Лёшка скатился с крутого берега Вори, как делал не раз. Ловко затормозил, бросил велосипед и поспешил к воде, на ходу снимая футболку. Ухнул в речку бомбочкой, и, задыхаясь, вскочил. Воря — речка холодная, даже в летний зной. А сейчас, в августе, да ещё и утром, вода показалась особенно ледяной.

Лёшка нырнул несколько раз. Пока нырял услышал звонкий девичий смех. Встал, оглядываясь. Берег казался пустым: ни рыболовов, ни купальщиков — он один. Воря узкая речка, а тут вовсе мелкая: можно перейти, едва грудь намочив. И он побрел к другому берегу, преодолевая лёгкое течение, воображая, как всегда. Борясь, вырываясь из цунами, как в недавнем фильме.

С брызгами и шумом в метре от него из воды вынырнула девчонка. Она стояла и ожесточённо тёрла глаза, залитые водой, пока не смогла на него взглянуть. Засмеялась. Лешка прикинул, что она младше него примерно на год, поэтому церемониться не стал:

— Чего людей пугаешь? — грозно спросил он басом.

— Я не пугаю. Купаюсь тут, — звонко ответила она.

— А откуда взялась? — спросил Лёшка и на всякий случай оглянулся.

— Оттуда, — махнула куда-то рукой девчонка. — Я хорошо ныряю, умею долго не дышать под водой.

— Я тоже умею, — не стерпел хвастовства Лешка.

— И сможешь до берега донырнуть? — насмешливо спросила она.

— Конечно.

Они стояли где-то на середине речки. До противоположного берега оставалось метров семь, от силы восемь. Уж семь-то метров он точно проплывёт. Зажмурив глаза, Лёшка нырнул и поплыл, отчаянно молотя ногами. Он знал, что мог проплыть под водой и дальше, помогая себе руками, цепляясь за песчаное дно и подталкивая себя вперёд. В этот раз, красуясь, плыл честно: без мухлежа.

Тут главное не царапать носом дно, стараясь держаться ближе к поверхности. Лёшка плыл, выставив вперёд руки, в ожидании, что вот-вот уткнётся в берег. Он ждал резкого подъема грунта, когда животом почувствует взметнувшиеся песчинки, но берега всё не было. Может, он сбился с направления и плывёт вдоль реки, а не поперёк? В груди уже резало, и он решил встать. К его ужасу, ноги не нашли опоры. Здесь же не больше метра! Он, отчаянно загребая руками, стремился вверх, а всплыть не получалось. Грудь разрывало от боли, он боролся с желанием вздохнуть, чувствовал, что поверхность всё ближе…

Уже вдыхая и заглатывая воду, он вынырнул.

 

***

 

Опыт с лягушкой в который раз не удался. Земноводное негромким хлопком лопнувшей кожи известило меня о своей кончине. В этот раз я сдержался: не стал злым словом поминать Велеса, который пожадничал мудрости и не наделил меня при рождении хоть одним полноценным даром. Например, даром трансформации предметов.

Не стал костерить ветхие, как портянки лешего, Сварожьи законы мироздания, неимоверно усложнившие метаморфозы сущего. Да и Макошь поносить не стал! А стоило бы — за то, что покровительствует только бабам, этим ведьмам с их искусством превращения.

Я приподнял к глазам единственный оставшийся целым лягушачий окорочок… И опять не проронил ни звука. Хотя выбраниться хотелось. В этот раз я понял, что с проклятьями нужно заканчивать. Богов надо расходовать умело. Боги кончатся — придётся клясть себя.

Вздохнул и прислушался к урчащему животу. Пора окончательно признать — из жабы каравая не сделать. Как и пряника… и даже краюшки. Из лягушки тоже.

Разочарованный, я захлопнул фолиант с благозвучным названием «О трансформациях», и поставил на полку между двух других, которые мне тоже пока не давались: «Толкование сновидений» мастера Фреймира и «О противлении веществ» чародея Беляведа.

Потом бросил лягушачий окорочок в миску к другим. И пошёл разжигать печку, досадуя — лучше бы рыбу сходил поудить, вместо практики колдовской. Сейчас бы рыбу жарил, а не ножки…

В дверь кто-то тихонько постучал. Я бы даже сказал неуверенно пошкрябал. Исключительно странный звук: обычно в мою дверь что есть силы молотят, истошно требуя колдуна. Последнее мне льстит, но, признаться, не совсем правда — колдуна ведьмы боятся и часто одаривают своим нежным вниманием. А со мной ведьмы дружат и делятся, разве что, слухами да сплетнями. Брехать про лесных насельников и местных я, конечно, тоже люблю, но предпочитаю ночные забавы на Купалу или ещё какие ведьмачьи мистерии с моим участием. Не зовут!

Сжав в руке кочергу, я подкрался к двери. Опять кто-то пошкрябал. Сквознячок, посвистывая сквозь щели в двери, доносил запах хвои и душицы, растущей неподалёку. Но сильнее тянуло свежескошенной травой и навозом. За дверью, несомненно, был человек — местный, селянин. Я распахнул дверь.

Парень. Надо же: рубаха чистая, порты латанные. Сапожки новые. Подпоясан обычной веревкой с тесевейками от нечистой силы — моих рук дело. Мелковат. Плюгавенький. Молодой, но из той породы, которую время не сделает краше. В руках пусто. То есть подношений не будет.

Оставив дверь открытой, я, не скрывая раздражения, разочарованный поплёлся к печке. Пока разжигал, исподтишка наблюдал. Паренёк помялся. Потом неуверенно зашёл. Аккуратно прикрыл дверь. Потоптался и замер, озираясь. Ко мне он стоял боком и в профиль лицо его казалось еще уродливее. Я, не выдержав его натужного стояния, пнул табурет, который расчётливо подкатился прямиком к его заднице. Пробурчав что-то вроде благодарности он уселся.

Я достал сковородку и бросил туда ложку жира. Поставил сковородку на огонь и подождал пока жир, благоухая благородной свининой, растопится. Лягушачьи ножки отправились в сковороду и зашкворчали. По дому распространился запах мокрой коряги, тщетных иллюзий и бесполезного искусства.

Я двинул к приправам. Многие не знают, но секрет приготовления вкусных лягушачьих ножек не только в обильном количестве жира или масла, а еще и в правильных добавках. Я щедрой рукой сыпанул в сковороду чабреца и душицы. Помешал. А чего там ждать — блюдо быстрое — посолил. Скосил глаза на гостя. Тот таращился на меня, едва ли не с ужасом. Вот и ещё одно поверье подтвердится: решит, что я ем жаб. А я их не ем — они ядовитые.

Репутация в моей профессии — дело наиважнейшее. Но тут главное не переборщить. Одно дело жабы, другое — младенцы и кровь юных девственниц. Беда примитивных суждений селян часто в том, что, по их мнению, одно неизбежно следует за другим. А там и до приглашения на кол недалеко.

Закусив ножками и притупив голод, я вернулся к гостю. Он вскочил. Я молча изучал его, пытаясь угадать, с какой просьбой он явился. После трапезы моё суждение о его облике должно было измениться в лучшую сторону. Я пытался разглядеть в его лице хоть какой-то намек на благородное наследие. Или разглядеть оттенки грубой, первобытной мужской красоты.

Нет! Не разглядеть!

Ну ладно — лицо как задница Морены, волос цвета гнилой травы, голосок, судя по приветствию, отнюдь не бархатный. Не ликом, ну хоть статью… Ан нет! Главной красотой мужчины — ростом, крепостью, мощью и широтой плеч — парень тоже оказался обделён.

Становилось понятно, какую просьбу следует от него ожидать. Парень молодой, бабы хочется, женится. Поэтому вариантов немного: красоты лика потребует или приворота любовного.

Мой взгляд опустился ниже.

— Помогают? – горделиво спросил я, намекая на тесевейки.

— Отпугивают нечистую?

— Девок точно отпугивают. Может и нечистую. Смердят маленько, — проскрипел он.

Ах, подлец.

— Рожа твоя девок отпугивает!

— И это тоже, — покорно согласился он.

А тесевейки-то непростые, рецептуры старинной — я семь-восемь годов назад только такие и сотворял. На помёте бобра месил, в кожу аспида болотного кутал. Потом нашёл рецептуру попроще, правда, ещё зловоннее, так что зря он жалуется.

Тут я вспомнил.

Позвали меня обряд ро́довый над найдёнышем справить. Мальчишка лет десяти из леса вышел: измождённый, грязнючий, побитый, весь в синяках и ссадинах. Без одежды, в одной поддевке — и та драная. Путного ничего рассказать не смог. Откуда сам, чего в лесу делал, кто лютовал на ним….

Наружностью своей местных напугал: уж больно лицом непригляден и телом хил. Боялись: ни нечисти ли какой сын? Не злыдень ли дитяткой рядится! После обряда успокоились. Приютили приблуду. Жить стал у стариков — у Зыри и жены его Виклины.

Ему, значит, те тесевейки я и повесил. Вот, выходит, кто ко мне пожаловал. Года не сделали мальчугана краше.

— За приворотом — это к ведьмам. Могу указать направление. Знаю, где одна живёт, — сказал я.

Я замолчал, ещё раз присматриваясь к его физии. Прищурившись, словно мастер, уже видящий будущий образ, я подумал о трансформации — а не перекроить ли ему рожу? Ну или хотя бы подправить. Руки зачесались. В мечтах я уже превращал ряху этого юноши в благородный лик — сам Лель бы позавидовал. Но дух приятных мыслей развеяло воспоминание о лопающихся лягушках.

— Должен предупредить, против этого, — я помахал перед его лицом ладонью, — средства у меня нет… Точнее есть одно. Но очень уж шаткое, ненадежное.

— Насколько шаткое? — с живостью спросил он.

— Настолько, что скорее Лада тебя услышит и одарит женой, — быстро ответил я.

Парень помрачнел, но ненадолго.

— Ничего. Я не затем пришёл, — сказал он. А затем своим скрипуче булькающим голосом поведал мне о своей просьбе:

— Поймай мне русалку.

— Я не ловлю нечисть. И не убиваю... Ты, парень, не к тому обратился — я ведун.

— Тогда помоги найти.

Я молча рассматривал его гнусную физиономию, и скорее всего на моём лиц читались все те недобрые чувства, которые я испытывал к парню. Он покраснел, смущённо отвёл глаза.

— Приходи через неделю, — сказал я. Многих я отговаривал от дурных затей. Срок пройдёт, дурь из головы выйдет. Глядишь, забудет ко мне дорогу.

Только я ошибался:

— Не… Надо сейчас, пока русалья неделя, — сказал он решительно. Взглянуть мне в глаза побоялся, поводил очами своим бесстыжими по сторонами и подытожил:

— Всякому известно, что в русалью неделю все лесавки да русалки по лесу друг за дружкой гоняются, резвятся, по полянкам пляшут, забавляются… голенькие.

 

***

 

Мы молча сидели друг напротив друга уже минут пять. Всё это время я взвешивал и прикидывал, что обойдётся мне дешевле: отказ в просьбе или попытка её исполнения. Отказ — это серьёзное нарушение. А мне нельзя отказывать в исполнении того, что сделать в моих силах. Наказание за этого суровое.

С другой стороны, я понятия не имел, чем наказывают. Но догадывался, что потерями да утратами: в силе, в здоровье, в даре — в чём же ещё.

— Столько баб одиноких, — посетовал я.

— Ну ходит же по свету где-то такая же, как ты, горемыка… красотой обделенная. Или… мало что ли истосковавшихся по мужикам вдов? А!? — с надеждой спросил я.

— Я хочу красивую и молодую, — твёрдо сказал он, поджав свои мясистые губы.

— Это русалки то молодые?! — завопил я.

— Русалке неизвестно сколько лет. Она могла утопиться лет двести назад… красота с трупными пятнами.

— Все русалки выглядят молодыми, — уверенно заявил он, — И бледненькими.

— Как тебя, подлеца, зовут?

— Взлобок.

— Тебе подходит, — злобно сказал я.

— И где же ты, Взлобок, видел русалок?

— Люди говорят.

— Ах говорят, — протянул я и помолчал, собираясь с мыслями.

— Мёртвая ведь баба-то...

— Мертвые бабы в сырой земле лежат. А русалки по лесу носятся и средь кувшинок плещутся, —сказал Взлобок и мечтательно добавил:

— Говорят, совсем раздетые!

— Ты что же это, сквернавец, пахарский свой инструмент к русалке задумал пристроить? Мехирь свой паскудный…. Русалка — это, Перунов срам, такая дохлая баба, что не детей тебе родит, а скорее самого уморит, — сказал я как можно более сурово.

— И зад у русалок тощий, бледный. Можно сказать — нет у русалок задниц!

— А мне детей от них и не надо! И жопы у них есть! — упрямо заявил он и сморщил свой картофельно-сизый нос.

—Любой мужик хочет сына. Лучше двух! Самых достойных Сварог тремя, и более награждает — вот о чём мечтать надобно. Если же тебя боги разумом обделили, тогда желай дочерей: этих то рожаницы с избытком в любую избу накидают, — говорил я, но чувствовал: слова мои в пустоту уходят, не пронять упрямца.

— А чего это я не вижу у тебя в избе ни тих не других? — нагло фыркнул пустобрех, нахально озираясь по углам.

Я сдержался.

— Моё дело другое, — спокойно ответил, решив пока его не бить, — Вот рассуди: грезишь ты о нагой, но чужой, холодной девке. А наши бабы тёплые, пышнозадые, заботливые. От них сладко пахнет молоком, телятником и сеном. Деревенская баба щей тебе наварит, сон твой сбережёт, покоем окутает, в баньке попарит… А эта… в тухлой воде искупает да пиявками накормит… Лучше деревенской не найдёшь!

— И ты, будь мил, для бабы озаботься… Хозяйство обустрой, баню… сральник обнови… Будет, куда жену привести — девка найдётся, несмотря на облик твой пугающий, — наставительно говорил я.

— А чтобы жена на парней не заглядывалась, скотину удвой — бабе в заботах некогда будет на других смотреть.

Взлобок, насупившись, молчал.

— Нет, хочу русалку, — отрезал угрюмо.

Поперечник. Что тут поделаешь. Обычно плату я брал после работы. Или не брал вовсе. С этим своенравцем решил поступить иначе.

— Чем платить будешь? — с надеждой спросил я, рассудив, что за пару яиц вправе ему отказать.

Взлобок радостно выскочил из дома и вернулся с бочонком. В бочонке что-то радостно плескалось. Может мёд, может пиво — всё добро.

— Квас, — утвердительно ответил Взлобок на мой вопросительный взгляд.

— Бабка Виклина делала?

— Я сам. Почила бабка-то… ещё по осени, ушла сразу за дедом, — печально сказал Взлобок.

— Да пребудут в Ирии, — сочувственно сказал я.

— А кто краду справлял?

— Тебя не застали, позвали соседского Булгу, — с укоризной ответил Взлобок.

— Не знал, — пробормотал я, подумав огорчённо, что оно и к лучшему: пускай и дальше Булгу на похороны зовут.

— Ушли мои старики, теперь и мне можно…

— Ну да… За русалкой.

Я обречённо вздохнул, раздумывая, где нечисть такую раздобыть. В округе её не водилось: русалок ни в реке, ни в ближайшем озере отродясь не видывали. Значит, придётся за советом идти.

 

***

 

— Ладно, найду тебе русалок. Велес подсобит — одну поймаешь. Дальше что? Свяжешь? На плече обратно попрёшь? — спросил я Взлобка, продираясь сквозь чащобу.

— Только плечи у тебя… хиловаты: девок таскать не приучены. Даже таких воздушных, дохлых девок, как русалки.

Взлобок засопел, но не ответил.

— Жить ты где с ней собрался? — спросил я его опять.

И ехидно добавил.

— Ей может вода нужна. В кадушку не поместится.

— У меня на задворке пруд есть. Там обитать будет, — невозмутимо ответил он.

Оглушительно хлопая крыльями, впереди взлетел тетерев. Я, пользуясь моментом, отпустил еловую ветку. Сзади раздался характерный шлепок — к моему удовольствию ветвь достигла цели. А Взлобок, словно не замечая удара по лицу, то ли издевательски, то ли мечтательно продолжил:

— Катать меня будет по воде… Рыбку ловить…

— А ещё тиной вонять… трупами смердеть, — подхватил я.

В это раз мои слова достигли цели: я услышал обиженное сопение.

— А ты их что, нюхал? — наконец отозвался он.

— Приходилось. От трупов разит смертью и прерванными мечтами.

— Нет. Я про русалок.

Какой аромат издают русалки, я не знал. Да и живьём русалок никогда не видел.

Бор заканчивался, начинался смешанный перелесок. Впереди зашумело и разом взлетели птицы. Донёсся отдаленный рёв.

— Михайло Потапыч балуется что ли? — вслух подумал я, чем напугал парня. Взлобок остановился и стал усиленно прислушиваться.

— Может и не он, — сказал я и развернулся, — Скорее леший. Мы забрели в его места.

Взлобок побледнел, пролепетал какой-то дурацкий заговор, и начал снимать рубаху.

— Если ты собираешься рубаху наизнанку надеть, то брось. Глупость это. От лешего так не спрятаться. Вместо парня с уродливой рожей он увидит идиота в рубахе наизнанку.

Говоря это, я внимательно рассматривал подозрительно ветвистый пень, замшелый, корявый. Широкий, как у лиственницы. И высокий — в половину человеческого роста. Несколько раскидистых ветвей торчало из него, словно заново проросших. Я уже видел такой пень сегодня.

— Не отставай! — скомандовал я и двинул дальше.

— Чего лешего боятся. Тем, кто в лесу не бедокурит и ведёт себя с хозяином уважительно, он зла не сделает, — наставительно сказал я.

— А если ты его добрым словом помянешь, уважительно пройти попросишь… так он и тропку в глуши укажет, и солнышко через дебри пропустит.

— А что сказать то? Как просить?

— Здравствуй, хозяин леса… Уважь мою просьбу… Спаси… Помоги… Дорогу укажи…, — перечислил я.

— Здравствуй хозяин…, — завопил своим скрипучем голосом Взлобок.

— Замоли, дурень, — осадил я его и обернулся. Но смотрел я не парня, а вглубь леса. Пень как будто бы исчез. Так частенько бывает с пнями в лесу. Почаще бы такое случалось в жизни.

— За тебя всё выпрошено, — цыкнул я на него, и мы пошли дальше.

Мы уже спускались с пригорка к болоту. Скрипели сосны, качаясь под ветром. Стая синиц, цификая и пища, с шумом пронеслась над нами. Где-то вдали дурниной орала сойка — там, где я видел мшистый, сучковатый пень.

Под ногами что-то чавкало. Земля источала запах гнили, торфа и увядания, ветерок приносил аромат хмеля и сосны, прогретой солнцем, а от Взлобка несло кислым потом.

 

***

 

Мы стояли на берегу болота, густо заросшего камышом. Рябь лениво колыхала редкую ряску. Возле маленького островка сплавины, в метре от берега, булькало, точно кто-то под водой дышал, испуская тяжёлый дух и оставляя на глади воды пузыри. Болото звучало резче, живее леса — шуршал от ветра рогоз, свистели кулички, трещали камышовки, невидимые кряхтели утки, хлопали крыльями и, похоже, дрались. Издавая глухое блеяние, где-то в вышине падал вниз лесной барашек — бекас.

— Не дадим иссохнуть болотцу. Доставай любимчика, — задорно скомандовал я, приспустил порты и направил струю в воду.

Взлобок с готовностью присоединился, но струю пустил под кустик.

— Куда!? — завопил я, — В воду!

Испуганный Взлобок, чуть не уронив порты, покорно нацелился в нужную сторону. Лишнее: я уже успел заметить, что достаточными оказались только мои старания. Как раз возле сплавины из воды торчала голова существа, удивительным образом безобразно сочетающая в себе черты ондатры, утки, рыбы и человека.

Взлобок ойкнул — тоже заметил. Журчание в его стороне резко прекратилось. Редкое умение: так вот, по желанию.

Я невозмутимо закончил свои дела.

— Не боись! Морковку доставай! — приглушенно скомандовал я, не отводя от болотника взгляда. Хозяин болота смотрел на меня пустыми, выпученными, лишенными всяческих эмоций, рыбьими глазами.

Взлобок зашуршал штанами.

— Телепень! Другую! В торбе возьми… Давай сюда торбу!

Тут главное не потерять контакта — исчезнет дух, и уже и не появится. Вообще я давно заметил, едва помочусь в болотце — тут же из воды башка болотника торчит. Достоверно неизвестно, что именно заставляет болотника явится человеку: шум журчащей струи, или движение воды? Доволен он свежим вливанием, или, напротив, оскорблён? Загадка.

Взлобок в одну руку сунул мне морковку, в другую торбу, и остался стоять рядом, шумно дыша. А голова, завидев угощение плавно двинулась к нам.

Приближаясь, болотник постепенно поднимался из воды. Когда он подошёл к нам вплотную, то уже возвышался на нами, покачиваясь на своих длинных волосатых ногах. Не только русалки любили бегать нагишом. Болотники, похоже, тоже недолюбливали одежу. Только фигура девки всяко глазу милее, чем сморщенное, худое тело болотной нечисти. А уж толстый, неприлично длинный муд, свисающий до колен, выглядел особенно отталкивающе, а для человека с фантазией ещё и пугающе. Я беспокоился за впечатлительного Взлобка.

Болотник протянул лапу, вырвал у меня из рук морковку и захрустел. Глаза его переместились на парня.

— Не волнуйся, он безобидный, — беспечно сказал я Взлобку, дрожащему возле меня. Но тот меня не услышал. Взгляд болотника человеку вынести сложно, а вид колыхающегося елдака и того сложнее. Вот и Взлобок не выдержал. Испугался.

Взлобок развернулся, намереваясь сбежать. Дурная затея показывать спину врагу, другу и нечистой силе. Бытует мнение, что в этом списке не хватает подношений: от подарков не отворачиваются. Я бы поспорил, не всякие подарки стоит брать. Болотник размахнулся и хотел поддать ногой под зад Взлобку. И наддал бы. Я громким матерным словом остановил его занесенную ногу.

Рыбьи глаза нечисти ещё пуще выпучились, тварь вновь уставилась на меня. Я мог бы огреть болотника посохом, мог рунным заклятием оглушить, мог огнём шарахнуть — способов утихомирить существо хватало. Но всему прочему я предпочитал бранное слово: оно и нечисть останавливает, и не калечит, кости не ломает, да и выругаться всегда приятно.

Пользуясь замешательством болотника, я открыл перед его взором торбу, набитую морковью и репой. Глаза нечисти подёрнулись пеленой алчности: впервые показали нечто, похожее на чувство.

— Чего хочешь? — протрещал-просипел болотник.

Я задал свой вопрос. Речь болотника похожа на хриплый скрип погоныша: плохо разборчива, еле слышна. Но я понял его ответ. Теперь я знал место, где обитают русалки — то ли речные, то ли лесные духи-девы.

 

***

 

Жёлтое солнце уже почти коснулось верхушек деревьев, когда мы пришли на место. Тепло дня сменялось вечерней прохладой. Перед нами расстилалась широкая, блестящая поверхность лесного озера. Над спокойной водой курилась лёгкая дымка. Пение птиц стихло. Посередине озера размеренно и неторопливо скользила пара лебедей. Плакучая ива, кланяясь заходящему солнцу, коснулась своими ветвями-прядями зеркальной глади. Листва колыхалась на легком ветру, будто распущенные девичьи косы. Теперь я поверил, что здесь обитают русалки. Всё замерло.

Я проводил взглядом удаляющихся лебедей, наслаждаясь покоем и очарованием этого места. Потом перевел взгляд на парня. Взлобок стоял и грустно смотрел куда-то вдаль. Черты лица в свете закатного солнца казались еще более тяжёлыми и грубыми — коровий шлепок посреди изумрудной травы.

— Голых дев пока не видать. Стоймя стоять — так и не увидим. Там, где появился человек, не всякому духу место, — сказал я, не в силах терпеть оскал печального Взлобка.

— Готовь верёвку. Будем русалок искать.

Я вздохнул и двинул к берёзам. Содрал кусок бересты и припасённым угольком начертил руну вызова и руну девы. Подумал и добавил к рунам рисунок. Образ, облачённый в плоскую форму, лучше, чем заключённый только в звук. Женская фигура получилась весьма удачной: пышная грудь, широкие бёдра — всё как любит Взлобок.

Я зашагал обратно к парню.

— Готов?

Взлобок пожал плечами. Испуганным он не выглядел, как и взволнованным. Скорее усталым, как человек прошедший долгую дорогу, которому осталось до цели чуть-чуть.

Я подбросил бересту и взмахом руки воспламенил её. Потом громко и нараспев произнёс вызов. Береста горела и кружилась в воздухе, пока не исчезла. Простые вещи я сжигал легко и эффектно. Но на парня моё искусство впечатление не произвело.

— Нам нужно или вызвать их, или заставить показаться, — сказал я, имея в виду русалок.

Чары сработали мгновенно. Лес наполнился звонким смехом и девичьем щебетом. Мимо нас пронесся вихрь. Казалось, кто-то шептал нам прямо в уши и приглушенно бормотал что-то невнятное. Голоса журчанием ручейка дурманили голову.

Голые девы высыпали из леса и медленно закружились вокруг Взлобка, ловко избегая меня. Запахло цветами и родниковой свежестью. Двигались они плавно: обходили его по кругу, ласково заглядывали ему в лицо, будто выискивая что-то в глазах. Гладили по волосам. Целовали. А на меня шипели и скалили зубы. Старались держаться подальше.

Первый раз я видел русалок. Да ещё в таком количестве. Взлобок этого не замечал, но я-то хорошо разглядел хищные, пусть и красивые, лица девок. Улыбки, обнажающие острые зубы и длинные клыки. Когти, венчающие длинные изящные пальцы.

Я представлял их иначе. Думал, они на одно лицо, разве что чертами разнятся. Но и фигуры тоже разные: были и пухлые, были и худые — на всякий вкус. Думаю, если бы не я — Взлобка уже бы уморили мёртвые бабы.

А русалок становилось всё больше. Даже на воде показались головы. Я забеспокоился. Нет, за себя я не волновался, но такое количество девок вполне могло утопить парня в озере или утащить в чащу.

Взлобок уронил верёвку и с глупой улыбкой стоял озираясь. Я подошёл к нему поближе, заставив русалок отступить. Я поднял веревку и вложил её в руки парню.

— Выбирай девку и вяжи. Я отпугну остальных…. Бери посисястее, — прошептал я ему.

Дурман спал. Взлобок помрачнел и напряженно вглядывался в лица русалок: искал кого-то или выбирал. Губы его шептали:

— Нет, не та. Не та…

Я смотрел на его лицо и в который раз подумал, как же несправедливо обошёлся с его отцом и матерью Род, позволив явить миру такую образину. Но ему, наверное, сейчас льстит внимание со стороны такого количества голых девок. Я смотрел на их белесо-бледные фигуры, на которых даже ареолы сосков не отличались от цвета кожи, и не чувствовал никакого желания. Русалки двигались, демонстрируя все прелести своих нагих тел. Их мягкий шёпот, крутые изгибы бёдер, томные призывные взгляды обольщали и искушали. Только на меня их чары не действовали — мне девки не казались такими уж привлекательными. Удивительно, но Взлобок тоже слюни не пускал. Он исподлобья смотрел на них. Изучал.

И вдруг он встрепенулся. Я проследил за его взглядом. Взлобок смотрел на деву, которая выходила из воды. Мокрое тело искрилось, будто усеянное драгоценными каменьями. Волосы широкими локонами ниспадали до самых пят, словно она и не из воды вышла. Русалка была хороша. Я смотрел на неё не отрываясь, пока не встретился взглядом с её очами. И тогда я невольно вздрогнул. Она шла прямо на меня.

Я вскинул руку, готовый выкрикнуть любимое своё ругательство. И тут она удивила меня опять.

— Не спеши браниться, колдун, — звонко сказала она.

— Я ведун, — буркнул я в ответ. Руку убрал.

— Ты ведун, а мы не дохлые девки, — она беззлобно улыбнулась.

— Вижу, что живые, — виновато сказал я.

— А иные пни ещё и ушасты.

Русалка вплотную подошла ко мне. Остальные девы подались назад — и от меня, и от Взлобка. Они притихли, прекратили зачарованные танцы, сгрудились и молча наблюдали. Взлобок задумчиво смотрел на неё. И я уразумел, кого он выбрал.

— Ведун, я забираю мальчика, — сказала русалка и предложила руку парню. Взлобок кивнул и сжал её ладонь.

— Но ты не волнуйся за него. Я верну его туда, откуда забрала когда-то — на ту сторону. Возможно, и ты бы смог, но пока тебе туда хода нет.

Я всё понял и отступил, не препятствуя. Взявшись за руки, они пошли к воде. Взлобок обернулся и улыбнулся мне на прощание.

— А ты приходи к нам, ведун. Ныне тебе ведома и к нам дорога. Мы теперь тебе без всякой ворожбы являться будем. С нами веселее, чем с ведьмами, — задорно крикнула русалка и они растворились в густой дымке, внезапно окутавшей их силуэты.

 

***

Лёшка сидел прямо на траве и любовался женой, которая плескалась в реке. Велосипеды валялись рядом. Солнце готовилось коснуться верхушек дубов. Оглушительно стрекотали кузнечики. Жара уже схлынула.

— Иди ко мне. Вода тёплая, — звонко крикнула ему жена.

Он только помотал головой. Самому купаться не хотелось: вода в реке даже летом прохладная — она лукавила. А вот мокрая жена в свете заходящего солнца смотрелась удивительно — её кожа едва заметно искрилась, словно усыпанная блёстками.

— Помнишь, как я тут в детстве чуть не утонул? В омут попал, чудом выплыл…

— Ой, да какой тут омут! Здесь везде мелко. Кто-то просто врал много про умения свои подводные... — засмеялась жена.

— Это я тебя вытащила, когда ты от натуги захлёбываться начал. Забыл уже? — укоризненно спросила она.

— Забыл, — покорно подтвердил Лёшка.

— Эх ты.

— Вспомнил! В благодарность пришлось тебя в жёны взять.

— Ах ты подлец! Надо было тебя русалкам оставить, — сказала жена, выбираясь из речки.

— Чего же не оставила?

— Пожалела. Самой приглянулся.