Сидоров всегда считал себя человеком рациональным.

Это убеждение крепло в нем тем сильнее, чем дальше в прошлое уходила его молодость – возраст, в котором позволительно верить в необъяснимое. Ему было сорок семь лет, он работал экономистом в районной администрации, носил серые рубашки с коротким рукавом, по субботам играл в шахматы с пенсионером Макарычем из пятьдесят второй квартиры и совершенно точно знал, что никаких потусторонних сил не существует.

Было в его жизни только одно обстоятельство, которое это стройное мировоззрение слегка шатало.

Кот.

Кота звали Борька. Сидоров подобрал его двенадцать лет назад в подъезде – крошечного, дрожащего, с закисшими глазами и непропорционально большими ушами. Ветеринар сказал, что выживет, если повезет. И повезло. Борька выжил и вырос в крупного, солидного кота серо-дымчатого окраса, с мордой бывалого бандита и абсолютно неподобающим такой внешности характером – он был ленив, нетороплив и страдал хронической любовью к сидоровским тапкам, которые методично драл в клочья каждые полгода.

Но была у Борьки одна странность.

Каждый вечер, ровно в тот час, когда за окном гасла последняя полоска заката и город погружался в электрический сумрак фонарей, кот поднимался со своего места на продавленном диване, неторопливо пересекал комнату и усаживался в прихожей.

Не спал. Не умывался. Не требовал еды.

Он сидел напротив угла, где просто-напросто сходились две стены, и смотрел.

Не моргая.

Минуту. Пять. Иногда – полчаса, а то и больше. Потом мог почесаться, сменить позу отползти подальше или, наоборот, сесть поближе к углу. И снова смотрел.

В первые годы их совместной в котом жизни Сидоров пытался понять, что там происходит. Подходил, заглядывал в угол, трогал обои, водил рукой туда-сюда – вдруг там сквозняк из какой-нибудь незаметной щели, – даже прикладывал ухо к стене.

Ничего. Угол. Просто угол. Обычная прихожая в хрущевке, отделанная дешевыми обоями.

– Борька, – говорил Сидоров. – Ты чего?

Кот не оборачивался. Иногда, если Сидоров стоял слишком долго, Борька коротко дергал хвостом – жест, который следовало понимать как «отойди, мешаешь».

 

С годами Сидоров привык. У каждого кота есть странности, рассуждал он. Соседский рыжий, например, пил воду только из унитаза. Двоюродный брат жаловался, что его Барсик в жаркую погоду часто залезал в раковину на кухне – возможно, там ему было прохладнее. А уборщица тетя Галя с его работы рассказывала, что ее сиамка каждую ночь выла на холодильник, пока не выяснилось, что под ним умерла мышь. Вот и Борька смотрит в угол. Кошки отлично чувствуют запахи, воспринимают ультразвук, темнота им не помеха, так что, может, в этом и дело. Мыши там, или трубы гудят, или проводка искрит.

Рациональное объяснение Сидоров находил всему и всегда.

Поэтому когда в обычный вторник, заурядный до полной невыразительности, Сидоров, разогревавший себе ужин из вчерашних макарон с сосиской, услышал незнакомый голос, то не испугался.

Сначала он подумал, что это телевизор. Хотя телевизор был выключен.

Потом – что соседи за стеной громко разговаривают. Но нет, не соседи. Кто-то говорил из прихожей и обращался к нему.

Этот «кто-то» сказал:

– Сидоров. Иди сюда.

Голос был низким, сипловатым, с легкой хрипотцой, как будто у человека першило в горле. И было в нем что-то настолько знакомое, что Сидоров замер с вилкой на полпути ко рту.

Он положил вилку. Проверил, не забыл ли выключить плиту. Вытер руки о штаны и вышел в коридор.

В прихожей горел только тусклый ночник – Сидоров всегда оставлял его для Борьки, хотя знал, что тот превосходно видит в темноте. В этом неверном свете кот сидел на своем обычном месте, перед углом, но смотрел на Сидорова.

– Ты… – начал Сидоров и запнулся.

Он ждал, что сейчас услышит шум воды в трубах, или скрип половицы у соседей, или еще какой-нибудь бытовой звук, который объяснит слуховую галлюцинацию. Но в квартире было тихо.

– Ты слышал, что я сказал, – произнес голос. На этот раз Сидоров не мог ошибиться – звук исходил от кота. Губы Борьки не двигались, но голос шел из него, как будто кот был динамиком.

Сидоров медленно сел на пол. Прямо на холодный, давно истершийся линолеум прихожей. Это было хорошей идеей, потому что он вдруг понял, что не только не верит собственным ушам, но и боится, что ноги его подведут.

– Я схожу с ума, – сказал Сидоров.

– Возможно, – согласился кот. – Но это не отменяет того факта, что ты меня слышишь.

– Коты не говорят.

– Обычно – нет. Но я не обычный кот. И обстоятельства сейчас не обычные.

Сидоров сидел, прислонившись спиной к стене, и смотрел на Борьку. Кот смотрел на него. Секунд тридцать они молчали.

– У тебя голос как у завхоза, – наконец сказал Сидоров. – Из одного института, с которым мы сотрудничаем. Завхоз Ефимыч.

– Я не знаю, кто такой Ефимыч, – сказал Борька. – Я твой кот. И я говорю так, потому что ты ожидаешь, что голос у меня будет таким. Грубым. Усталым.

– Почему усталым?

– Потому что я устал, Сидоров. Очень.

В голосе кота вдруг проступило что-то, заставившее Сидорова насторожиться сильнее, чем сам факт того, что с ним говорило животное. За эти двенадцать лет он привык, что Борька – это константа. Вечный, неизменный, вечно недовольный его кулинарными способностями и вечно голодный Борька. Но сейчас, в свете ночника, Сидоров вдруг увидел то, на что раньше предпочитал не обращать внимания.

Борька постарел.

Шерсть на морде стала совсем седой. Глаза, раньше блестящие и наглые, потускнели. И да, он ведь больше не запрыгивал на холодильник одним движением – сначала поднимался на табуретку, затем на шкафчик, только потом на холодильник, и каждое движение давалось ему с заметным усилием.

– Борька, – сказал Сидоров. – Ты чего? Ты болен? Отвезти тебя к ветеринару?

– Ветеринар не поможет, – ответил кот. – Ветеринар выводит блох и лечит зубы. А у меня, Сидоров, другая проблема.

Он помолчал, и Сидорову показалось, что кот собирается с силами – так поступает человек, которому предстоит сказать что-то важное и трудное.

– Сидоров, – сказал кот. – Ты когда-нибудь задумывался, почему я каждый вечер сижу в этом углу?

– Там мыши, – неуверенно сказал Сидоров.

– Нет там мышей.

– Сквозняк?

– Нет.

– Проводка искрит?

– Сидоров, – кот вздохнул – совершенно человеческим движением поднялись и опустились лопатки. – Там Граница.

 

– Какая граница?

– Граница, Сидоров. С большой буквы. Между вашим миром и... – кот замялся, подбирая слово, – ...Той Стороной.

Сидоров открыл рот, закрыл, открыл снова.

– Ты хочешь сказать, что в углу моей прихожей портал в параллельную реальность?

– Не портал, – поправил кот. – Граница. Есть разница. Портал – это дверь, которую можно открыть и закрыть. Граница – место, где миры соприкасаются. Где твари, что живут на Той Стороне, могут попытаться прорваться.

– Какие твари?

Кот посмотрел на него долгим взглядом. В глазах его, тусклых от старости, Сидорову вдруг почудилась бездна – какая-то древняя, нечеловеческая глубина.

– Я не знаю, как объяснить, – сказал кот. – Ни у нас, ни у вас для них нет имен. И хорошо, что нет, потому что имена дают силу. Я могу описать. Они – то, что было до этого мира. То, что не смогло стать. Они – отрицание формы, отрицание смысла, отрицание всего, что вы называете реальностью. Они не просто хотят уничтожить мир, Сидоров. Они хотят его переписать. Сделать таким, каким он мог бы быть, если бы никогда не стал собой.

Сидоров потер лицо ладонями.

– Я сплю, – сказал он. – Это сон. Я переел на ночь.

– Ты несколько раз подцепил вилкой макароны и съел сосиску, которую купил вчера по акции.

– Откуда ты знаешь?

– Я вижу все, что происходит в квартире. Я – Смотритель. Это моя зона ответственности.

– Смотритель, – повторил Сидоров. – Ты – Смотритель.

– Смотритель Границы, – уточнил кот. – Мы – Смотрители. Мы присматриваем за границей между Этой Стороной и Той. Нас немного. Раньше было больше. Кошки, коты... Но не все коты и кошки – Смотрители, только некоторые. Остальные просто животные.

– А собаки? Хомячки? Попугайчики, наконец?

– Собаки редко видят Границу, – в голосе кота проскользнуло что-то, очень похожее на презрение. – Собаки видят то, что им покажут. Они хорошие... хмм… исполнители. Но Смотрители из них так себе. Некоторые из них могли бы, но им ответственности не хватает. За овцами могут приглядывать. Но не за Границей между мирами. А про хомяков с попугайчиками ты классно пошутил. У них же мозгов, считай, нет – так, чистая формальность

Сидоров сидел на полу, слушал своего кота и чувствовал, как мир под ним потихоньку начинает раскачиваться. Словно палуба корабля, который вышел из спокойной гавани в открытое море.

– Допустим, – медленно сказал он. – Допустим, я в это верю. Что будет, если они прорвутся?

– Если они прорвутся здесь? – кот повел ухом, прислушиваясь к чему-то, чего Сидоров не слышал. – Сначала изменится эта квартира. Угол изменится. Стены начнут течь туда-сюда. Обои станут тем, чем они были раньше – деревом, которого уже нет, краской, которой никогда не было. Потом это пойдет дальше. Дом. Улица. Город. Ваша реальность начнет переписываться задом наперед. И никто этого не заметит, Сидоров. Потому что люди будут помнить только новую версию. Они не увидят, что мир изменился. Они будут думать, что так было всегда.

– А я?

– У тебя есть задатки Смотрителя, это я тебе как Смотритель говорю. Ты бы помнил. Какое-то время.

– И что бы я увидел?

Кот посмотрел на него. Взгляд его был тяжелым, как звон колокола на похоронах.

– Ты бы увидел, как твоя жизнь становится жизнью кого-то другого. Как воспоминания тают. Как лицо матери, которое ты помнишь, превращается в другое лицо. Как исчезают запахи. Как мир теряет цвет. А потом – и форму. А потом – и тебя.

Сидоров молчал долго. Так долго, что ночник начал моргать, и в квартире стало совсем темно, а потом свет снова загорелся.

– И что делать? – спросил он.

Кот вздохнул. В этом вздохе было столько усталости, что Сидорову стало страшно по-настоящему – не от рассказов о Той Стороне, а от приближения чего-то более близкого и понятного.

– Ты должен стать котом, Сидоров.

Сидоров подумал, что ослышался.

– В смысле?

– Ну, не в прямом, не бойся. В переносном. Смотрителем, таким же, как мы, коты. Даже среди собак порой встречаются те, у кого есть талант. И у тебя – я уже говорил – есть нужные задатки. Ты должен заменить меня. Каждый Смотритель обязан обучить нового. Но ты же меня из квартиры не выпускаешь. Как мне встретиться с другими котами? К тому же они, как я слышал, – Борька поморщился, – в основном глупые. Ленивые. Их интересует только еда и сон. Ну, и иногда, чтобы почесали за ухом. Не знаю, где бы мне взять еще одного такого как я.

И неудивительно, подумал Сидоров. Нет других таких, как ты, Борька. Ты уникален. Ты единственный на свете мой кот. Он еще хотел сказать что-то смешное, но промолчал, потому что кот смотрел на него с выражением, которое не оставляло места для шуток.

– Я никого не обучил, – продолжал кот. – Времени осталось мало. Буду учить тебя.

– Меня? – голос Сидорова против воли дрогнул. – Но я же... я человек. Я не кот.

– Это не принципиально, – сказал Борька. – Смотрителем может быть любое существо с волей и вниманием. Кошки просто лучше подходят. У нас природа уже настроена на это. Мы умеем сидеть и смотреть. Мы умеем ждать. Многие из нас сразу рождаются Смотрителями, нам даже учиться не надо. Наверно, и я такой, потому что меня никто никогда не учил – я просто знал, что нужно делать. Что я должен делать. Людям сложнее. У вас постоянно что-то происходит. Телевизоры, телефоны, мысли, переживания. Вы все время куда-то бежите. Но ты – ты можешь. Ты один. У тебя нет семьи. Ты мало с кем общаешься. Ты ведешь... – кот запнулся, подбирая слово, – ...созерцательный образ жизни.

– Спасибо за комплимент, – мрачно сказал Сидоров. Почему-то он немного обиделся.

– Это не комплимент. Это констатация факта. Ты подходишь. Других кандидатов у меня нет.

Сидоров поднялся с пола. Ноги затекли, в коленях хрустнуло. Он прошел на кухню, налил себе воды из-под крана, выпил. Вернулся в прихожую.

– И что я должен делать? – спросил он.

– Для начала – учиться видеть Границу, – сказал кот. – В твоей квартире она проходит по углу прихожей. Вечером Та Сторона становится сильнее. Поэтому мы сядем и будем смотреть.

– Смотреть на угол?

– Смотреть на Границу.

– Я не вижу никакой границы.

– Потому что ты не умеешь смотреть. Ты смотришь на угол и видишь угол. Старые обои в цветочек. Ты видишь поверхность и даже не можешь разглядеть то, что под ней – два листа гипсокартона, слой штукатурки. А нужно видеть глубже.

Сидоров вздохнул. Ему было сорок семь лет, у него были работа, пара кредитов, хронический гастрит и кот, который вдруг заговорил и требует, чтобы он учился видеть глубже.

– Ладно, – сказал он. – Ладно. Давай.

Кот подвинулся, освобождая место на полу. Сидоров сел рядом. Пол был холодным, и через десять минут затекло все, что только могло затечь.

Он сидел и смотрел на угол.

Угол как угол. Обои когда-то были розовыми с белыми цветочками, теперь выцвели до грязно-бежевого. Стык панелей проходил точно посередине, и за десятилетия штукатурка чуть осела – из-за этого возникла едва заметная трещина.

– Ну? – спросил кот.

– Ничего не вижу.

– Сиди. Смотри. Не отвлекайся.

Сидоров сидел и смотрел. Прошло пять минут. Десять. Пятнадцать. Ничего не происходило. Угол оставался углом. В квартире было тихо, только холодильник гудел на кухне да где-то далеко, за стеной, едва слышно играла музыка.

– Я ничего не вижу, – повторил Сидоров.

– В первый раз никто не видит, – сказал кот. – Привыкай.

– Это бессмысленно. Я сижу на холодном полу, пялюсь на стену и чувствую себя идиотом.

– Ты чувствуешь себя идиотом, потому что твой разум сопротивляется. Он говорит: «это не имеет смысла, здесь нет ничего, кроме стены». Но ты должен заставить его замолчать.

– Как?

– Никак. Просто сиди и смотри. Не жди, что увидишь что-то. Не ищи. Смотри.

Сидоров вздохнул и уставился в угол. Вот уж не ожидал, что мой кот – последователь буддизма, мрачно подумал он. Сиди. Смотри. Попадешь в Нирвану – ну, или увидишь Границу.

Минуты тянулись. Где-то за окном проехала машина, свет фар скользнул по стене, и на секунду угол показался Сидорову чуть темнее, чем должен был быть. Но это, конечно, была игра света и теней.

– Я чувствую себя идиотом, – сказал он снова, когда прошло еще полчаса.

– Привыкай, – повторил кот.

 

Так продолжалось несколько дней.

Каждый вечер после работы Сидоров ужинал, мыл посуду и шел в прихожую. Садился на пол рядом с котом и смотрел на угол.

Он ничего не видел.

Сидоров смотрел так пристально, что у него начинали слезиться глаза. Он пытался расслабиться, как учил кот – «не напрягай зрение, просто будь внимательнее». Он пробовал смотреть в угол, не фокусируясь, как на те стереокартинки, которые показывали в интернете – там как раз нужно было глядеть в никуда, чтобы увидеть объемное изображение. Ничего не выходило.

Угол был пуст.

– Ты не стараешься, – говорил кот.

– Стараюсь, – огрызался Сидоров. – Я так стараюсь, что у меня уже голова болит.

– Голова болит, потому что ты напрягаешься. Не надо напрягаться. Надо быть здесь. Просто быть.

– Что значит – быть?

– Быть. Сидеть. Смотреть. Не ждать. Не думать о том, что будет, если ты увидишь. Не думать о том, что будет, если не увидишь. Просто... быть.

Сидоров пытался «просто быть». Это оказалось неожиданно и удивительно трудно. Его мозг, привыкший к постоянной активности – просчитать бюджет, сравнить показатели, спланировать закупки – отказывался выключаться. Мысли лезли в голову одна за другой. «Успею ли я сдать отчет?», «Что-то счет за свет пришел больше обычного», «Надо бы позвонить маме, давно не звонил», «Интересно, а что, если кот говорит правду?», «Нет, этого не может быть, я просто устал на работе», «А если может?».

– Ты думаешь, – говорил кот.

– Я всегда думаю.

– Вот в чем проблема. Перестань.

– Как?

– Смотри.

Сидоров смотрел. Без толку. Ничего. Обои в цветочек.

На пятый день он вернулся с работы злой и уставший. Начальник отдела устроил разнос – квартальный отчет не сошелся на какие-то копейки. Сидоров провел три часа, перепроверяя цифры, нашел ошибку в чужой ведомости, но начальник все равно остался недоволен.

– Сегодня не буду, – сказал он, проходя в прихожую мимо кота, который уже сидел на своем месте. – Нет сил.

– Надо, – сказал кот.

– Не надо. Ничего я не вижу. Ты меня дуришь, старый кот.

– Сидоров.

– Что Сидоров? – он развернулся. – Нет там никакой границы! Нет никакой Той Стороны! Я – экономист! Я работаю с цифрами! Цифры не врут. А ты – кот. Коты не говорят. Значит, либо я сошел с ума, либо ты – галлюцинация. В любом случае, мне нет смысла сидеть на полу и пялиться на стену.

Он прошел на кухню, достал из холодильника банку пива, открыл, сделал большой глоток.

Кот появился в дверях кухни. Сидоров не слышал, как он подошел – кошачья бесшумность все еще оставалась при Борьке.

– Сидоров.

– Отстань.

– Я не могу отстать. Если я перестану держать Границу – хотя бы на одну ночь – она начнет рваться.

– Ничего не начнет. Иди спать.

Кот помолчал. Потом сказал тихо, так тихо, что Сидоров едва расслышал:

– Я не спал двенадцать лет, Сидоров. Ни одной ночи.

Сидоров замер с банкой у рта.

– Что?

– Я не сплю. Смотрители ночью не спят. Мы не можем себе этого позволить. Мы сидим у Границы каждый вечер, с заката до рассвета. Иногда – если на Той Стороне затишье – я могу вздремнуть, час-другой. Если повезет – больше. Могу поспать днем, хотя это совсем не то- светло, громко. Но ночью я всегда на посту. Двенадцать лет, Сидоров. Каждую ночь.

Сидоров поставил банку на стол. Он смотрел на кота – на его тусклую шерсть, на седую морду, на глаза, которые когда-то горели зеленым огнем, а теперь стали мутными, как осенние лужи.

– Почему ты мне раньше не сказал? – спросил он.

– Не нужно было говорить. Я справлялся.

– А теперь?

– Теперь – нет, – просто сказал кот. – Теперь я уже не справляюсь.

Сидоров сидел за кухонным столом, смотрел на банку пива и молчал. Ему было стыдно. Стыдно так, как не было уже давно – может быть, с тех пор, как в детстве он разбил мамину любимую вазу и сказал, что это сделал кот. Тот, который был задолго до Борьки. Рыжий, вечно худой, с облезлым хвостом. Его звали... как его звали? Сидоров не мог вспомнить. И от этого стыд стал еще сильнее.

– Ладно, – сказал он. – Ладно. Сегодня попытаемся еще раз.

Он вылил пиво в раковину, выбросил банку в мусорное ведро, вытер руки и пошел в прихожую.

Они сели рядом – человек и кот.

– Смотри, – сказал кот. – Не отвлекайся. Сегодня я попробую тебе помочь.

– Как?

– Я пошлю тебе свой взгляд. Не сопротивляйся.

Сидоров не успел спросить, что это значит. Он вдруг почувствовал, как что-то изменилось. Вокруг стало... тише. Не то чтобы в квартире стало тише – тишина была и так. Но она стала другой. Более плотной, что ли. Более... населенной.

И он увидел.

Сначала ему показалось, что в углу просто стало темнее. Не тень – тени были от ночника. Это была темнота, которая не подчинялась законам света. Она была чернее черного. Она не поглощала свет – она была свету не нужна, а свет не был нужен ей. Она существовала сама по себе, как отдельная реальность, уютно устроившаяся в стыке двух стен.

А потом эта темнота шевельнулась.

Сидоров не понял, что он видит. Это было похоже на сон, когда пытаешься рассмотреть лицо и не можешь – черты плывут, распадаются, собираются в новые, еще более невозможные комбинации. Но там, в углу, было ничто. Оно было ничем, но пыталось стать чем-то. Нечто, не имевшее формы, но жаждущее ее обрести. Оно давило на невидимую преграду, пытаясь вырваться наружу.

– Видишь? – спросил кот. Голос его звучал глухо, как из-под воды.

– Вижу, – прошептал Сидоров.

– Это Граница. Она здесь тонкая. Тоньше, чем должна быть. Видишь, как пульсирует? Это они. Они пробуют. Каждую ночь. Толкают, рвут, грызут, царапают. Ищут слабое место.

– А что... что это за... существа? Твари?

– Не смотри на них, – резко сказал кот. – Смотри на Границу. Смотри на границу между ними и нами. Не отводи взгляд. Если ты посмотришь на них – они тебя увидят. Если они тебя увидят – они узнают о тебе. Если они узнают о тебе – они найдут тебя. И тогда ты станешь для них дверью.

Сидоров перевел взгляд на линию соприкосновения – туда, где темнота касалась стены. Это было трудно. Темнота притягивала взгляд, как провал в бездну. В ней было что-то гипнотическое, обещающее. Ему казалось, что если он заглянет в нее достаточно глубоко, то увидит что-то важное. Что-то, что он всегда хотел узнать. Что-то о себе. Что-то, что заглянет вглубь него самого...

– Сидоров! – голос кота прозвучал как удар. – Не смотри!

Сидоров вздрогнул, отвел взгляд, сфокусировался на краске на стене, на трещине в штукатурке, на гвоздике, на котором когда-то висело зеркало.

– Держись, – сказал кот. – Думай о том, чтобы они не прорвались. Представь, что ты затыкаешь собой дыру. Что ты – стена. Что ты – Граница.

– Как это – представить?

– Так же, как ты представляешь себе цифры, когда считаешь. Ты же не видишь цифры перед глазами, но ты знаешь, что они есть. Представь, что здесь есть стена. Представь, что она твердая. Что она не пропускает ничего.

Сидоров закрыл глаза – и тут же открыл.

– Не закрывай! – рявкнул кот. – Никогда не закрывай глаза, когда присматриваешь за Границей. Если закроешь – потеряешь ее. Откроешь – а она уже сдвинулась. Стала еще тоньше.

Сидоров смотрел на угол, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Он пытался одновременно и не думать, и представить стену. Толстую, крепкую, бетонную стену, через которую не пройдет ни звук, ни свет, ни... ни то, что там, за ней.

Это было трудно. Невероятно трудно. Казалось бы – что сложного в том, чтобы представить себе стену? Но в том-то и дело, что стена была уже там. Ему нужно было представить ее не вместо угла, а одновременно с ним. Наложить одну реальность на другую. И удерживать.

Темнота в углу пульсировала. Сидоров чувствовал, как она давит. Давит на его волю, на его «стену», на его попытку удержать Границу.

– Держи, – шептал кот. – Держи.

Сидоров держал.

Неизвестно, сколько прошло времени – десять минут или час. Он потерял счет. Он вообще потерял все, кроме угла и темноты, которая пыталась стать больше. Он был стеной. Он был границей. Он был тем, что разделяет «есть» и «не должно быть».

А потом темнота отступила.

 

Это произошло не сразу. Сначала давление ослабло, потом пульсация стала реже, потом темнота начала бледнеть, сжиматься, уходить обратно в щель между стенами. Обычный угол. Обычные стены. Обычная прихожая.

Сидоров выдохнул.

– Молодец, – сказал кот. – Ты справился.

Сидоров повернулся к нему и обомлел.

Борька выглядел так, будто пробежал марафон. Шерсть его потускнела еще сильнее, дышал он тяжело, с присвистом. Глаза закрыты – впервые за весь вечер.

– Борька? – позвал Сидоров.

– Жив, – ответил кот, не открывая глаз. – Но сегодня я почти не помогал. Ты сам. Почти сам.

– Почти?

– Я направлял. Но стену держал ты.

Сидоров сидел на полу в потной рубашке, с дрожащими руками, с головной болью, которая раскалывала затылок пополам. И чувствовал он себя странно.

Он чувствовал себя нужным.

 

Через неделю Сидоров уже видел Границу без подсказок. Она открывалась ему, стоило только сесть в прихожей и расслабиться. Перестать думать. Темнота в углу была теперь не страшной – она стала привычной. Как сосед за стеной, который каждую ночь включает музыку. Надоедает, раздражает, но не пугает.

Они с Борькой сидели вместе каждый вечер. Сидоров садился на пол, кот рядом, и они держали Границу. Сидоров держал основную тяжесть, кот подстраховывал, подпитывал, подсказывал. Он мало спал, но пока что помогал кофе.

– Ты быстро учишься, – сказал кот однажды.

– Мне сорок семь лет, – ответил Сидоров. – Я давно ничему не учился.

– Но учишься. Это хорошо.

– А что будет, когда я научусь окончательно?

Кот не ответил. Он посмотрел на Сидорова долгим взглядом и отвел глаза.

В тот день после работы Сидорову позвонила Лена.

Лена была его... Сидоров не знал, как ее назвать. Бывшая одноклассница? Старая знакомая? Женщина, с которой они иногда пересекались в соцсетях и раз в несколько месяцев обменивались ничего не значащими сообщениями? В прошлом году они случайно столкнулись в метро, разговорились, и Лена сказала: «Слушай, а чего ты пропал? Давай как-нибудь встретимся, где-нибудь посидим». Сидоров согласился, но этим все и ограничилось. Потом она написала сама, потом он ответил, потом оба опять замолчали.

И вот звонок.

– Сидоров, привет, – сказала Лена. – Ты там как, живой вообще?

– Живой, – сказал Сидоров. – Работа.

– Все работа и работа. Слушай, у меня освободился вечер пятницы. Может, зайдешь? Посидим, чаю попьем, поболтаем. Давно не виделись.

Сидоров хотел сказать «да». Он давно хотел сказать «да». Лена была симпатичной, умной, работала в издательстве, читала книги, о которых Сидоров никогда не слышал, и смеялась так, что у нее на щеках появлялись ямочки. Он нравился ей – он это чувствовал. И она нравилась ему. Но каждый раз что-то мешало.

– Давай, – сказал он. – В пятницу? Хорошо. Во сколько?

– Часов в семь. Я адрес скину.

– Договорились.

Он положил трубку и улыбнулся. Потом улыбка сползла с его лица.

Пятница. Вечер. Время, когда Та Сторона становится сильнее. Время, когда он должен быть в прихожей, сидеть на полу, смотреть на угол и держать стену.

Время, когда он должен быть котом, как выразился Борька.

– Я не пойду, – сказал он коту вечером, когда они сидели на своих местах.

– Куда? – спросил кот.

– В гости. Меня пригласили. В пятницу. Но я не пойду.

– Почему?

Сидоров пожал плечами.

– Потому что я нужен здесь.

Кот помолчал. Потом сказал:

– Ты нужен там, Сидоров.

– Что?

– Ты нужен там. Ты нужен ей, и тебе нужно быть с ней. Я вижу, как ты на нее смотришь, когда она звонит. Твой пульс учащается. Зрачки расширяются. Ты улыбаешься, когда думаешь, что никто не видит. Если бы у тебя был хвост...

– У меня нет хвоста, – недовольно перебил его Сидоров. – Ты следишь за мной?

– Я Смотритель, ты забыл?. Я слежу за всем, что происходит в моей зоне ответственности. В том числе за твоими разговорами. Это не праздное любопытство. Это необходимость. Я должен знать, что происходит с моим... с человеком, который меня кормит.

– Со своим хозяином, – поправил Сидоров.

– С хозяином, – согласился кот. И добавил тихо: – Двенадцать лет, Сидоров. Я двенадцать лет слушал, как ты разговариваешь сам с собой. Как вздыхаешь по ночам. Как смотришь в окно. Я знаю, что ты один. Я знаю, что тебе нужна... – кот запнулся, подбирая слово, – ...стайность. Связь. С другим человеком.

– Мне нужна нормальная жизнь, – сказал Сидоров. – А не сидение на полу перед стеной.

– Вот именно, – сказал кот. – Иди в гости в пятницу.

– А Граница?

– Я подержу.

– Ты сказал, что уже не справляешься.

– Одну ночь я выдержу. Иди.

Сидоров колебался.

– Я не хочу тебя оставлять.

– Ты не оставляешь. Ты идешь туда, где должен быть. А здесь буду я. Так было двенадцать лет. Одна ночь ничего не изменит.

Сидоров посмотрел на кота. На его седую морду, на мутные глаза, на то, как он дышит – тяжело, с присвистом, будто каждое дыхание дается ему с трудом.

– Ты уверен? – спросил Сидоров.

– Я кот, – ответил Борька. – Я всегда уверен.

В пятницу Сидоров достал чистую рубашку – не серую, а голубую, которую купил год назад и так ни разу не надел. Побрился. Пытался уложить волосы, но они, как всегда, торчали в разные стороны. Посмотрел на себя в зеркало в прихожей. Сорок семь лет. Мешки под глазами – не высыпается. Кожа бледная – мало бывает на солнце. И взгляд... взгляд какой-то потерянный.

Кот сидел на своем месте. Сегодня он не смотрел на угол – смотрел на Сидорова.

– Ну как? – спросил Сидоров, поправляя воротник.

– Ты похож на человека, который идет на первое свидание, – сказал кот.

– Это не свидание.

– Это свидание, Сидоров. Не обманывай себя.

Сидоров помолчал, разглядывая свое отражение. Потом повернулся к коту.

– Ты как? Держишься?

– Держусь, – сказал кот. – Иди уже. Опоздаешь.

– Если что – зови. Я возьму трубку.

– Я не умею звонить по телефону. У меня же лапки.

– Я добавлю свой номер в список вызовов на домашнем телефоне. Сниму трубку. Тебе нужно будет просто нажать кнопку – я покажу, какую. Если будет тяжело – звони. Только мяукни, и я вернусь.

– Сидоров, иди.

Сидоров нагнулся, потрепал кота за ухом. Борька прищурился – жест, который Сидоров всегда считал знаком удовольствия.

– Спасибо, – сказал Сидоров.

– За что?

– За то, что... ну. За все.

– Иди уже, – повторил кот.

Сидоров вышел. Дверь за ним закрылась.

Кот остался один.

Он сидел на своем месте и смотрел на угол. Граница пульсировала – сильнее, чем обычно. Сильнее, чем должна была пульсировать в это время. Они, те, что на Той Стороне, чувствовали, что Смотритель ослаб. Что второй Смотритель, новый, ушел. Что остался только старый, больной, уставший.

Они давили.

Кот сузил глаза и напряг волю. Стена, которую они с Сидоровым возводили последние две недели, держалась. Но кот знал, что долго она не продержится. Без Сидорова – не продержится.

Он смотрел на Границу и держал ее. Держал, как учил своего человека. Как учил его – и никого до него, потому что раньше и не было никого, кому бы он мог бы передать это знание. Другие коты? Ленивые, глупые, равнодушные. Да и как встретиться с ними, если из квартиры не выйти? А этот человек – странный, одинокий, упрямый – почему-то оказался тем, кто смог. Как настоящий кот. Положа лапу на сердце, лучше чем кот.

Кот думал о том, что он сделал правильно. Что он выбрал правильного человека. Что Сидоров справится. Что завтра, когда он вернется – если вернется, если ночь не заберет его, если Сидоров решит остаться у нее, а это было бы правильно, потому что Сидорову нужна она, а не кот, – так вот, когда Сидоров вернется, нужно будет объяснить ему еще кое-что.

Что он, кот, уходит. Что скоро.

Но это – завтра. А сегодня – держать Границу.

А еще он думал, что Сидоров так и не спросил, почему он то и дело драл его тапки. Борьке сложно было признаться, что порой он представлял, как Твари с Той Стороны прорываются, а он, последняя надежда мира, отважно бросается в бой, и зубами, когтями… Глупо, да?

 

Сидоров вернулся в час ночи.

Он был счастлив – настолько, что даже не заметил, как поднялся на свой этаж, как открыл дверь ключом, как вошел в прихожую. Он думал о Лене. О том, как они говорили. О том, как она смеялась. О том, как на прощание задержала его руку в своей чуть дольше, чем нужно.

А потом он увидел кота.

Борька лежал на боку. Не сидел – лежал, распластавшись на холодном линолеуме. Глаза его были открыты, но взгляд – пуст. Дышал он часто, мелко, и из пасти у него вырывался едва слышный свист.

– Борька! – Сидоров бросил ключи, упал на колени рядом с котом. – Борька! Что с тобой?!

Кот медленно повернул голову. Движение было таким медленным, что Сидорову показалось, будто время замедлилось.

– Вернулся, – прошептал кот. Голос его был едва слышен. – Хорошо.

– Что случилось?

– Сильная атака. Сегодня... сегодня они пришли раньше. И сильнее, чем обычно. Я едва удержал.

– Почему ты не позвал меня?!

– Ты был в гостях. У тебя был... важный разговор. Я не мог.

– Да плевать на разговор! – закричал Сидоров. – Ты же мог умереть!

Кот посмотрел на него. В мутных глазах мелькнуло что-то, похожее на усмешку.

– Не мог, – сказал он. – Я должен был дождаться тебя. Должен был... сказать.

– Что сказать?

– Ты теперь – Смотритель, Сидоров. Вся ответственность на тебе.

Сидоров взял кота на руки. Борька был легким – слишком легким для такого крупного кота. Он чувствовал под шерстью каждое ребро, каждый позвонок.

– Я не готов, – сказал Сидоров. – Я не смогу один.

– Сможешь, – кот закрыл глаза. – Ты уже умеешь. Я научил. И ты сможешь учить других. Найдешь общий язык с другими котами. Может, даже, с собаками. Но коты – лучше.

– Борька, не уходи. Пожалуйста. Я повезу тебя к ветеринару. Утром. Сразу утром. Хотя… Нет, прямо сейчас. Есть же ветеринары, которые принимают по ночам!

– Ветеринар не поможет, Сидоров. Я не болен. Я просто... выполнил свою задачу. Двенадцать лет. Это неплохо для кота, которому приходится держать Границу.

– Ты не просто кот, – сказал Сидоров. Голос его дрогнул. – Ты – Смотритель.

– Смотрители тоже уходят. Все уходят. Так устроено.

Борька открыл глаза. В них, на секунду, снова зажегся зеленый огонь – яростный, боевой.

– Сидоров, – сказал кот. – Ты будешь хорошим Смотрителем. Ты... хороший человек. Идиот, но хороший.

– Спасибо, – сказал Сидоров. Слезы текли по его щекам, капали на серую шерсть. – Ты тоже... ты хороший кот.

– Знаю, – сказал Борька.

И закрыл глаза.

 

Сидоров похоронил кота на следующий день.

Он нашел место в городском парке, под старым дубом, где когда-то любил гулять. Несколько раз он брал с собой сюда еще маленького Борьку. А сейчас вырыл яму, завернул тело в чистое полотенце, опустил в землю. Стоял над могилой, комкая в кармане пачку сигарет – он бросил курить пять лет назад, но сейчас ему отчаянно хотелось затянуться.

– Спасибо, – сказал он вслух. – Спасибо, что выбрал меня.

Никто ему не ответил.

Вечером он вернулся в пустую квартиру. Она была очень тихой – тишина казалась ему оглушительной. Не было привычного шороха лап по линолеуму, не было требовательного «мрряу» у холодильника, не было тяжелого тела, которое плюхалось на диван с таким видом, будто это Сидоров живет у него, а не он у Сидорова.

Сидоров прошел на кухню. Посмотрел на пустую миску. На игрушечную мышку, которую Борька игнорировал все двенадцать лет, но которая валялась в углу, потому что Сидоров никак не мог выбросить.

Потом часы пробили девять, и он пошел в прихожую.

Сел на пол. Посмотрел на угол.

Граница была здесь. Он увидел ее сразу – темноту, которая пульсировала в стыке стен, более живую, чем вчера. Без Борьки она стала... наглее, что ли. Увереннее. Она чувствовала, что Смотритель остался один, и пробовала его на прочность.

Сидоров посмотрел на темноту. На то, что было за ней. На тех, кто хотел прорваться.

– Ну, – сказал он. – Давайте.

И начал строить стену.

Это было труднее, чем с Борькой. Намного труднее. Не было рядом того, кто мог бы подстраховать, подсказать, взять на себя часть давления. Он был один. Только он и эта пульсирующая тьма, которая хотела стать его миром.

Сидоров держал Границу.

Он делал то, чему учил его кот. Думал о стене. О границе. О том, что разделяет «есть» и «не должно быть». Он думал о том, что за его спиной – город, улицы, дома, люди, которые спят и не знают, что каждую ночь кто-то сидит в прихожей и не дает проникнуть в мир тем, кто хочет переписать, перезагрузить их реальность. О том, что есть другие такие прихожие, другие коты, собаки и, может быть, даже другие люди.

Он думал о Лене. О ее смехе, о ямочках на щеках, о том, как она держала его руку.

Он думал о Борьке. О том, как тот двенадцать лет каждую ночь сидел в этом углу, один, без надежды на помощь, без надежды на отдых, без надежды, что кто-то придет и скажет: «Отдохни, теперь моя очередь».

Сидоров держал.

Темнота отступила ближе к полуночи. Он сидел на полу, мокрый от пота, с дрожащими руками, с раскалывающейся головой, но Граница оставалась на месте. Он удержал ее.

Он просидел до рассвета. Потому что не знал, отступили они или просто ждут. Потому что боялся оставить пост. Потому что теперь это была его работа. Его ответственность. Его жизнь.

Утром он пошел на кухню, сварил себе крепкий кофе, выпил, глядя в окно на серое небо. Потом взял телефон.

– Лена, – сказал он. – Привет. Слушай, вчера всё было здорово. Но я... я не смогу пока... ну, встречаться. Понимаешь, у меня сейчас сложный период. Может быть, позже... я позвоню. Ладно?

Она что-то ответила. Голос ее звучал удивленно и немного обиженно. Сидоров слушал, кивал, извинялся, обещал перезвонить.

Положил трубку.

Посидел немного. Потом открыл ноутбук и в поисковой строке набрал: «котенок в добрые руки».

Листал объявления долго. Потом нашел одно: «Отдам котят, родились 3 недели назад, мама – беспородная, папа – неизвестен. Двое рыжих, один черный, один серый. Приучены к лотку. Отдадим только в заботливые руки».

Сидоров посмотрел на фото. Серый котенок лежал на боку, поджав лапы, и спал. Мордочка у него была серьезная, даже суровая – будто он уже сейчас понимал, какая ответственность на него ляжет.

Сидоров усмехнулся.

Он набрал номер, договорился о встрече.

А потом подумал: может, не одного? Может, двух? Или трех?

В конце концов, Смотрителей стало мало. А у него – большая квартира. И любви, которую он не знал, куда деть, теперь хватит на всех.

Он посмотрел на угол в прихожей. Темнота уже не пульсировала – дневной свет делал ее почти незаметной. Но Сидоров знал, что она там. И знал, что вечером она вернется.

Он встал, прошел в ванную, достал из шкафа коробку, в которой лежала старая Борькина лежанка. Почистил ее, вытряхнул шерсть. Поставил в прихожей – рядом со своим местом. Потом мысленно обавил еще одну лежанку. И еще.

– Ничего, – сказал он вслух, обращаясь к пустой квартире, к углу, к темноте, которая придет вечером. – Мы справимся. Я вас научу.

В прихожей было тихо. Но Сидорову показалось – или это ветер за окном, или память, – что он слышит далекое, едва различимое: «Мрряу».

Он улыбнулся.

Было утро. Впереди был день, а потом ночь, и Граница, и долгое сидение на полу в прихожей. И котенок, которого нужно забрать и воспитать.

А потом – еще один. И еще.

Сидоров налил себе вторую чашку кофе, сел у окна и стал ждать вечера.

Он был готов.