Лаэр ждала этого часа каждую ночь. Когда луна светила ярче всего, а морская вода казалась угольно-черной, на легких волнах появлялась одна и та же лодка. Взрослый рыбак, напевая себе под нос тихую ласковую песню, отплывал от деревни глубже в море, чтобы закинуть удочку. И только это судёнышко Лаэр никогда не трогала. Смотрела на каркасное дно из-под толщи воды, провожала холодным взглядом движение лодки и точно знала, где она остановится. Каждую ночь. Ровно в два часа.

Чуть махнув чешуйчатым хвостом, Лаэр тихо последовала за судном, не отрываясь от нежной песни, исполняемой грубым мужским голосом. И эта песня так трогала ее сердце, что хотелось слушать ее до утра.

— В иссиня-черном море… У той скалы крутой… — протяжно напевал рыбак, веслом останавливая движение лодки. — Жила семья вся в го́ре… Огромнейшей толпой…

Обогнув кусок торчащей из моря скалы, сирена вынырнула из воды и ухватилась изящными пальцами за камень. Стараясь спрятаться за горной породой, она стала аккуратно поглядывать на певучего рыбака. Каждую ночь тот исполнял одну и ту же песню. И Лаэр ждала его, чтобы услышать эту историю вновь. Историю жизни, о которой она забыла.

— Родили дочку в ночь… Седьмая уж была… — низким бархатным голосом продолжал свою песню рыбак, закидывая удочку. — А чем кормить ту дочь… Не знала вся семья…

Рыбак всегда обрывался, прислушиваясь. Заканчивал песню, сматывал удочку и со скудным уловом возвращался на берег. Сирена же провожала его настороженным взглядом, так и не произнеся ни звука. Он был единственным мужчиной в море, который ни разу не слышал ее голоса. А она была единственной сиреной, которая обитала в прилегающей к деревне водной части, а не среди своих сестер на глубине бескрайнего моря.

 

— Ну что, как?

Едва встало солнце, как несколько мужиков и баб собрались вокруг хижины местного колдуна. Тот всегда возвращался домой глубокой ночью, тихо уходил к себе, и лишь было видно, как через окно тусклая свеча подрагивает внутри дома. Огонек гас к утру, ближе к рассвету, и тайно наблюдавшие за колдуном жители давали ему время на сон, но стоило солнцу полностью расправить свои лучи, как местные с надеждой бежали к своему единственному шансу на спасение.

Эйнар удрученно покачал головой.

— Пока что нет, — произнес он, и среди слушателей прокатилась волна разочарования.

— Сколько ж нам терпеть еще? К нам ни суды не доходят, ни рыбы мы наловить не можем.

— Наберитесь терпения. Я говорил, что это не быстро.

— А что, если она так и не успокоится, а? Может, охотник на нечисть нам поможет?

— Он помог. Он объяснил, что я должен сделать, — отозвался колдун уже слегка раздраженно. Объяснять одно и то же ему надоедало. Жители его не слушали и оттого лишь усложняли всем жизнь. Особо смелые и вовсе погибали. — Ваше дело — слушать меня.

— Терпение кончается, Эйнар… — хмуро заметил исхудавший лекарь, потирая свою жесткую бороду.

— И что вы сделаете? Пойдете на нечисть с вилами? Бывали уже такие смельчаки, и где они? Утащила всех сирена на дно, кормят рыб теперь. Все, уходите. Не лезьте не в свое дело, доверьтесь мне.

Испуганные и недовольные жители деревушки хоть и верили, но страх заставлял их напирать на колдуна снова и снова. Их хватало ровно на день — до следующего рассвета. А Эйнар никак не мог ускорить решение их проблемы. Ведь проблема эта заключалась в них всех. В том, что натворили все эти люди. И он в том числе.

Стоило ночной тьме вновь поглотить деревушку, как Эйнар вытолкнул лодку на водную гладь и принялся грести дальше от дома. Ближе к острым скалам, где то и дело мелькал чешуйчатый хвост, переливающийся под светом луны глубокими перламутровыми оттенками синего. Колдун иногда замечал, как поблескивает этот влажный хвост, видел угольно-черные мокрые волосы, скрывавшие осторожный взгляд. Она не подбиралась слишком близко, но в то же время не уплывала, не пыталась утопить его. Тихо слушала, ждала продолжения. И эта песня сохраняла Эйнару жизнь.

— Решил отец тогда… Свозить дочурку в море… — вновь затянул он песню, остановив лодку чуть поодаль от скал, чтобы его не отнесло к ним волнами. — Ведь доля такова… Нет места ей под кровлей…

Тихий, едва слышимый всплеск. Эйнар замер, скосил глаза в сторону скал. И тяжело выдохнул, когда увидел, как тонкий женский силуэт, подсвечиваемый крупной луной, забрался на камень. Мокрые черные волосы спадали на плечи, прикрывали аккуратную грудь, повторяли изгиб тонкой талии. И кончались на бедрах, на которых кожа плавно переходила в чешую. Длинный хвост обвил скользкий камень, о который тихонько разбивались мелкие волны. Эйнар ощутил, как перехватило горло. Он никогда не встречал женщины красивее, чем это неземное существо, глядящее на него бездонными черными глазами. Он не должен был этого видеть, но кажется, что все-таки увидел, как капля сорвалась с длинных темных ресниц на гладкую почти что белую девичью щеку. Сирена смотрела на него, не моргая. Лишь хвост плавно покачивался под водой, поддерживая равновесие на валуне. Едва сглотнув тяжелый ком в горле, Эйнар продолжил песню.

— Глядел отец как дочка… Уходит с камнем вниз…

Хвост сирены дернулся, шлепнул широким концом по водной поверхности, побеспокоив воду. Колдун едва заставил себя отвести взгляд от этого зрелища. Он знал, что поверить в красоту сирены приравнивалось к смерти, но противостоять мужской природе оказалось крайне сложно.

— Дошел до той он точки… Как груз вины повис…

Теперь Эйнар был готов поклясться в том, что увидел новые мокрые дорожки на лице сирены. Она… плакала? Могут ли сирены вообще плакать? Чувствовать? Колдун так опешил, что голос дрогнул, сорвав последнюю ноту. И Лаэр, решив, что сегодня на этом песня окончена, грациозно соскользнула с камня в море, лишь махнув напоследок переливающимся хвостом.

 

***

 

Эйнар хорошо помнил тот день. Когда к нему в избу среди ночи ввалился отец Лаэр. Заплаканный, мокрый, на грани истерики и паники. Вытирал лохматую бороду от холодной воды, в которую плюхнулся, пока выбирался из лодки. Из лодки, на которой уплывал в море с дочерью, а вернулся один.

— Дай мне что-нибудь… Хочу забыть, — взмолился бородатый тощий мужчина, рухнув в ноги колдуна.

Еще совсем юный и сонный из-за позднего гостя Эйнар не сразу понял, о чем молит его житель деревни.

— Ты что, уже…

— Молчи! Молчи, молю тебя, не говори ничего! Не смогу я с этим жить!..

Эйнар отвел взгляд от вновь разрыдавшегося мужика. Значит, все-таки сделал. Совсем недавно этот человек ходил к старейшине за помощью голодающей семье, но в бедной деревне не было лишней еды для еще одного рта. Девочка росла, ее нужно было на что-то содержать, но из-за этого начали голодать и остальные дети в семье. Более старшие, более сильные. Те, кто успел пожить чуть подольше, чем мучительные пять лет в голоде и нищете. Помочь семье никто не мог. Старейшина посоветовал ему обратиться к колдуну, чтобы тот нашел способ избавить семью от губящего детей голода. Вдруг есть какие травы или заговоры.

«Девочка стала в вашей семье лишней», — бросил в тот момент раздраженный Эйнар, который не спал третьи сутки из-за жары и засухи, с которой разбираться приходилось ему. Духи не хотели его слушать, не посылали дожди. Все шло наперекосяк, а еще этот мужик, который нарожал детей и носился теперь в поисках того, кто решит его проблему. И хотя Эйнар поделился с главой семейства травами против тошноты, факт голода никуда не делся. Он мог приглушить симптомы, но не причину.

Именно слова колдуна подтолкнули мужчину к тому, что тот в итоге сделал. Оборвали в нем какую-то нить отчаяния. И вот он валялся в его ногах и снова умолял о помощи. А помочь ему было нечем. Лечить душевные травмы Эйнар не умел. Так что ушел отец утопленной девочки лишь с огромным грузом на душе. А уже следующим утром его откушенную голову выкинуло к берегу. Тогда Эйнар и понял, что они натворили. Что сирена будет мстить деревне, пока не изведет всех жителей. Всех, кто не помог ей, когда видел, как отец ночью тащит дочку к рыбацкой лодке. Всех, кто позволил взять такой тяжкий грех на душу. И тех, кто подтолкнул ее отца к этому…

 

***

 

С тех пор Эйнар плохо спал. Деревня лишилась множества мужчин, которые пытались выплыть в море и избавиться от сирены, стерегущей их деревню. Та не оставляла им ни единого шанса на жизнь. Обида и злость на местных жителей привязали дух сирены к прибережным водам, мешая жителям выплывать за рыбой или товаром.

Сам Эйнар избавляться от нечисти не умел. Он лишь приносил жертвы богам, чтобы наладить погоду, помогал лекарю, мог поставить какой-то заговор. Но с чудищами он никогда не сражался.

Зато он был знаком с одним старым охотником на нечисть. Большой удачей было встретиться с ним, поскольку тот никогда не появлялся в одном и том же месте надолго. И где тот жил — тоже никто не знал. Эйнар мог лишь надеяться на то, что слухи про сирену дойдут до его ушей. И они дошли.

Еще не совсем старый, но уже здорово изувеченный охотник на нечисть прибыл в их деревушку и отправился прямиком к колдуну, с которым им довелось познакомиться когда-то давно. Люди, владеющие магией, либо умеющие от нее защищаться, старались держаться вместе.

Тогда-то Эйнар и выложил ему все. О неосторожно брошенной фразе, из-за которой отец семейства утопил собственную дочь, о том, как ее дух обозлился и принял образ мстительной сирены. Как она тащит мужиков на дно, топит лодки. Как от отца оставила лишь катящуюся по песку голову.

— Она зла, — подметил охотник едва слышным хриплым голосом. Рваные шрамы на шее давали понять о том, что в какой-то схватке ему пришлось несладко — повредились связки, и теперь охотник мог лишь шептать да хрипеть. — Просто так она к себе не подпустит. Утопленная девочка обратилась сиреной… Кровожадной. Ею управляют эмоции, суть которых она не понимает. Ей просто надо убивать. И именно здесь, потому что в этом месте ее и лишили жизни.

— И что с ней делать? Как-то можно от нее избавиться?

Охотник почесал легкую щетинку и присел на деревянную скамью в доме.

— Дай подумать… — прохрипел он, оттянув затем воротник жесткой ткани у горла, будто тот мешал ему как следует вдохнуть. — На сушу ты ее не вытащишь. Она сильна. Да и не даст к себе подойти — сам знаешь. Затянет свою песню и поминай как звали. Но нужно до нее дотянуться. Серебром. Есть что?

— Найду.

— Что ж… говоришь, отец ее утопил? Личная трагедия… Это не просто дух. Это существо, рожденное из предательства. — Охотник хрипло прочистил горло, но голос не стал чище. — Подобраться к ней будет сложно.

— Сложно, но не невозможно, — зацепился тут же Эйнар. — Что мы можем сделать?

— Ты, а не «мы», — поправил его охотник. — Винишь себя небось за то, что из-за твоих слов рядом с домом чудище завелось?

Эйнар потупил взор, ковырнул торчащую дощечку на скамье.

— Я хочу помочь жителям. Мы ни рыбачить, ни судна с товаром принять не можем. Люди голодают, леса мало, урожай плохой.

Охотник понимающе покивал, прокашлявшись.

— Тогда тебе нужно подобраться к ней. Знаешь, когда ее утопили?

— Ночью. После двух примчался ее отец. Сразу как…

— Отлично. Подумай о ней, напиши о ней песню. С этой песней выйди в море ровно в час ее смерти. И выходи до тех пор, пока она сама к тебе не приблизится.

— Чего написать?

— Пес-ню, — повторил охотник по слогам. — Сирены не помнят свои прошлые жизни, но эта рождена из мести. Она живет эмоциями, которых не понимает. Но если ты заговоришь на ее языке — на языке песен — она заинтересуется. А когда услышит историю своей трагедии, доверится тебе. Тогда-то у тебя и будет возможность ее убить.

Шумно вздохнув, охотник поднялся со скамьи и вытащил из-за пояса красивый серебряный кинжал с выплавленной из стали ветвью лозы вокруг рукоятки.

— Держи. Чистое серебро. От сердца отрываю. А то испорченный металл может тебе не помочь. Я как-нибудь еще проведаю вас, тогда и вернешь.

Сглотнув, Эйнар вытер ладони о льняные штаны. Волнение вдруг вскружило ему голову, но он жадно вслушивался в слова охотника, приняв от него кинжал с таким трепетом, словно тот протянул ему ключ к свободе. Возможно, так оно и было.

— А… ты не можешь? — спросил колдун осторожно. — Я не по монстрам, сам знаешь. Да и песен писать не умею…

— А я не певец, — хрипя, подметил охотник и даже чуть посмеялся. Звук раздался такой, словно кто-то пилил упрямое дерево в лесу. — Прости, но в силу своего состояния спеть ей я не смогу. А двоих она не подпустит. Придется тебе самому, кроме тебя никто не вложит столько эмоций в это дело. И ты перестанешь винить себя в случившемся. Просто напиши, что считаешь нужным. Пускай криво-косо, но правду.

— Она меня не утащит?

— Если не спугнешь ее и будешь действовать четко по плану, то не успеет. Главное, помни, какова твоя цель. Но ты уверен, что готов рисковать жизнью ради того, чтобы…

— Это я породил это чудовище. Я сказал ее отцу те слова… мне и разбираться.

— Знаешь, редко удается победить одно зло другим. Эмоции могут тебе помешать.

— Не помешают. Я справлюсь. Я все исправлю.

Эйнар решительно сжал рукоятку кинжала. Охотник прав, но и он не отступит. Это его ноша. И он должен исправить то, что случилось по его вине.

Тогда-то колдун и стал выплывать ночью на лодке в одно и то же время. Первая ночь оказалась самой страшной. Он стал петь еще от берега и боялся, что этот метод не подействует и сирена утащит его, как других его соседей. Но затем заметил черные магнетические глаза под водой, которые глядели настороженно, заинтересованно. Вскоре показался хвост. Волосы, плечи… И вот Лаэр впервые вылезла на валун, показавшись колдуну во всей своей красе. Это не была маленькая девочка. Дух ее стал взрослой женщиной. Красивой настолько, что не хотелось даже моргать — лишь бы не упустить из виду ее облик ни на секунду. И лишь когда эти манящие изгибы спрятались под водной гладью, так и не тронув его, Эйнару стало по-настоящему страшно. Он видел ее красоту, подаренную жестоким решением отца, видел слезы на ее щеках. И то, как внимательно слушала его сирена. Так ли они бестолковы, как принято считать? Или просто не могут выразить свои чувства привычными для людей словами?

Тогда-то Эйнар понял, что крупно встрял. Серебряный кинжал вместе с тем уже не грел пояс. Он обжигал холодной сталью и чувством нового предательства. Ему придется предать доверие Лаэр так же, как это сделал ее отец. И убить ее во второй раз.

Следующей ночью Эйнар выталкивал лодку с тяжелым сердцем. Он знал, что подобрался так близко, как никогда. Весь день не мог уснуть — видел перед собой глубокие черные глаза Лаэр. Лаэр… Одно ее имя вызывало у Эйнара щемящее чувство в груди. Словно кто-то вцепился острыми когтями в самое сердце, не позволяя ему сделать полноценный удар.

Забравшись в лодку, колдун поплыл дальше, глубже. К той самой точке, на которой, как он знал, его уже ждали. И вновь затянул песню. Которая, наконец, подходила к концу.

— Вернулся сам, без дочки… Не мог сомкнуть он глаз…

Тихий всплеск — и те самые бездонные притягательные глаза появились перед самой лодкой. Колдуна и сирену разделял лишь небольшой слой воды — недостаточный для того, чтобы исказить неземную красоту, от которой Эйнар никак не мог оторваться. Он уперся руками в край лодки, наклонился, едва дыша и боясь спугнуть это сказочное создание, которое смотрело на него так внимательно, наивно, словно невинное дитя…

— А в недрах моря ночью… Сирена родилась.

Последние слова сорвались с его губ тяжелым вздохом. Вода чуть зарябила, и на поверхности появилось блестящее от влаги мраморное лицо Лаэр. Мокрые волосы прилипали к ее скулам, обрамляли хрупкое лицо. Тонкие пальцы с длинными ногтями легли на край лодки. Эйнар отпрянул и упал на копчик в тот же миг, как Лаэр подтянулась выше, устроив локти на бортике лодки и положив на них грудь. Ее длинный хвост выпрямился, оставаясь под водой, и лодку качнуло от поднявшейся волны. Сомнений не возникало — Лаэр была сильна. Сильна и притягательна.

Вот так, валяясь в лодке, откинув руки за спину, чтобы совсем не упасть пластом, Эйнар и встретился лицом к лицу с Лаэр. Та безмятежно глядела на него, молчала, а с ее густых волос и острых ногтей на днище лодки капала вода. В нос Эйнару ударил запах соли и свежих водорослей — но он не был неприятным или отталкивающим. Так пахло море, в которое хочется забежать нагишом и купаться, купаться там до посиневших от холода губ. Так пахла сама природа, дарующая солнце и легкость. Так пахла Лаэр.

— Ты можешь говорить?.. — шепотом спросил Эйнар, но ответом ему послужило молчание. Лаэр просто пялилась на колдуна, который медленно, не отводя от сирены взгляда, принялся подниматься.

И вместе с тем, как ему удалось перебраться на колени, чтобы аккуратно приблизиться к лицу Лаэр, раздался глухой удар. Кинжал, едва державшийся за поясом колдуна, выскользнул и упал на деревянное днище. Сирена едва повернула голову, обратив свой взор на оружие, и в тот же миг дернулась назад. Конечно, она знала, как выглядит опасность. Далеко не один раз мужики уже пытались выловить ее и атаковать. Все они теперь покоились на морском дне.

— Нет, стой, не бойся! — тут же вскрикнул Эйнар и поднял руки ладонями к сирене, показывая, что безоружен. — Я тебя не обижу! Клянусь, я…

Но замолчал, как только Лаэр вновь повернулась к нему. Она все понимала. Эйнар был готов поклясться в том, что сирена понимала человеческую речь. Ее глаза стали отражать жгучую обиду, а где-то на самых задворках плескалась и ненависть. Она доверилась мужчине, позволила ему подойти ближе. И поняла, что тот выманивал ее все это время. Что он такой же, как все они. Лжец.

Колдун начал осознавать, во что вляпался. Что надо срочно зажать уши, напасть, бежать… Но не сделал ничего из этого. Он надеялся, что сможет убедить Лаэр в своей искренности. В том, что у него просто не поднялась бы рука на ту, кого он однажды уже убил. Что он сможет решить все мирно, убедить ее никого больше не убивать. Просто быть… с ним.

— Пожалуйста… — прошептал Эйнар, боясь лишний раз даже вдохнуть, чтобы… чтобы что? Не спугнуть сирену? Чтобы не остаться без головы? Чего опасался он больше в этот момент?..

В голове поплыло. Мысли едва связывались воедино. Все вдруг перестало иметь хоть какое-то значение. Эйнар не сразу понял, что его ушей касается ласковый женский голос. Столь тихая песня, что расслышать ее получилось бы лишь на близком расстоянии. И тогда колдун заметил, как нежно приоткрылись пухлые синеватые губы сирены. И как давно они?.. А, впрочем, не важно. Руки колдуна медленно опустились, сам он не мог оторвать взгляда от рта Лаэр, из которого протяжно разносилась песня на совершенно незнакомом ему языке. Казалось, что звуки ее голоса проникали под кожу, вызывая волну мурашек, доставали до самой души, поднимая наружу все самые потаённые чувства. Как она была красива, как юна и притягательна…

Так и оставшись на коленях, Эйнар медленно пополз ближе к цепляющейся за борт сирене. А она все пела, тянула неподвластные людским голосам ноты, и не моргала. Эйнар не заметил, как на угольно-черных ресницах сирены блеснули злые слезы. Он бы ничего сейчас не смог заметить. Лишь полз и полз, пока до Лаэр не осталось всего несколько сантиметров.

— Хочу быть с тобой… — едва ворочая языком, пробормотал Эйнар и потянул шероховатую ладонь к мертвенно-бледному лицу сирены.

Песня не прервалась. Но звук ее стал громче. Изящная женская рука отпустила борт лодки и потянулась навстречу мужчине. Его щеки коснулись острые когти, а затем и влажная холодная ладонь. Лаэр обвела пальцами контур лица мужчины, неспешно погладила его скулы и позволила ему коснуться себя. Эйнару показалось, что пальцы мгновенно замерзли — настолько ледяной была кожа сирены. Но сердце застучало лишь быстрее, разгоняя кровь по всему организму. Он действительно коснулся ее. Она позволила. Такая красивая… Такая…

Мысли вновь сбились, когда песня из тихого исполнения ласковой и романтичной мелодии стала более напористой, яркой. Однако Эйнар больше не боялся. Его не пугали ни блеснувшие под лунным светом острые клычки, ни сжавшаяся на задней части его шеи ладонь. Пускай поет, пускай теперь она расскажет ему историю. А он будет слушать ее хоть до конца своей жизни. Отдаст все ради того, чтобы эта песня не кончалась. Чтобы ощущать на себе эти холодные руки и хотя бы раз узнать, каковы на вкус ее губы…

Больше он не смотрел ей в глаза. Влечение застилало его разум так, что весь мир сузился до губ сирены. Таких очаровательных, что Эйнар был готов идти за ними хоть на морское дно. Не отпуская шеи колдуна, Лаэр стала медленно отодвигаться от лодки, ближе обратно к воде. А тот, завороженный, тянулся за ней.

— Прошу… — лишь вырвался у него хриплый шепот, когда лодка качнулась из-за того, что он всем весом навалился на борт, продолжая тянуться за своей возлюбленной.

Второй рукой Лаэр властно взялась за его плечо. Продолжая затягивать песню, сирена тащила колдуна из лодки, не встречая сопротивления с его стороны. До тех пор, пока не раздался всплеск. Эйнар вывалился из лодки, не успев даже набрать побольше последнего воздуха в легкие. А Лаэр тянула его все дальше, погрузила на полметра под лодку, тень от которой падала на их уходящие книзу тела. И лишь тогда она обвила его туловище хвостом, а ее ледяные губы мягко и напористо накрыли губы Эйнара. Остатки воздуха выходили из его легких мелкими пузырями через нос, но он даже не пытался всплыть обратно. Наконец-то ощутил губы, которых так страстно желал. Они оказались на удивление мягкими, податливыми. Согревали не тело, но сердце, которому осталось биться совсем недолго. И Эйнар был готов отдать все, лишь бы быть с ней. А Лаэр не отказалась от этого подарка. Тень от лодки на их сомкнувшихся губах сменилась преломлением света от звездного неба. Длинные женские волосы плавно изгибались, повторяя волнообразные медленные движения тела хозяйки, которая медленно, но верно отстраняла их все дальше от поверхности воды.

Не размыкая поцелуя, Лаэр расправила свой длинный хвост. Ударила им по поверхности воды, оставляя за собой соленый шумный всплеск, и потащила Эйнара глубже. Туда, где его уже ждали такие же лжецы.

 

Лодку прибило к берегу лишь к утру. Мальчишка, вышедший пасти скот, заметил, что та как-то странно качается на волнах. Не поборов любопытства, побежал к лодке, в которой не оказалось ни единой живой души. Лишь сверкающий на солнце серебряный кинжал. Подняв его, мальчик повертел оружие в руках, даже не подозревая о том, что этой ночью оно убило совсем не того, кому предназначалось.

— Пап, смотри, что тут! — пропищал мальчик и побежал к дому, размахивая кинжалом.

Это и увидел вернувшийся к деревне охотник на нечисть. Пустую лодку и подаренный знакомому кинжал, который тот не оставил бы просто так болтаться в лодке.

— Не смог, — прохрипел охотник, повернувшись к спокойному утреннему морю. Никто бы и не мог подумать, как много утопленных тел покоилось теперь на самом его дне. И сколько прибавится еще. — Что ж… Все же кровь не смывается кровью. Но надеюсь, что ты простил себя.

С этими словами охотник двинулся в сторону хижины, в которой скрылся мальчишка с его оружием. Оно еще точно ему пригодится в этом непростом мире.