он прошелся по саду, за монастырём и лечебницей. Хоть лицо его всегда оставалось хмурым, однако даже на таком лице отпечаталось довольство свежим воздухом и запахом яблок и сирени. Запах спирта, перепачканной ткани, пота и крови, в лечебнице, ему порядком уже осточертел.

Что за диво? — мог бы подумать человек, только если бы он привык думать то, что чувствует. Но вид зеленых деревьев, сочных яблок на них, цветов и засыпанных ягодами кустов, явно радовал его.

Глаза медленно двигались по просторам сада, пока не остановились на какой—то темной фигуре. Пару секунд он стоял, моргал глазами и пытался вглядеться.

«Кто—то сидит».

И правда, фигура человека сидела к нему спиной, на отдалении, бездвижно, словно это был камень или куст. Ему это показалось странным, кто может сидеть в такое время в саду? Самое ведь время завтракать. Ведомый любопытством, человек пошел вперед, прошелся между деревьев и кустов, а другой сидел все также, не шелохнувшись. Походка у раненого была резкая и быстрая, но в тоже время несколько небрежная, размашистая и устремленная, как у всех, простых людей, что много работают руками и мало говорят.

Он подошел к человеку вплотную, за его спину и остановился. Какое—то время он стоял и смотрел на сидящего, было видно, что это старик, с седыми, длинными волосами и такой же бородой. Он смотрел куда—то в землю и все также не шелохнулся. На лице перебинтованного отразилось недоумение, он был уверен, что шоркал пятками по земле так, что не услышать его было невозможно. Медленно, он завернул за старика и вышел прямо перед его носом. Старик все также глядел куда—то в землю, его глаза были слегка приоткрыты, а все его тело было недвижимо, словно камень.

Человек стоял и моргал глазами, глядя на старика, но тот, так и не двинулся.

«Помер что ли?» — подумал он.

Раненый слегка задернул свои штанины вверх и присел перед стариком на корточки. Лицо старика выражало безмятежность, он как будто спал с приоткрытыми глазами.

— Эй! — вскрикнул человек, но старик не отреагировал.

Какое—то время он сидел и смотрел на старика, тот не подавал признаков жизни. Раненый слегка нахмурился.

«Видать помер… Вышел подышать воздухом и помер…».

На него нахлынула странная задумчивость, так ему не характерная. Человек подумал, как это странно, выйти одним днем на прогулку по саду и умереть. Он потрогал свое перебинтованное плечо и слегка поморщился от боли.

Ему захотелось потрогать мертвеца за руку, узнать, как давно он мертв? Что если он был еще жив, когда тот только зашел в сад? Он потянул руку вперед, резко, все тело старика выпрямилось, его голова дернулась, а глаза уставились в человека. От неожиданности, раненый отпрянул назад и упал на задницу. Лицо его напряглось и выражало недоумение, глядя на старика. Тот был вполне себе жив, все теми же, безмятежными глазами, он смотрел на человека. Его глаза медленно моргали, а спокойный взгляд, казалось, не выражал ничего. Раненый сидел на земле и чего—то ждал. Через пару секунд он встал на ноги и отряхнулся, и снова глянул на старика, тот все также смотрел на него молча.

— Это самое… все нормально? — слегка растерянно спросил он.

Старик все также смотрел на него, его веки медленно и сонливо закрывались и открывались.

— У вас, говорю, все в порядке!? — он приложил ладонь ко рту, чтобы сказать еще громче.

Но старик все равно никак не реагировал, его лицо было таким же спокойным и умиротворенным, как шелест листьев и покачивание деревьев. Человек стоял и смотрел на него недоуменно.

«Глухой он, что ли?».

— Эй! — послышалось со стороны монастыря.

Он повернулся и увидел одного из медиков, среднего возраста мужчину.

— Чего вы там сидите!? — Давно уже время подчивать, мы вас уже обыскались!

Раненый повернулся обратно к старику. Тот снова смотрел куда—то в землю перед собой, не движимый, словно камень.

****

Он снова сидел в лечебнице, что его явно совершенно не радовало. Вокруг сновали монахи и лекари, кому-то помогали, кого-то уносили. Вокруг слышались молитвы, заверения медиков, бубнеж, тихие переговоры и шопотливые голоса, а где-то только стоны боли. Его правую руку поднял тот медик, что ранее его окрикивал, он наматывал новую порцию повязок. Раненый чувствовал себя беспомощным и его это раздражало, а еще, он никак не мог выбросить из головы того старика в саду.

Медик снял повязки с бока раненого и почувствовался запах гноения, даже сам лекарь не удержался чтобы не поморщиться. Человеку захотелось на что—то отвлечься, пока лекарь его заматывал.

— Этот старик… — начал он, — В саду, кто он такой?

Медик продолжал его заматывать, как резко, многозначительно глянул на раненого.

— Вы говорили с ним?

Раненый ехидно прыснул в сторону.

— Если бы, я для него, что твоя утка. Он глухой чтоль?

Медик продолжал заматывать и кажется, уже заканчивал. Он снова посмотрел на раненого.

— Нет, не глухой.

Медик призадумался. Раненый изумился.

— Как не глухой, я ему прямо в лицо кричал, а он хоть бы что!

Медик вышел из раздумий, он встал на ноги и присел рядом с раненым на лавку.

— Он и правда, странный человек…

— Кто он такой?

Человек ободрился разговором, лишь бы не слышать стонов и мольбы раненых. Медик снова призадумался.

— Когда—то давно, он был настоятелем этого монастыря, он же и основал лечебницу…

— Погодите, еще батька мой, пацаном, ходил сюда, это-ж сколько ему лет?

— Ему… уже больше пятисот…

— Как так? — его брови подпрыгнули.

— Он — энтропист. — медик слегка улыбнулся. — Его силы позволяют жить ему очень долго, поэтому он и стал медиком, чтобы использовать свои способности во благо.

Раненый почесал затылок и призадумался. Медик тоже прибывал в задумчивости, он оглянул залу лечебницы. Тут и там изувеченные люди, стонали и молили врачей их спасти, другие же, не надеялись уже ни на что.

— Однако… — продолжил медик. — С годами, он все глубже погружается в себя. Еще мои наставники все бегали за ним и просили помощи, просили поделиться мудростью. Но он никак на них не реагировал. Только однажды, лет тридцать назад, когда я был еще молод, я непрестанно атаковал его вопросами и пытался привлечь его внимание и одним днем, он сказал мне странную вещь…

Раненый внимательно смотрел на него, смиренно ожидая каждое слово. Медик странно, печально улыбнулся.

— Он сказал, что сегодня ему нужно навестить еще десять человек. Что ему нужно найти подарки для внуков, а еще успеть на свадьбу. А еще, что этот болван, не может ничего сам организовать… Я так и не понял, о ком он говорил.

Медик повернулся к раненому и посмотрел тому в глаза.

— Он упомянул обед у Веленштайна, а еще графа Лиморр, какие-то пироги и миссис Лиморр. Что хочет поиграть с детьми. Что урожай вишни еще не собран. Что он не успел еще потрогать цветы. И еще много и много всего он сказал…

Раненый во все глаза на него таращился, моргая иногда.

— Архиепископ Веленштайн… — проговорил он. — Это-ж было…

— Да, несколько веков назад, — продолжил медик. — Как и все остальное — чистой воды бред. Он всю жизнь жил при монастыре, не было у него ни семьи, никаких связей. Я подумал тогда, что старик совсем выжил из ума и видно осталось ему не долго. Я отстал от него, но с тех пор уже прошло больше тридцати лет. Он все еще помогает нам иногда, кого—то перебинтует, кому—то спину растерёт, но ничего при этом не говорит. Я все наблюдал за ним, смотрел и ждал, когда безумие проявится. Но он не был безумен, все его действия были четкие и верные, без ошибок.

На какое-то время повисла пауза, а потом медик продолжил.

— Все что он делал, это помогал нам и уходил в сад, пропадал иногда днями напролёт. И в какой-то момент я задумался, какого это, жить больше пятисот лет? Что если мысли его вышли уже на такой уровень, что реальность его подменилась? Годами я ходил за ним и задавался вопросом, что он видит своими глазами?

Медик примолк и задумался. Раненый его внимательно слушал. Перед ними понесли тело, к выходу из лечебницы. Тело висело на руках и не подавало признаков жизни. Его рука болталась взад—вперед, от качки.

— Уже мои ученики, — снова начал медик. — Чего только не пробовали сделать, чтобы вырвать его из фантазий в реальность. Однажды даже, один из них клялся перед стариком, что вспорет себе брюхо, если старик не заговорит с ним. И вспорол… Только старик на него и не посмотрел. В какой-то момент я начал за ним следить, наблюдать и записывать все его действия. Да только записывать было нечего, он просто садился и сидел бездвижно, словно сливался с садом, превращался с ним в одно целое. В конце концов, я понял, что между мной и ним, целая пропасть. Мне никогда не понять, что происходит у него в голове…

****

Раненый снова был на улице, но уже во дворе. Туда-сюда сновали монахи, лекари и работники. Молодые монахи обсуждали недавнюю битву и новый приток раненых, подёнщики отсчитывали время до обеда, а пару лекарей обмывали в чане окровавленные руки. По двору сновали гуси.

Запах гусиного помета ему не особо нравился, но все лучше, чем в лечебнице. Он задумчиво глядел на проплывающие облака. Они были разной формы, какие-то более кучные, другие более жидкие, но было в них что-то волшебное, непостижимое.

Он прошелся вперед и оперся на заборчик локтями. Перед ним раскинулось широкое поле. Зеленая трава качалось под ветром, где-то в далеке виднелись хаты и пшеничные поля. Он почесал за ухом и обернулся к саду. Из сада виднелись только деревья и кусты смородины. Он повернулся обратно и уставился в землю.

Если бы он был из тех, кто любит подумать мысли и помечтать, то он, наверняка бы крепко призадумался об странных хитросплетениях судеб и жизней, о том, как уровень осознанности и развитой фантазии, может полностью изменить твою реальность. О том, что вообще такое реальность?

Но он так думать не умел, он лишь размял затекшее плечо, немного поморщился от боли и кисло ухмыльнулся.

«Хорошо, что я не буду жить пять сотен лет…».