Вообще-то, Саша нюни разводить не привыкла.

Она не плакала, когда ей влепили на экзамене несправедливую обидную тройку – ничего, исправила. Не плакала, когда не взяли на, как тогда казалось, работу мечты – ничего, другую нашла. Не плакала, когда за две недели до первой зарплаты разом сломались телефон и компьютер – ничего, починила.

Но, когда они с Михал Михалычем сели в автобус, Саша разревелась, как маленькая. Потому что есть в жизни вещи, которые не исправишь, не найдёшь и не починишь. И никакое новогоднее чудо не поможет.

Михал Михалыч с котёночества путешествовать не любил: метался по переноске, как тигр в клетке, громко ругался, красноречиво выражая своё недовольство. А сегодня – просто лежал. Молча. Саша расстегнула молнию, сунула руку, чтобы погладить его по рыжей шёрстке, а он и не шевельнулся почти, только ткнулся в ладонь совсем сухим носом и снова замер. Это стало последней каплей, потому что Саша вдруг поняла: всё. Нет уже никакой надежды.

Она пыталась перестать, но слёзы всё текли и текли, и варежка, которой она их вытирала, уже насквозь промокла, а люди вокруг старательно ничего не замечали. Пока на очередной остановке женщина, сидящая рядом, вдруг не наклонилась к Саше и не спросила:

– Девушка, ну чего вы? Случилось что?

Она была грузная, немолодая, и лицо у неё было одновременно суровое и доброе. Как у буфетчицы в школе, которая, если лезешь без очереди, рявкнет так, что мало не покажется, зато когда видит, что тебе грустно, наливает на блинчики побольше сгущёнки.

Саша хотела ответить, что всё у неё в порядке. Или, может, даже рявкнуть на тётку, чтоб не лезла не в своё дело. Но вместо этого почему-то разрыдалась ещё горше, тыкая пальцем в кота в переноске. Хотя в какого кота, если в друга? Они с Михал Михалычем вместе росли, вместе взрослели. Восемнадцать лет как один день.

На круглом лице женщины отразилось понимание.

– Котик, что ли, болеет?

– П-почки отказали, – всхлипнула Саша.

Два простых слова. Смертный приговор. Говорят, от почечной недостаточности умирает много кошек, какой-то там безумный процент. Как будто от этого легче.

– Вот бедный, – женщина посмотрела на Михал Михалыча внимательным сочувственным взглядом. Тот даже не муркнул, хотя обычно прекрасно понимал, когда говорят о нём. – А запасных-то нет?

Саша уставилась на неё.

– Запасных? Донорских, что ли?

– Каких донорских? Заводских.

Взгляд у Саши, наверное, был очень уж красноречивым, но тётка не смутилась. Уточнила:

– Кота небось с рук брала, без инструкции? Тебе не объяснили?

Ничего Саше не объясняли, кроме того, что если за неделю лечения Михал Михалычу не станет лучше, то следующий визит в клинику будет уже не за рецептами и процедурами, а…

Она семь дней таскала соседке-медсестре кофе, пирожные и шоколад, чтобы та делала Михал Михалычу уколы. Кормила его из шприца, как маленького – сам он ничего уже не ел. Даже пробовала молиться. А эта странная тётка…

– Нет, – устало сказала Саша и зачем-то добавила: – Он у нас с улицы.

Женщина решительно вынула из сумки блокнот и ручку.

– Смотри. Пишешь по этому адресу, – она нацарапала на листке несколько строк, – на склад. Так и так, запрашиваю запасные части. Можно в свободной форме, серийный номер кота только указать не забудь. Вот, держи, – тётка вручила лист Саше. – Это бесплатно, срок доставки от семи до пятнадцати рабочих дней. Мастерскую для установки потом сама найдёшь.

И, не успела Саша опомниться и заорать: «Да что вы такое несёте?!», женщина встала и вышла из автобуса, оставив её в растерянности, с Михал Михалычем в одной руке и с адресом какого-то «склада» в другой.

Минуту или две Саша смотрела на листок. Потом уже честно собралась скомкать его и выкинуть, но вместо этого почему-то вбила улицу и дом в поисковик в телефоне.

Адрес оказался настоящим. В их городе правда было такое место. В названии организации стояла зубодробительная аббревиатура – сам Тьюринг не расшифрует.

До клиники оставалось ещё три остановки, но Саша и Михал Михалыч вышли на следующей. Оттуда нужно было двигать на двух маршрутках с пересадкой, потом – топать пешком.

Не было у них времени писать на почту и ждать две недели.

Карта в телефоне привела в какую-то заброшенную промзону у чёрта на куличках. Здесь никто не расчищал дороги, а декабрь выдался ой каким снежным. Пробираться через рыхлые сугробы было тяжело, пот заливал глаза, переноска оттягивала руку, но Саша только сжимала зубы и шла.

Она могла бы сдаться и повернуть назад.

Она могла бы вообще сюда не приезжать – честное слово, что ей, пять лет, что ли? Нужно было просто рассмеяться той женщине в лицо или обругать её последними словами. Мало ли в городе сумасшедших? Склад кошачьих запчастей, как же! Хорошо, если там не окажется наркоманский притон или логово маньяка. Хотя, скорее, база чёрных трансплантологов. Склад запчастей, только человеческих. Саша рассмеялась бы, но она так запыхалась, что сил не хватило.

Она могла бы…

Вот только нет. Не могла.

Потому что неделя прошла, а Михал Михалычу не стало лучше. Ему стало хуже. И до тётки из автобуса они ехали навстречу тому последнему, что им оставалось.

Саша говорила себе, что так будет правильно. Михал Михалыч не заслужил мучиться, она должна дать ему уйти мирно. Отпустить. Но стоило только ей представить, как она одна возвращается в пустую квартиру…

Саша со злостью вытерла лицо, мокрое то ли от пота, то ли от слёз, и подняла голову. Перед ней возвышался огромный старый заводской комплекс.

Тугис в телефоне голосом Николая Дроздова объявил, что она на месте.

Завод выглядел как старая развалина, но, подойдя к воротам, Саша разглядела, что на турникетах у КПП горят лампочки. Значит, всё-таки работает. Если верить той женщине, то и склад где-то тут.

И тогда чей-то голос вдруг произнёс:

– Шура, не ходи. Не надо.

Саша вздрогнула и принялась озираться, но вокруг не было ни души. Вдали гудели машины, свистел ветер, но, кроме этого, было тихо.

Кто её позвал? Этот голос – она никогда его не слышала, но он всё равно показался ей странно знакомым. И имя… «Шура». Так Сашу называла бабушка, а вслед за ней начал и папа. Никто другой её так не звал, кроме…

Семьи.

Саша подняла переноску к лицу и заглянула внутрь. Неуверенно пробормотала:

– Михал Михалыч?

– Я, я, – отозвался кот. – Шурочка, не нравится мне тут.

– Ты говорящий? – тупо спросила Саша. – Ну, то есть… На кошачьем-то да, но на человеческом?..

– Так я его всю жизнь слушаю, как было не выучить? Просто помалкивал, а то вдруг бы ты испугалась. К врачу бы сразу, небось, побежала. А меня бы того... На опыты.

Вообще-то да: нормальной реакцией на говорящую кошку было бы звонить в скорую. Но… Похоже, с момента, когда Саша отправилась на кошачий склад, её мозг просто решил, что спит и видит сон, а во сне многое принимаешь как должное.

Хотя нет. Саше казалось, что она спит, с тех самых пор, как заболел Михал Михалыч. Спит, и видит кошмар, и никак не может проснуться.

В одном только её любимец прав не был: он мог хоть в злого льва превратиться, хоть в чёрта с рогами, Саша бы не испугалась. Кого угодно, только не его.

– Но сейчас случай особый, – продолжил Михал Михалыч. – Не нужно нам лезть, куда не звали. Мало ли, что там? Видишь, написано!

Саша посмотрела на знаки, которые большими красными буквами кричали: «ОХРАНЯЕТСЯ!». Кем или чем, указано не было, и от этого почему-то стало ещё страшнее. Саша невольно представила камеры слежения, огромных собак, сторожа с ружьём – и хорошо ещё, если оно заряжено солью.

– Видно, время моё пришло, – мягко проговорил Михал Михалыч. – Пора – значит пора. Поедем домой.

Саша вгляделась в его усталые зелёные глаза, в похудевшую морду, в обвисшие усы. Вспомнила, как играла с ним маленькой, как лежала после школы и читала учебник, а Михал Михалыч мурчал у неё под боком. Как плакала, уткнувшись в его пушистый бок, когда умер папа.

– Нет, – сказала она. – Прости. Не могу.

Она подсунула переноску под турникет и пропихнула на другую сторону. Сделала несколько шагов назад, выдохнула, разбежалась и перепрыгнула через верх.

Вернее, попыталась.

Створки щёлкнули, словно челюсти, схватили её за пуховик, швырнули на землю и принялись трепать, как охотничий пёс треплет добычу. Саша с криком закрыла лицо, перекатилась, рванулась; что-то затрещало – это клок её куртки остался у турникета в «зубах». Он хлопнул створками – звук получился как натуральный «гавк», – попытался ухватить Сашу снова, но она вдруг запнулась о скрытую под снегом груду строительного мусора. Нащупала в ней обрезок толстой металлической балки.

Саша вскочила на ноги. Подняла железяку – и откуда только силы взялись? Створки турникета раздвинулись, и Саша сделала вид, что сейчас кинется напролом, а сама вместо этого – хоп! – ловко вставила балку между ними, поперёк. Челюсти сомкнулись, но не смогли прожевать арматурину, только погнулись. Турникет заклинило так, что ни туда, ни сюда. Внутри у машины что-то загудело, словно зарычало, заревело от ярости, но Саша, не слушая, перемахнула на ту сторону. Не удержалась, отвесила турникету победного пинка, ушибла ногу; подхватила переноску и, хромая, отбежала подальше.

Какое-то время они с Михал Михалычем молчали, пытаясь отдышаться. Потом кот наконец сказал:

– Шур, выпусти меня. Не люблю я корзины этой.

Саша боялась, что он слишком ослаб, чтобы идти, но нет – Михал Михалыч поковылял вперёд, медленно, но верно.

– Раз уж вломились, лучше в дом зайти, – рассудил он. – Мало ли, какая ещё охрана сейчас прибежит.

Они вместе вошли в большой гулкий заводской корпус. В холле было пусто, только вахтёрша сидела в своей будке и, повернувшись к двери спиной, разгадывала кроссворд. Саша заявилась без приглашения, но без помощи по громадному комплексу можно было бы бродить до ночи, и она решилась подойти за советом.

– Извините, – робко окликнула она, приближаясь к будке, а сама уже сочиняла в голове, как будет объяснять и упрашивать. – Не подскажете…

Вахтёрша ме-едленно распрямилась, ме-едленно подняла голову, и слова застряли у Саши в горле.

Эта бабулька даже на человека не была похожа. Глаз за толстенными круглыми очками было не разглядеть – они только отражали свет, как фары, и из-за этого казалось, что она робот. Седые волосы походили на пучки паутины. Но главное, оказалось, что Саша видела лишь верхушку айсберга. Бабулька начала медленно, неумолимо подниматься со стула. Она становилась всё выше и выше, больше и больше, вырастая до чудовищных размеров, заслоняя собой весь мир…

– У-уубью-уууу!.. – хрипло заревела она.

Саша схватила Михал Михалыча на руки и бросилась прочь.

Старуха ринулась за ней. Она бежала очень быстро, как в страшном сне, быстрее молодой спортсменки, наверное, даже быстрее лошади или тигрицы. Саша удирала от неё зигзагами, как от хищницы в саванне, но бабка нагоняла, бессвязно крича страшным нечеловеческим голосом, и Саша различала среди этих криков одно только «Убью!.. УБЬЮ!!!..»

Она споткнулась о толстый кабель на полу, упала, отползла и упёрлась в угол. Дальше бежать было некуда. Старуха нависла над ней, как скала. Саша в ужасе зажмурилась, ожидая, что бабка вот-вот схватит её за горло…

– КНИЖНЫЙ ГЕРОЙ! – проревела вахтёрша. – СКАЗАВШИЙ: «Я ТЕБЯ ПОРОДИЛ, Я ТЕБЯ И УБЬЮ»! ШЕСТЬ БУКВ!!!

Саша рискнула открыть один глаз. Старуха стояла неподвижно. Её очки выжидающе поблёскивали.

– Э-ээ… Бульба? – сказала Саша. – Тарас Б-у-л-ь-б-а. Шесть букв.

Вахтёрша почесала в затылке, задумчиво кивнула и тяжёлым шагом поплелась обратно в будку. Её огромная узловатая рука крепко сжимала огрызок карандаша.

Саша встала, отряхнулась. Отряхнула недовольно ворчащего Михал Михалыча. Глядя старухе вслед, рискнула спросить:

– А… Вы не подскажете, как на склад пройти?

Не оборачиваясь, вахтёрша ткнула пальцем в стену с указателями.

Около стрелки налево было по трафарету выведено: «СБОРОЧНЫЙ ЦЕХ». Рядом висели выгоревшие советские плакаты по технике безопасности. На одном из них пузом кверху лежал толстый кот, а рука в перчатке отвёрткой привинчивала ему заднюю лапу. Подпись гласила: «ТОВАРИЩ! ОСТЕРЕГАЙСЯ «ВЕЛОСИПЕДА»!».

Другая стрелка указывала направо, и рядом с ней красовалось заветное «СКЛАД».

Михал Михалыч быстро утомился, так что дальше Саша несла его на руках, стараясь не думать о том, как мало он весит. Они прошли настоящим лабиринтом из коридоров, в котором непременно заблудились бы, если бы не редкие стрелки да схемы эвакуации при пожаре, и наконец добрались до места.

Склад оказался огромным, как футбольное поле, а может, и ещё больше. Бесконечные ряды полок терялись в голубоватой дали. Саше захотелось крикнуть в них, чтобы услышать эхо, но она сдержалась.

За столом у входа сидел лысеющий крупный мужчина, который по возрасту годился ей в отцы. Он смолил вонючую папиросу и без звука смотрел на старом телевизоре футбольный матч. После вахтёрши подходить к нему было страшновато, но он, в отличие от грозной бабки с кроссвордом, наоборот, выглядел очень по-человечески. Обыденно. Такой дядька мог бы быть Сашиным соседом или папиным коллегой. Так что она набралась храбрости и сказала:

– Зд-дравствуйте?..

Мужчина не взглянул на неё, лишь промычал что-то в ответ.

– Мне бы з-запчасти для кота, – снова попыталась Саша. – Вот… для такого.

Она поставила Михал Михалыча на стол, и тот вежливо поздоровался:

– Добрый вечер.

Так и не отрываясь от своего телика, дядька вытащил из ящика стола какую-то форму.

– Заполняйте заявку. После праздников рассмотрят.

– После праздников?! – Саша аж задохнулась. – Но мне сейчас!.. Мне… Мы… Мы ждать не можем!..

– А я, что ли, могу кому попало детали выдавать? – буркнул мужик. – А если проверка? Придут, мол, так и так, недостача у тебя, Валера. А Валере и сказать нечего.

Саша изо всех сил сжала кулаки. Они проделали такой путь, и вот – проиграть из-за дурацкой бюрократии? Неужели всё зря?! У Саши слёзы навернулись на глаза. Она готова была расплакаться изо всех сил, как в детстве, но не успела. Валера скорчил недовольное лицо, смял бычок в пепельнице и встал из-за стола.

– Ну ладно, ладно! Реветь, что ли, вздумала? Нечего мне тут!.. Ну-ка, номер-то хоть какой?

Он перевернул Михал Михалыча на спину, раздвинул у него шерсть на пузе, поискал там, неразборчиво бормоча. Удовлетворённо хмыкнул, словно нашёл.

– Пошли, – велел Валера, и они двинулись вдоль рядов полок.

Идти пришлось долго. Упаковки с запчастями располагались по году рождения, и до далёкого две тысячи шестого оказалось шагать и шагать. Валера недовольно ворчал себе под нос, а Саша с Михал Михалычем на руках робко семенила следом. Наконец они нашли нужную полку, и Валера долго рылся среди пыльных коробок – чуть ли не весь целиком вглубь стеллажа залез, прежде чем наконец вытащил из его недр помятый картонный ящик. Тщательно сверил номер на коробке; вручил её Саше.

Ей вдруг снова показалось, что она видит сон. Плевать! Даже если так, не будите!

– Спасибо! – выдохнула она, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в глупой счастливой улыбке. Прижала коробку к груди, не в силах сдержаться, запрыгала на месте. – Спасибо-спасибо-спасибо!..

– Ты погоди радоваться, – вдруг осадил Валера. – Проверь сначала, всё там или не всё.

Да. Точно. Нужно посмотреть.

В коробке лежали упаковки поменьше с штрихкодами и надписями: «felis catus глаз 1 шт.», «felis catus печень 1 шт.», «felis catus шерсть 100 тыс. единиц»… Нашлись тут и подушечки лап, и запасные лёгкие, даже сердце, но, чем дольше Саша рылась внутри, тем бледнее становилась её улыбка.

Почек не было. Ни одной.

Она вытряхнула всё из ящика на пол, и они с Михал Михалычем проверили и перепроверили снова. Всё, что угодно – но только не почки.

– Помнишь, как вы меня на улице нашли? – тихо сказал Михал Михалыч. – Я ведь целый день в снегу просидел. Болел потом, доктор сказал, что я почки отморозил. Но ничего, выздоровел. Вот тогда-то, наверное…

Саша едва различала его слова. Её будто ударили по голове пыльным мешком. Слёз больше не было.

Не было злости, отчаяния, обиды. Ничего.

Какое-то время они все молчали, а потом Валера неуклюже предложил:

– Пойдём, что ли, чаем вас напою. Холодно сегодня.

Он сам взял Михал Михалыча на руки. Саша пошла за ними, как зомби.

Она сидела над кружкой с чайным пакетиком и смотрела прямо перед собой. Для Михал Михалыча Валера извлёк откуда-то бутылку кефира и щербатое блюдце; кот из вежливости полакал немножко, но аппетита у него явно не было. Они не разговаривали – о чём было говорить? Валера снова закурил, глубоко затянулся, зашёлся лающим грудным кашлем.

– Дядь Валер, – вдруг сказала Саша. – Ты бы бросал. У меня папа всю жизнь курил, он вот так же кашлял. Мне его так жалко было.

Валера язвительно хмыкнул.

– Скажи ещё, что от того и умер.

– Нет, – Саша взяла чашку в ладони, почти не чувствуя тепла. – Несчастный случай на производстве. Он у меня строителем был. Бабушке тогда уже девяносто лет стукнуло. Она мне сказала: «Подожду, пока в институт поступишь, а там уж и пора». – Она слабо улыбнулась. – Не обманула. Дождалась даже, пока я первую сессию сдам.

Руки почему-то задрожали, и Саша поставила чашку на место, чтоб не разлить.

– У меня никого больше нет, – просто сказала она. – Только Михал Михалыч и остался. Как он… Как его не… буду совсем одна.

Она попыталась снова заплакать. Если бы получилось, стало бы легче. Но глаза остались горячими и сухими, только горло свело от боли, как в детстве, когда болела ангиной.

Михал Михалыч глухо, надтреснуто замурлыкал. Боднул Сашу в плечо, потёрся головой о щёку.

Скоро некому станет её утешать.

Валера стряхнул пепел с сигареты в пустую жестянку, снова забурчал как бы про себя, не обращаясь ни к кому конкретно. Похоже, одинокая работа на складе привила ему привычку разговаривать с самим собой. Саша пропускала его бормотание мимо ушей, пока вдруг случайно не различила внятные слова:

– ... на свалке разве что поискать...

Она резко выпрямилась, чуть не опрокинув чашку. Вскинула голову.

– На какой свалке?

Может быть, Валера вовсе не это имел в виду. Может быть, он вообще уже думал совсем про другое. Но Саша всё равно ухватилась за одно-единственное слово, будто за соломинку.

Если нужных запчастей нет на складе, где ещё их искать, если не на свалке, ведь так?

– Ни на какой, – огрызнулся Валера, смущённый и сердитый сам на себя. Похоже, он только сейчас понял, что говорил вслух.

– На какой свалке? – повторила Саша высоким голосом, звенящим, как перетянутая струна.

Валера вдруг со злостью отшвырнул сигарету на пол. Рявкнул:

– Какой-какой! На той, куда невостребованные запчасти уходят! Знаю я вас: сейчас размякну от твоих историй, а ты потом скажешь: «Неужели ничегошеньки нельзя сделать?». Можно-то можно, в утиль и годные детали попадают, если повезёт, чем чёрт не шутит, может, и совместимые реально найти. Было бы! Но не получится. На свалке грызы. Не пойду я туда, и не проси. Мне жить не надоело. Туда обученные сотрудники в спецзащите ходят, так эти поганцы и её прокусывают.

– Грызы? – переспросила Саша. – Крысы, что ли?

– Да если бы, – Валера махнул рукой. – Ты журналы научные читаешь? Среди крыс так-то и альтруисты встречаются. Учёные выяснили. А грызы – они все сплошь психопаты, и аппетит у них волчий. Пигалицу вроде тебя сожрут и не заметят. Даже и думать...

– Я поняла, – резко оборвала его Саша.

– Шур... – Михал Михалыч встревоженно шагнул к ней по столу, но Саша, ни на кого не глядя, спросила:

– А... Туалет у вас тут есть?

Хмурый Валера сделал неопределённый жест, указывая направление.

– По коридору направо.

Михал Михалыч собрался было пойти с ней, но Валера ласково положил руку ему на холку. С неожиданной деликатностью добавил:

– Мы тут подождём.

Он всё правильно понял. Саша из последних сил держала себя в руках – ещё чуть-чуть, и рассыплется на осколки. Не хотелось делать этого при свидетелях.

Она нашла санузел с облупленной краской на стенах, на полную вывернула кран, трясущимися руками оперлась на края раковины в ржавых потёках. Трубы гудели, как гулкие тоскливые песни китов. Саша стояла и слушала их, низко опустив голову, долго-долго, может быть, полчаса, может быть, вечность.

У неё в семье не принято было вот так вот лить воду. Счётчики, платёжки от ЖКХ... Совсем недавно во всём этом был смысл. Совсем недавно хоть в чём-то на свете был смысл.

Зачем они с Михал Михалычем вообще приехали?

Зачем повстречали ту тётку?

Если бы только Саша села в другой автобус, они бы давно добрались до ветклиники, и сейчас бы уже... Сейчас бы уже...

Она подняла голову. Посмотрела на бледную девушку в зеркале и её не узнала.

Непослушными руками Саша закрыла кран. Вышла из туалета.

Если бы можно было просто остаться там навсегда, она бы осталась. Но ведь рано или поздно всё равно придётся выйти.

И Михал Михалыч. Она нужна Михал Михалычу. Нечестно было бы бросить его сейчас.

(Почему в две тысячи шестом Саша не могла пойти в школу другой дорогой? Зачем вообще нашла этого котёнка в сугробе?)

Со склада слышались голоса: Валера и Михал Михалыч беседовали о чём-то, как старые приятели. Смеялись.

Саша ещё успела рассеянно удивиться: Михал Михалыч – смеётся? Даже зная, что совсем скоро?..

Она честно собиралась вернуться к ним. Даже повернула в ту сторону. Но потом...

Потом она заметила схему эвакуации, и взгляд сам зацепился за помещение, маркированное как «утиль».

Саша ещё раз взглянула на приоткрытую дверь, за которой оставался Михал Михалыч. Товарищ её детских игр, ночной охранник, защищающий от любых чудовищ, лекарство от усталости и простуд, поверенный всех её радостей и печалей.

Её лучший друг.

Она развернулась и, стараясь ступать очень тихо, пошла в сторону свалки.

Скоро Саше начали встречаться предупреждающие таблички, одна страшнее другой. «ОСТОРОЖНО! ОТХОДЫ ПРОИЗВОДСТВА!» «ОПАСНОСТЬ ВРЕДИТЕЛЕЙ!» И тем нелепее было обнаружить в конце пути массивную неприступную дверь с кодовым замком... вышедшим из строя.

Саша не знала, смеяться ей или плакать.

Дверь была опечатана бумажной полоской с недвусмысленным «НЕ ВХОДИТЬ!» и приписанной ниже датой запланированного ремонта – уже после праздников. Ну, разумеется. Теперь уже по всей стране всё везде после праздников.

Недолго думая, Саша сорвала печать. Плевать, пускай хоть в тюрьму посадят. Валере, конечно, тоже достанется, но он-то здесь ни при чём, он ей прямо велел сюда не ходить, с него и взятки гладки.

Она вошла в тесный предбанник и наступила на чью-то забытую поношенную робу. В ворохе ткани звякнул металл. Наклонившись, Саша нашарила брошенную монтировку.

Холодком по спине пробежала мысль: вот и всё, что остаётся от человека после встречи с грызами.

Конечно, Саша верила в грыз. Она сейчас верила во всё, что можно, кроме одного: того, что для Михал Михалыча всё кончено.

Крепко сжав монтировку в кулаке, она шагнула через порог.

Помещение, тускло освещённое красными лампами вроде аварийных, почти целиком занимало углубление в полу, похожее на бассейн, только вместо воды в нём были... Кошачьи запчасти. Лапы, уши, хвосты, всякая всячина, в упаковках и без. Это не выглядело отвратительно или страшно, не было ни крови, ни прочих ужасов. Саша как будто очутилась перед ямой, полной деталей от игрушек.

Понимая, что ей ничего не остаётся, кроме как закопаться в эту груду, Саша осторожно шагнула с бортика. Пушистые горы подавались и пружинили под ногами, но держали. Она принялась пробираться в центр «бассейна», невольно мысленно извиняясь перед котиками, которым отдавливала лапы. Зайдя достаточно далеко, Саша опустилась на колени, положила монтировку рядом с собой и принялась наугад рыться в утиле.

Ей попадались связки усов и запасные наборы когтей, зубастые челюсти, похожие на хэллоуинский реквизит, меховые бока и спинки. Были и невскрытые упаковки с мозгами и сердцами – ну прямо как у Гудвина, разве что храбрости не попадалось, – с какими-то загадочными железами и даже органами Якобсона. Саша понятия не имела, что это; обещала себе выйти отсюда и погуглить.

Кошачья шёрстка щекотала пальцы, шуршали пластиковые обёртки, и вот Сашина рука наконец нащупала среди отходов знакомую по учебникам анатомии форму, похожую на фасоль...

Что-то пробежало у неё по ноге, оцарапав острыми мерзкими коготками. Саша дёрнулась, вскрикнула от отвращения и вскочила, выронив только что найденное сокровище. Ноги снова что-то коснулось, Саша отшвырнула это ударом ботинка, и оно отлетело, извиваясь и вереща.

Живое.

Саша только и успела, что подумать: ой-ёй.

Груды запчастей вокруг неё зашевелились, и из них начали появляться грызы.

Они не были похожи на крыс, скорее, на слепышей, удивительно уродливых лысых созданий, которых Саша видела в передаче про животных. И зубы у них были отнюдь не как у грызунов. Да, даже безобидный хомячок может укусить так, что мама не горюй, но по сравнению с грызами... Они разевали пасти, и их мерзкие морды разваливались пополам чуть ли не до самого затылка, открывая самые настоящие акульи зубы, растущие в несколько рядов. Извивались длинные отвратительные языки.

Саше хватило ума и проворства схватить свою монтировку. Она невольно попятилась, а грызы с голодным шипением двинулись к ней. Они двигались слаженно, с толком, норовя взять её в кольцо; оглянувшись через плечо, Саша увидела, что маленькие чудовища уже вовсю заходят с тыла. Просвет в их рядах стремительно уменьшался, и единственным шансом было бы со всех ног рвануть к краю ямы, а потом и к двери, вот только как тут бежать, по мягкому и неровному? Споткнёшься на первом же шаге. А даже если бы и нет... Каким-то звериным чутьём Саша понимала: одно-единственное резкое движение – и эти твари кинутся на неё быстрее молнии. Она даже крикнуть не успеет.

Саша на секунду закрыла глаза, прячась от ужасной реальности в темноту, полную стука её собственного сердца.

Нужно было послушаться Валеру, когда тот велел не ходить на свалку.

Нужно было послушаться Михал Михалыча, когда тот просил просто отвезти его домой.

Нужно было суметь отпустить.

Но как?

Как вообще жить в мире, где все уходят? Где умирают папы, бабушки и коты, и от тебя почему-то требуют делать вид, что это нормально?

Саша открыла глаза. Моргнула, и по щекам наконец снова побежали слёзы.

От них действительно стало легче.

Издав неистовый рёв злости, горя и боли, она изо всех сил врезала монтировкой по ближайшей грызиной морде. Животное завизжало и покатилось кубарем. Саша пнула другую грызу ногой, отоварила монтировкой третью, четвёртую. Пятая прыгнула на неё, высоко взлетев в воздух, и Саша отфутболила её прямо на лету, словно бейсболистка битой. Сама не ожидала, что получится, эх, жаль, никто не видел!..

Но, пускай она и отбила пас, этот матч был проигран заранее.

На место каждой побеждённой грызы тут же вставали две новых. Они всё прибывали и прибывали, как вода из прорванной трубы, и у Саши не было шансов. Если на то пошло, она знала это с самого начала. Просто совсем обидно было бы сдаться без боя.

Грызы теснили её, всё крепче сжимали кольцо, пока она не осталась на последнем крошечном островке пустого пространства. Саша занесла монтировку для ещё одного – последнего – удара, но очередная зверюга вдруг вцепилась в ее оружие челюстями, резким рывком безобразной башки вырвала его у Саши из рук, чуть не сломав ей запястье. Шипя и вереща, грызы накинулись на неё всем скопом...

Но тут что-то другое тоже зашипело, гораздо громче, мощнее, и в самую гущу грызиной стаи ударила белая пенная струя. С криком неверия и радости Саша вскинула голову. К ней большими шагами нёсся Валера, сжимающий в руках огнетушитель; бок о бок с ним с невиданной для его почтенных лет скоростью бежал Михал Михалыч.

– Мне за спину, живо! – крикнул Валера, заступая грызам дорогу. Он поливал их из огнетушителя направо и налево, и мерзкие создания с протестующими воплями отступали прочь. – По моей команде все вместе бежим на выход! Раз, два...

Досчитать до трёх он не успел: огнетушитель кончился. Струя иссякла.

Грызам не потребовалось много времени, чтобы сориентироваться и вновь перейти в наступление. Михал Михалыч храбро ударил одну из них лапой, защищая хозяйку, но даже в свои лучшие годы он вряд ли сумел бы совладать с таким мутантом. Саша едва успела схватить кота на руки, пока челюсти грызы не перекусили его пополам.

Саша с Валерой инстинктивно прижались друг к другу, спиной к спине, из последних сил отбиваясь ногами и руками от наступающих полчищ. Валера кинул в грыз баллон от огнетушителя, но это их не замедлило. Твари уже висели у него на рукавах, норовили залезть на плечи, подобраться к лицу. Саша чувствовала, как они карабкаются и у неё по штанинам. Последним отчаянным усилием она подняла Михал Михалыча над головой, хоть и понимала, что сможет выиграть для него максимум ещё одну лишнюю секунду.

Они были вместе восемнадцать лет.

Если эти восемнадцать лет пролетели как одно мгновение, то разве одно мгновение менее ценно, чем годы?

– Прости меня, Михал Михалыч! – крикнула Саша, запрокинув голову. – За всё! Что на хвост тебе наступала, что ругалась, когда ты ночью бегал, за капли всякие ещё и за прививки! Я хотела – я правда хотела, чтобы тебе было со мной хорошо!

– Шура, и ты меня прости, – ответил Михал Михалыч. – Что диван драл, что чашки твои со стола скидывал... Ну вот как вижу чашку на краю – сразу как бес какой-то шепчет... Что кусал тебя, когда доктор у меня кровь брал. Я же знаю, это для моей пользы было.

Держа его на вытянутых руках над головой, Саша закрыла глаза, чувствуя, как слёзы бегут из-под век, и впервые в жизни подошла очень близко к тому, чтобы на самом деле принять.

Она не хотела, чтобы всё кончилось вот так. Вообще не хотела, чтобы всё кончалось. Но они с Михал Михалычем были вместе, и в самую последнюю секунду Саша вдруг обнаружила: важно только это.

– Р-р-р-р! Р-р-ря-яя!..

Не было острых зубов, разрывающих Сашу на куски. Не было криков исчезающего под грудой грыз Валеры. Не было гибели. Не было конца.

Сашины глаза распахнулись и не поверили тому, что видят.

Что-то на полном ходу врезалось в стаю грыз, рыча, как самый свирепый – самый крохотный – в мире тигр. Не сбавляя темпа, принялось разбрасывать тварей в разные стороны, словно безобидных мышат. Саша не могла толком разглядеть, кто пришёл им на помощь, но, кто бы это ни был, он двигался, как ураган, как газонокосилка, прорубался сквозь грызиную гущу, словно таран. Грызы, уже висевшие на Валере и Саше, бросили добычу и поспешили на помощь сородичам. Зверюги навалились на маленького нападавшего всем скопом, захлестнули его, словно волна, и на секунду Саша с отчаянием в сердце подумала, что всё кончено. Но нет! Грызы вдруг разлетелись, словно от взрыва, и из-под них выскочила ОНА.

Саша аж рот открыла: это был малюсенький трёхцветный котёнок. Хвостик, похожий на недозрелую морковку, мордочка разделена вертикальной границей на две правильные половины – чёрную и рыжую. Правая задняя лапа тоже рыжая – словно взяли и приставили окорочок от другой кошки. Грудка и живот сияют чистым белым мехом, на одной передней лапке красуется белый гольфик, а на второй – короткий носочек.

Неведома зверушка яростно встряхнулась, запрыгнула на груду поверженных грыз, лежащих в глубоком обмороке, и, приняв горделивую позу победительницы, разразилась тоненьким, раскатистым рыком.

Грызы, которые ещё могли стоять на ногах, сочли за благо спастись бегством. Вихрь лысых хвостов пронёсся мимо Саши, порскнул в разные стороны, и всё – только их и видели.

Какое-то время Саша и Валера стояли молча, пытаясь поверить, что всё ещё целы. Потом Михал Михалыч, которого Саша крепко прижимала к груди, завозился, требуя спустить его на пол, и она пришла в себя. Посадила кота на груду запчастей, сделала осторожный шаг к их спасительнице, наклонилась к ней и спросила:

– А ты ещё кто такая?

Ничего умнее ей в голову не пришло. Странно даже, что она вообще почему-то вспомнила, что трёхцветными обычно бывают именно кошки-девочки.

Котёнок задрал носик к небесам и писклявым голоском провозгласил:

– Я Буря Истребительница, защитница слабых, гроза грязных чудовищ!

Саша хрюкнула. Она не хотела обижать кошечку, да и страшновато было, если честно – после того, что та сделала с грызами. Но как такое большущее имя вообще уместилось в таком маленьком зверёныше?

Буря Истребительница продолжала стоять на куче поверженных врагов, как статуя самой себе, пока Михал Михалыч без церемоний не стащил её вниз за шкирку, не уложил между своих передних лап и не принялся языком причёсывать ей взъерошенную разноцветную шёрстку. Маленькая воительница попыталась было вырваться, ругаясь по-кошачьи, но если уж Михал Михалыч решил позаботиться о её чистоте, остановить его было не под силу даже грозе чудовищ.

– Гляди-ка ты, – хмыкнул Валера и почесал в затылке. – Самозародилась! Я слышал, что так бывает на свалках, но сам не видал. Таких пёстрых вообще-то умельцы обычно в шутку из остатков от разных комплектов собирают. Ну, если там скучно в обед стало, или если кто за экологию и переработку отходов...

– И как только этакая кроха зверюгам тумаков надавала? – задумчиво спросил Михал Михалыч.

– А самозародившиеся все такие, – пояснил Валера. – На свалке родиться – это тебе не в питомнике на мягкой перинке. У таких вся жизнь борьба, им палец в рот не клади.

Саша одёрнула кофту и только теперь заметила, что грызы успели порвать её нижнюю часть в ленты. Ещё бы немного...

– Эти тварюги не вернутся? – тревожно оглядываясь, спросила она.

Искра, зажатая в михалмихалычевых объятиях, попыталась вскочить на лапки.

– Пусть только попробуют!..

– Не будем проверять, – решил Валера. – Бережёного бог бережёт.

Он вдруг упёр руки в бока, хмуро уставился на Сашу. Теперь, когда опасность миновала, можно было и отругать её как следует.

– Я кому говорил сюда не соваться?!

Саша пристыженно понурила голову и шмыгнула носом. Оправдываться не хотелось. Ладно подвергнуть опасности себя саму, но когда из-за тебя рискуют шкурами друзья...

– Не надо, Валерий Семёнович, – мягко сказал Михал Михалыч. – Ты же знаешь, она не из баловства.

Валера тяжело вздохнул и махнул рукой.

– Ладно уж. Что сделано, то сделано. Пойдём отсюда, от греха, пока грызы и впрямь не вернулись и друзей не позвали. Пломбу на двери я потом поправлю.

***

Они вернулись на склад, и Валера сказал:

– Подожди-ка тут. Мы кое-что попробуем.

Он унёс Михал Михалыча в подсобку, и они просидели там часа полтора. Когда они вернулись, кот не сидел у Валеры на руках – он вышел сам, и походка его стала заметно бодрей и увереннее.

– Я его разобрал, – объяснил Валера. – Смазал там всё, почистил, трубки кое-какие поменял. Это кардинально проблему не решит, но котофей теперь подольше прослужит, глядишь, ещё на месяц-другой... – Он развёл руками, словно просил прощения. – Такие дела. Чем мог, помог.

Саша всхлипнула и порывисто обняла его, так крепко, что Валера аж охнул. Он сначала смутился, застыл неловко, но потом тоже неуклюже обнял в ответ, погладил её по затылку мозолистой ладонью.

– Спасибо, – прошептала Саша, и это было «спасибо» сразу за всё. За эти лишние – драгоценные – месяц или два, за ласку к Михал Михалычу, за почти отцовскую тёплую руку на её волосах. За то, что этот дядька, который её сегодня впервые увидел, кинулся за ней к грызам в пасть.

– Я вас обратно на лифте отправлю, – отпуская Сашу, сказал Валера. – Так быстрее, да и вообще, не понимаю, как вас вахтёрша на главной проходной пропустила.

Он отвёл Сашу с Михал Михалычем к грузовой кабине с решёткой вместо двери, загрузил внутрь, а сам принялся, по привычке бормоча себе под нос, возиться с панелью управления. Саша снова взяла Михал Михалыча на руки – не потому, что он не мог сам стоять, а потому, что ей хотелось, чтобы он был сейчас у неё в объятиях. Кот повозился, устраиваясь поудобнее, затарахтел, как будто у него внутри работал маленький моторчик. Шершавым языком слизнул слезинку, бегущую у Саши по щеке.

– Ты, Шурочка, не горюй, – сказал он. – Ты для меня всё сделала. Если бы мог, все девять жизней бы с тобой прожил, но у меня даже эта одна была как девять. – Он уткнулся мокрым прохладным носом ей в шею, пощекотал усами. – А одна ты никогда не останешься, тут и бояться нечего. Вон сколько на свете кошек. Вон сколько людей. Всегда найдётся, кого любить.

Валера поправил соединения каких-то проводков, потыкал в кнопки, удовлетворённо хмыкнул – похоже, заработало.

– Хороший он человек, – глядя на него, сказал Михал Михалыч. – Я чувствую, что до весны теперь с тобой побуду. Как хорошо-то, а? Ещё одну весну унюхать. Ты мне окно открывай, ладно?

Саша сильнее прижала кота к груди. Тот извернулся, посмотрел ей в глаза. Саша с детства знала этот внимательный, добрый, спокойный взгляд.

– Когда время придёт, ты мне скажи: «В добрый путь, Михал Михалыч!». А я тебе отвечу: «До свидания, Шура!». Я, ты знаешь, верю, что тут не «прощай», а «до свидания»...

– Ну что, готовы? – спросил Валера.

Саша не была готова. Но в жизни так бывает, и она не ждёт.

– Да, – сказала она, и Михал Михалыч кивнул, соглашаясь.

Валера нажал на самую большую кнопку, и перед тем, как двери закрылись, Саша успела заметить, как в просвет между створками проскользнула рыже-бело-чёрная молния.

Лифт поехал, свет погас, и кабина вдруг ухнула куда-то вниз, во тьму.

***

Саша дёрнулась и открыла глаза.

Она почему-то лежала ничком. Под щекой был слой грязного льда; холод притуплял боль в разбитых лбу и подбородке. Во рту стоял противный железный привкус.

Вокруг замелькали ноги, заквохтали встревоженные голоса. Кто-то принялся поднимать Сашу под локти, отряхивать, спрашивать, всё ли хорошо, обсуждать, нужна ли скорая. Она пьяно оглянулась, не понимая, где она. Какие-то тётки с авоськами, мужик в спортивках, пара школьников с рюкзаками – смотрят испуганно и любопытно, словно никогда не видели крови...

Кровь. Что-то горячее текло с брови прямо в глаза. Саша утёрлась варежкой, посмотрела: красное.

Ерунда какая-то.

С ней говорили, заглядывали в лицо, но она не понимала ни слова. А потом увидела в сугробе родную рыжую шёрстку.

Всё вернулось, мгновенно, как вспышка фотоаппарата, заставшая врасплох. Они с Михал Михалычем ехали к ветеринару. Вышли на своей остановке. Поскользнулись на мёрзлой слякоти. Саша вспомнила: она падает, будто в замедленной съёмке, и успевает увидеть, как старая переноска раскрывается от удара, и Михал Михалыч отлетает в снег на обочине.

Она оттолкнула встревоженных зевак, обступивших её со всех сторон, бросилась к коту, схватила неподвижное тельце на руки. Нет! Быть не может! Смаргивая кровь из разбитой брови, Саша трясущимися руками расстегнула куртку, сунула Михал Михалыча за пазуху и, ни на кого не глядя, бегом рванула в ветклинику.

Слава богу, уже близко, уже ведь почти добрались, ещё немного, ты держись только, Михал Михалыч, ты...

Когда Саша, оступаясь, взбиралась на крыльцо и вваливалась в клинику, кот у неё за пазухой зашевелился, и только тогда она позволила себе разрыдаться. Медсёстры, администраторы, другие посетители тут же сгрудились вокруг неё, до смерти перепуганные её видом, а Саша только ревела и, тыкая пальцем в Михал Михалыча, высунувшего нос у неё из-под куртки, едва-едва могла выдавить из себя отдельные бессвязные слова: «Ударился... ушибся... У него почки... А он в снег прямо... Доктор!..»

Наконец сотрудники сообразили позвать врача, и тот тут же принял Михал Михалыча у Саши из рук. Кота унесли в кабинет, а Сашу покинули силы, и она не сопротивлялась, когда кто-то помог ей снять куртку с шапкой и усадил на диван. Администратор принесла воды; две медсестры хлопотали вокруг с ватными тампонами и перекисью, обрабатывая Саше разбитое лицо. Одна сыпала вопросами, очевидно, желая выяснить, нет ли у горе-клиентки сотрясения мозга. Саша не стала рассказывать ей, какие красочные галлюцинации успела посмотреть, когда, судя по всему, на секунду или две отключилась от удара.

На самом деле, травмы у неё оказались не такие уж и серьёзные – просто, как объяснила медсестра, в коже головы много капилляров, так что кровь обычно льётся только так. Ехать в больницу накладывать швы не пришлось. Сашу заклеили пластырем и взяли с неё слово срочно обратиться за помощью, если появятся головокружение, тошнота и прочие неприятные симптомы. Она пообещала, думая о другом, а может, не думая вовсе.

Потом дверь в кабинет открылась, и врач вышел из него со странным непонятным лицом, которое Саша не смогла прочитать.

Сердце у неё сжалось. Не чувствуя своего тела, Саша встала доктору навстречу, до боли стискивая кулаки, словно держала в них всю оставшуюся храбрость. Сейчас он скажет, а Саша услышит, и ничего уже нельзя будет изменить. Ничего уже...

Не произнося ни слова, доктор посторонился и жестом пригласил Сашу войти. Держась за косяк, чтобы не упасть, она шагнула в кабинет.

Михал Михалыч стоял на смотровом столе, подняв хвост трубой, и уплетал из баночки кошачий паштет.

Саша уже очень давно не видела, чтобы он ел с таким аппетитом.

Потом она сидела на стуле, и доктор объяснял ей что-то, чего, похоже, сам толком не понимал, а Михал Михалыч, закончив обед, намывал лапкой уши.

– Ну, получается, лечение подействовало, – говорил врач, хотя тон у него был такой, как будто успех изрядно его удивил. – Мы взяли кровь на анализы, посмотрим, что там, но улучшение налицо. Будем контролировать состояние. Прогнозов я пока делать не хочу, сами понимаете, возраст и история болезни... – Он развёл руками. – Но пока вот так. Травм и ушибов я у него тоже не нашёл, ну да вы сами сказали, он в сугроб упал, снег смягчил падение. Поезжайте домой. Препараты в прежнем режиме, корм...

Переноска Михал Михалыча осталась валяться у остановки, и Саша, подумав, решила купить новую. Ну и пусть попользоваться ей, может быть, придётся всего несколько раз – потом, если что, продаст в интернете. Или отдаст даром кому-то, кому пригодится. А Михал Михалыч заслуживает новую удобную «корзину» – так переноску называла бабушка. Пока Саша с Михал Михалычем на руках выбирали у витрины с товарами для животных, она вдруг услышала чьё-то требовательное «мя!». Голосок был тоненький, но настойчивый – и странно знакомый.

– Кто это у вас? – спросила Саша у администратора. Та со вздохом указала на пластиковую переноску, стоящую на окне.

– Да вот, с утра подкинули подарочек. Ну что у людей в головах, а? Приносят котят, щенят. Мы же не приют. Но что поделаешь, пристраиваем, как можем. С малявками хотя бы попроще, чем с большими...

Саша с Михал Михалычем подошли поближе и заглянули в переноску. В ответ на них уставилась свирепая половинчатая мордашка – справа рыжая, слева чёрная.

– Ой, – растерянно выдала Саша. – Так это же Буря!

– А вы что, с ней знакомы? – оживилась администратор. – Может, знаете, и чья она?

Михал Михалыч вытянул шею, обнюхал котёнка через пластиковую решётку и утробно замурлыкал.

– Знаю, – сказала Саша. – Моя.

***

Время никого не ждёт, готов ты или нет.

Новый год прошёл как-то незаметно, без ёлки (Буря бы её уронила), без мишуры и дождика (Буря бы их съела), но хорошо и уютно. Буря получила в подарок самоходную мышку, за которой носилась по всей квартире, сшибая на своём пути любые препятствия, а Михал Михалыч, который уже не любил подвижные игры – рыбку с кошачьей мятой и новую чесалку.

Саша получила возможность встретить праздник с ним на коленях, и это было больше, чем она мечтала.

Она уже успела забыть, что котёнок в доме – это та ещё головная боль. Буря висела на шторах, драла ковёр, прыгала по стенам и потолку, топотала ночью, словно табун диких коней. Саша то злилась, то хохотала до боли в животе. Михал Михалыч смотрел молча, но усы у него дрожали, и Саша была уверена, что он от души посмеивается про себя.

Ещё для Бури пришлось заказать отдельный лоток и специальный котёночный корм. Саша пошла забирать их в пункте выдачи сети зоомагазинов, и прямо с порога её нос уловил запах прокуренной одежды. Сначала остро и горячо вспомнился папа, а потом...

За стойкой сидел Валера. Тот самый Валера со склада кошачьих запчастей – тот самый Валера из сна, из видений после травмы головы, – который поил Сашу чаем и спасал её из грызиных лап.

Даже после встречи с Бурей Саша была уверена, что вся эта история с кошачьим заводом была не взаправду. Не могла быть взаправду, она ведь в реальном мире живёт, не в какой-нибудь сказке. Но теперь...

– Зд-дравствуйте, – с трудом выговорила она.

Валера промычал что-то приветственное в ответ, не отрываясь от телефона.

Может быть, она просто когда-то увидела этого человека на улице, и мозг потом встроил его лицо в галлюцинации? Может, совпадение или слишком яркое дежа вю?

Стоило просто молча забрать свой заказ и уйти, но Саша брякнула:

– А вы что, на складе больше не работаете?

Валера наконец закончил что-то в телефоне – может быть, прошёл уровень в игре или досмотрел видео. Поднял голову, посмотрел на неё.

– На складе я сутки через двое. Тут подрабатываю. Дома одному скучно сидеть. Покажешь штрихкод или так, поболтать зашла?

Саша вышла из ПВЗ с пакетом покупок и каким-то полузабытым, безымянным чувством, которого не испытывала с самого детства, когда ещё верила, что Дед Мороз, приглашённый отцом – настоящий.

Михал Михалыч с котёночества спал у Саши под боком, там было его законное место. Буря завела привычку ложиться на подушку, к самому её лицу, так что теперь Саше едва хватало места в её собственной кровати. Она не возражала. У Бури чесались зубки; она сгрызала все новые мячики и клубки в мгновение ока, и в итоге пришлось купить ей специальные жевательные игрушки для собак.

Саша подгадала свой следующий визит в пункт выдачи так, чтобы попасть на смену Валеры. Вошла и, прежде, чем показать штрихкод на покупку, молча положила на прилавок никотиновую жевательную резинку и пару книжек из папиной коллекции советской фантастики. Просто на случай, если футбол на складе вдруг надоест.

Валера скептически поднял брови, выразительно хмыкнул, но книги с жвачкой взял.

За Сашиной работой и забавными проделками Бури январь быстро уступил место февралю. Когда птицы начали гомонить на деревьях, почти как весной, Саша стала открывать Михал Михалычу окно. Сначала, правда, пришлось вызвать мастера и установить специальные противокошачьи сетки – если на разумность Михал Михалыча можно было положиться, то главной добродетелью Бури скорее была безрассудная отвага. Этот котёнок плевал на законы физики – каким-то образом Буря взлетала на подоконник прямо с пола, легко преодолевая расстояние во много раз больше её роста. Для Михал Михалыча Саша поставила стул, чтобы легче было забираться, и он часами лежал у открытой рамы и шевелил носом, с наслаждением вдыхая запах оттепели и обещание марта.

Март... Иногда Саша думала о нём, но не торопила. Да, февраль – самый короткий месяц в году, но что с того? Он принадлежал им. В нём были тепло и заморозки, были авралы, когда её хватало только на то, чтобы обнять Михал Михалыча в кровати и уснуть, и выходные, когда они могли проводить вместе целые дни, становящиеся всё длиннее; были вещи, испорченные Бурей, и моменты, когда она дремала с видом херувима с ренессансной картины.

И был мир, полный тех, кого можно любить. Даже если пока Саша их не встретила.

Если подступала тоска, она держалась за эти слова. Всегда есть и будет, кого любить. В прошлом и в будущем.

В настоящем Саша любит Михал Михалыча изо всех сил и старается сделать так, чтобы он это понял.

Через специальные лакомства, которые можно даже с больными почками, и новые игрушки, с которыми он лениво играет лёжа. Через почёсывания за ушком, через держание на руках, через вечера, когда они лежат вместе и, медленно моргая, смотрят друг другу в глаза. Через слова. Саша говорит с Михал Михалычем каждый день, потому что он знает человеческий язык, пусть и не отвечает.

Буря всасывает свой корм, как воронка торнадо, и растёт с бешеной скоростью. Михал Михалыч не в силах играть с ней, как ровесник, но иногда он вальяжно лежит и дразнит её пушистым кончиком хвоста, а Буря с восторгом ловит его, прыгая, словно настоящий хищник.

Каждый день Михал Михалыч умывает её, как собственного котёнка, и Буря позволяет.

Саша ходит на работу, улыбается коллегам, всматривается в людей в метро. Гадает, кто из тех, с кем она знакомится, исчезнет, а кто останется в её жизни.

Время идёт. Весна всё ближе.

Саша каждый день открывает для Михал Михалыча окно.

И ей не страшно.