– Твоя не спи! Не спи, шайтан! Деньга кирды, кури нет!

Ворчание хозяина курильни вытолкало Унывая из несубъектности «лёгкого дыма». Прокопчённые пальцы курильщика уткнулись шаману в ноздри, не пуская в них спасительный летучий дурман. Он попытался взять хапку ртом, но в рот тут же полезла бесцеремонная грязная пятерня.

– Твоя не спи! – ещё раз прикрикнул бесстрашный коротышка и надолго зашёлся гадким нутряным кашлем.

Подбежавшие помогаи стали настойчиво, но с опаской тянуть шамана за халат. Унывай сдался и позволил свалить себя с лежанки на кусок бычьей шкуры. Курильщик наконец выкашлял что есть, сплюнул и тоже ухватился за край шкуры в ряд с помогаями. Потащили к дальнему выходу из землянки.

Во дворе наготове ждал яндек. Шамана втащили к нему в повозку и разошлись.

– Прокляну, – хрипнул на прощанье Унывай и молча загрустил, глядя в дорожную пыль сквозь неплотные жёлтые доски.

Телега выползла на тракт. Яндек, пробуя опознать вкусы незнакомца, затянул традиционную дорожную. В безыскусной рифме на сильном баритоне сплетались все нужные смыслы для долгой дороги с неясным пассажиром. Тяжела, братуха, житуха, баба-сволочь, пацан-огонь, барин-бек, хозяин-кек, где, наша, не, пропадала, ещё, порох, не, отсырел, и, стрел, полный, колчан, но, кто, же, кроме, нас, любовь, всегда, одна, а, баба-сволочь.

Реальность этого мира начала потихоньку облеплять Унывая, затягивая в душный кокон банальных ощущений, безжалостных смыслов и бестолковых правил. Бу-бу-бу.

Потихоньку возвращался цвет. Где-то жёлтый.

Через голову потекли мыслята-мыслишки ↓

«Кончились деньги на дым»

«Значит, прошло месяца три-четыре»

«Значит, лето»

«Везут обратно на заставу»

«Караван»

 

Раньше с заставы Унывая нанимали за монеты караваны, идущие на восток. Шаманское наличие позволяло купцам пройти остаток плато и первые уездные городишки без взяток и таможенных поборов – там Унывая помнили и боялись. Дальше в долину Унывай не ходил – слишком густой воздух, слишком жарко, слишком людно. Да и шаманы там свои, местные – просто так наступать себе на халат никто не позволит.

Обратно к заставе Унывай нанимался за сон-смолу. Для знающих купцов так было и дешевле, и надёжней: вези себе тело да встречным показывай – вот и вся забота. Все знали историю шамана с заставы.

 

Однажды в городке с фонтаном, никто не помнил его названия, идущий на запад караван с умиротворённым Унываем остановил начальник таможни. Новенький, молодой, ненасытный. Неместный. Обычной дачки-взячки от транзитной торгашни ему не хватило, и он запер перед караваном городские ворота. Тогда караван перестал давать Унываю смолу, шаман очнулся и быстро всё зарешал.

Начальник таможни умер где-то за час. Начальнику таможни вдруг всего на свете стало мало – он не мог наговориться, наораться, наесться, надышаться. Всего стало не хватать. Он бегал перед воротами со спущенными штанами и обнажённым мечом в руке, собираясь всех убить, всё отнять, всем доказать и всех обнять, всех защитить, а потом трахнуть. Перед смертью он выцарапал себе нос, потому что тот просто зачесался. Затем бросился в реку, чтобы попить, и утонул.

Купцы тогда щедро заплатили Унываю, но потом ещё долго никто его не нанимал. Пришлось грабить караваны, чтобы напугать всех чем-то другим. В какой-то момент караваны пропали совсем.

 

К закату телега остановилась у ворот заставы. Яндек так и не нащупал нужной песни для Унывая, поэтому чай выпрашивать не стал. Караульные подхватили шамана и потащили в каморку при конюшне, где ему обычно. Потом туда пришёл командир, посмотрел, пощурился, но говорить ничего не стал.

Ходило в этих местах поверье, что если шаман долго сидит на заставе, то прилетают птицы смерти и всем, кого поймают, причиняют смерть. Поэтому придётся завтра командиру собирать донат-монат со всей заставы, чтобы отправить Унывая обратно в курильню на всякий случай.

Пошла ночь. Застава стала спать. Закрыв глаза, Унывай слушал приближающийся шум крыльев и не спал.

Раньше, когда это только началось, Унывай с птицами сражался. Пугал взглядом, вывешивал флаги-стяги, складывал пальцами знак силы. Но эти птицы не были живы внутри – они не воспринимали шаманские знаки, не боялись вибрации знамён и страшных глазищ. Тогда Унывай разучил несколько боевых заклинаний с огнешарами и молнией, хотя всегда презирал этот крэпс-пэпс-днд для простачков. Но птиц прилетало слишком много. Они прорывались сквозь разящий ночной фейерверк над заставой и рвали на части всех вокруг, кроме колдующего Унывая. К утру разочарованный шаман стаскивал убитых к воротам, обшаривал кошели-карманы и отправлялся в курильню на несколько недель лечить своё недовольство. В его отсутствие птицы заставу не трогали. Так и возникло поверье – откупаться и спроваживать шамана подальше, как только он припрётся «ждать караван».

В этот раз за ночь убили всех. Несколько птиц даже влетели в конюшню, хлопали крыльями, дёргали клювами за халат, но Унывай не стал обращать на них внимания. Тогда птицы взорвались, утыкав острыми перьями всё вокруг. Шаману такое не вредило.

 

К утру в заставу потянулась людьба. Искали своих, доставали из-под завалов, плакали, стенали, выгребали кошели-карманы, стараясь опередить шаманское мародёрство. В конюшню выстроилась подвывающая очередь. Пошла пора зарабатывать.

Унывай не стал принимать дары рядом с рваной кониной и вышел на воздух. Напился воды у колодца, сел на мешках с каким-то тряпьём.

Первой подползла вдова командира, протянула в дар серебряные ножны. Унывай дал ей поцеловать указательный палец, затем провёл им по слёзному лицу от лба до подбородка, забирая всю её печаль. Горюющая по любимому вдруг вспомнила, что погибший вообще-то был не особо умён, бил её, да и перспектив никаких не имел. Утащил её от родни в какой-то захолустный гарнизон, где она страдала почём зря. А сейчас она спокойно вернётся к родне, в свой тёплый город, как почётная вдова, и тот купец с соседней улицы, которому она так нравилась до замужества, теперь-то уж точно сделает ей предложение. Пора домой!

После нескольких людей с мелочёвкой подошёл один мальчишка. Принёс нефритовые чётки. Унывай обменял ему горе на злобу и бесстрашие. Неважно, кем пацан станет в будущем – разбойником, полководцем или незаметным горожанином. Ему будет хорошо, ему будет весело. Зачем грустить о тех, кто умер вчера, если можно мечтать о тех, кого ты убьёшь завтра? Всех убить, всё отнять, ничего не помнить.

Потом была ещё одна старуха – дала что-то золотое. Унывай обрадовался и наградил её благостным ароматом детства. Отныне каждый раз при запахе куркумы старушка будет переноситься в забытые времена, когда она жила в богатом доме с доброй мамой и весёлым отцом, а все вокруг радовали её заботой и подарками. Весь остаток жизни ей больше не суждено почувствовать ни слабости, ни грусти. Унывай даже порылся в тряпье, на котором сидел, и вложил в руки старухи мешочек с куркумой, чтобы счастье нашло её сразу здесь. За золото – золотые подарки.

Больше ничего стоящего народец не нёс, Унывай обменивал им горе на важность суеты и забот. Один к одному толпа постепенно закипала в деятельном порыве перед серьёзностью предстоящих задач: составить списки, известить наместника, пригласить даоса, закупить поминальные петарды и много-много чего ещё.

Только бесполезному Ли Бяо Унывай ничего не дал. Потому что тот ничего не принёс и, как всегда, попытался что-то получить пустыми уговорами. Да и не погиб у него тут никто. Бесполезный Ли Бяо появлялся везде, где что-то происходило, чтобы обменять чужое внимание на свои пустые слова. Сейчас он громче всех спорил, что нельзя звать монахов храма Будды, если уже пригласили даосов. А когда все согласились, тут же передумал и стал спорить в обратную сторону.

Унывай ещё раз глянул на дарёное людское барахло, которого должно хватить на пару месяцев «в дымину», сгрёб всё в мешок и собрался в деревню. Бесполезный Ли Бяо вызвался его подвезти. По пути он дрожащим голосом сочувствия спрашивал Унывая, как ему удаётся принимать в себя столько людского горя и продолжать этим заниматься, и насколько же он любит людей, и любит ли он их всех как каждого или всех как общее. Спрашивал про долг и про призвание. Про вину и ответственность. Про х***ю и посредственность. Про важные книги и любимую песню.

Про себя же бесполезный Ли Бяо предвкушал, как будет ходить по дворам и трактирам, рассказывая о мерзком негодяй-шамане Унывае, который похитил его, как свидетеля, на месте массовой резни, чтобы доехать до дешёвого притона, и по пути чудом не убил. И что теперь императорский наместник должен назначить ему пенсию и почётный приём.

Унывай же весь путь молчал. Он представлял себе сегодняшнее общее горе как маслянистую чёрную каплю смолы, нависшую над подземным бескрайним океаном вязкой тьмы. Он узрел этот океан однажды, запомнив навсегда. С тех пор он знал, что никакая капля горя, никакой ручей страданий и даже реки крови никогда не переполнят этот океан. Ад не может быть полон.

Впереди показались ворота курильни.

Может быть осенью будет караван.

Унывай.