Знак (рассказ отца) Это случилось в июне 1940 года. Я и Шурочка только поженились и переехали в город З***, где купили дом в районе, со странным названием - «Навья Дучка». Мои попытки выяснить, что означает сей урбаноним, ничего не давали. Старожилы, на мои расспросы, только хмурились и пожимали плечами. Лишь два раза мне удалось получить, хоть какой-то, намёк на то, что у жителей Навьей Дучки всё-таки имелось некое представление о природе названия своего района. Первый раз, когда одна, с виду, приветливая старушка, на вопрос мой вдруг зловеще прошипела сакраментальное: «Много будешь знать, скоро состаришься!». Второй же раз, меня уважил местный алкаш Акимка, растроганный тем, что я дал ему денег на опохмелку. Он привёл меня к какой-то поросшей травой, не то яме, не то огромной норе, и шёпотом пояснил, что она-то и есть «дучка», но от неё лучше держаться подальше, особенно по ночам, потому как говорят, будто неведомая сила в эту «дучку» людей затягивает. Признаюсь, Акимкины пояснения во мне оставили неприятный осадок. Ведь, во время экскурсии к этой чёртовой «дучке», обнаружилось, что она находилась буквально в десяти метрах от нашего дома. Мне тут же вспомнилось, как при покупке оного, меня и Шурочку удивила низкая цена, запрошенная хозяином. Вспомнив это, я счёл необходимым рассказать Шурочке про нашу с Акимкой экскурсию. Вначале Шурочка посмеялась, заметив, что мне, «коммунисту, вооружённому основами марксистско-ленинской философии», не стоило бы придавать значение суевериям, которыми забиты мозги местных выпивох. Но потом её милое лицо внезапно омрачилось, и она спросила: «А Тот Сон... тебе всё ещё снится?» - «Какой сон? А-а - Тот... нет, не снится!» - слукавил я. Сон, о котором шла речь, мне привиделся, в первую же ночь в нашем новом доме и с тех пор повторялся не реже одного раза в неделю. Это был странный сон, оставлявший чувство тревоги. Мне снился вечер в тёмных размытых тонах. Серо-жёлтое, без единого облачка, небо. Воздух, казался волокнистым, словно вата. Задыхаясь, я шёл в толпе рабочих и служащих нашего завода, как бы после рабочего дня. Путь, ведущий к проходной, представлял собой узкий проход между заводскими корпусами. И вдруг, в конце этого прохода, появлялся огромный мужчина в тёмно-сером плаще. Он стоял лицом к идущим людям, преграждая дорогу. По мере приближения к нему, каждый ускорял шаг, норовя не встречаться с этим великаном глазами. Но неведомая сила, будто побуждала, нет-нет, да и бросить украдчивый взгляд, на загадочного исполина, всматривавшегося в обходящих его людей и периодически вскидывавшего руку, чтобы зачем-то указать пальцем на того, или иного. Никто не понимал, что бы это значило, но никому не хотелось, чтобы великан указал на него. Когда этот сон приснился в третий раз, я о нём рассказал Шурочке. Она, как всегда, попыталась найти разумное объяснение, предположив, что всему причиной плотный ужин, или моя нервозность, вызванная местной криминальной обстановкой. Действительно, избиения, ограбления, изнасилования и даже убийства, в Навьей Дучке случались регулярно. Бывало и такое, что ночью преступники врывались в дома и грабили хозяев. Поэтому, если Шурочка работала в вечер, я обязательно встречал её у проходной завода, и мы вместе шли домой, где, едва переступив порог, запирали дверь на засов, закрывали на окнах ставни, а я, ложась спать, клал под подушку топор. Прежний хозяин оставил нам свою собаку по кличке Розка, уверяя, что она помесь лайки с немецкой овчаркой. Не знаю, так ли это, но собака оказалась крепкой и толковой: быстро к нам привыкла и, в случае приближения к дому «чужих», исправно разражалась свирепым лаем. После того, как мне стало известно, что странная нора по названию «дучка», находится поблизости от нашего дома, мрачный еженедельно повторяющийся сон, почему-то стал у меня ассоциироваться с нею, а вовсе не с местной криминальной обстановкой. Это произошло в четверговую ночь двадцатого июня. Помню, среда девятнадцатого выдалась утомительной. Мы с Шурочкой пришли с работы донельзя измотанные, наспех поужинали и легли спать. Заснули как убитые! Проснулись одновременно. Нас разбудил тревожный шум деревьев, росших рядом с домом. Их листва шелестела так, словно на дворе было не лето, а ветреная осень. Будильник показывал три часа. И вдруг мы услышали звук открывающейся калитки и шаги. Кто-то, шурша плащом, прошагал от калитки к дому и взошёл на крыльцо. Я сразу же удивился тому, что не лает собака, но тут раздался стук в дверь, и мы услышали размеренный, словно бой часов, голос: «Иван Иванович, а ну-ка, откройте дверь...» Всё обмерло у меня внутри, и тело стала бить дрожь. Не ведаю, какие инстинкты завладели мной, но я выхватил топор из-под подушки, порываясь встать с кровати. Однако Шурочка, с невероятной силой, вцепилась в моё запястье, своими тонкими пальцами, и моя отчаянная решимость внезапно улетучилась. Мы лежали, ни живы, ни мертвы, прижавшись друг к другу, и наши сердца бились так, что биение их наверняка слышал Тот, Кто Стоял Под Дверью. И опять раздался стук в дверь, и опять мы услышали: «Иван Иванович, а ну-ка, откройте дверь...» Наверно, прошло минуты три той тишины, которая обычно отделяет хищника от затаившейся жертвы, тишины, когда один хочет, во что бы то ни стало, услышать, а другая – не издать ни звука! Мои и Шурочкины чувства были столь обострены, что мы одновременно вздрогнули от неожиданного шуршания плаща и скрипа ступенек, не сразу даже поняв, что Тот, Кто Стоял Под Нашей Дверью, наконец-то, сходит с крыльца. И я, и Шурочка, уже были готовы с облегчением вздохнуть, но тут услышали, звуки шагов у задней стены дома. Шаги приближались, приближались... и стихли как раз под окном, возле которого находилась наша кровать. Окно, даже с закрытыми ставнями – не настолько надёжно как дверь, и я вновь потянулся за топором. Мы не сомневались, Тот, Кто Стоял Под Окном, прислушивался к каждому нашему шороху, к каждому нашему вздоху, и этому, казалось, не будет конца! Но вдруг снова подул ветер, зашелестела листва деревьев. За окном послышался то, ли протяжный вздох, то ли стон, затем - зловещее шуршание плаща и стук затворённой калитки. Мне было очень неловко перед Шурочкой за проявленный мною страх, который она, конечно же, заметила! Ведь я должен был найти в себе мужество, встать с кровати, подойти к двери и, хотя бы, не открывая её, выяснить, кто там, среди ночи ломится в мой дом и зачем? Мне следовало дать почувствовать, и Шурочке, и Тому, Кто Приходил, что я готов защитить покой своей семьи, а не дрожать, затаившись под одеялом! Стыд и отчаяние, словно пружины вышвырнули меня из кровати и, прихватив топор, я кинулся к двери, отодвинул засов, и выскочил на крыльцо. Двор был залит лунным светом необычайной яркости. Стояло полное безветрие, на деревьях не шевелился ни один листик. На нижней ступеньке крыльца лежала Розка. В первую секунду показалось, будто собака мертва, но, она, встрепенулась, вскочила на все четыре лапы и, вопросительно глядя на меня, завиляла хвостом. Отчего же она никак не отреагировала на Того, Кто Приходил? Я сбежал с крыльца и, обойдя дом, подошёл к окну, у которого, всего минут пять назад, стоял неведомый ночной гость. Ни на земле, ни на самом окне, не было никаких следов. Мне вздумалось вернуться к крыльцу, и зачем-то пройти от него к калитке и обратно. Наверное, со стороны всё выглядело странно: среди ночи мужчина, облачённый только в майку и трусы, не выпуская из рук топор, мечется по двору. На крыльцо вышла Шурочка в халатике, наброшенном поверх ночной рубашки, и с моим пиджаком в руках, который тут же накинула мне на плечи. - «Что это было? Что?..» - спросил я, глядя в её умные глаза. - «Не знаю, Ванечка, - она зябко повела плечами, - но мне было очень страшно!» - «Откровенно говоря, мне тоже... - признался я, - извини за то, что струсил...» - «Это ты-то струсил?» - возмутилась Шурочка и, подойдя, поцеловала меня. – «Ты вёл себя так, как и должен вести мужчина, столкнувшийся с чем-то ужасно непонятным. Ты готов был к сопротивлению, и я не сомневаюсь, что, в случае прямой угрозы, защитил бы меня!» Ах, Шурочка, моя Шурочка! Эти её слова оказались истинной правдой! Мне они не раз вспоминались во время войны, в часы опасности. Действительно, защищаться и кого-то или что-то защищать – не одно и то же! Я повоевал на Ленинградском и на Волховском фронтах. Участвовал в сражении на Орловско-Курской дуге. В 1945 году, в Эстонии, мне пришлось охотиться за, так называемыми, «лесными братьями». Был два раза ранен и два раза контужен, награждён медалями «За отвагу», «За оборону Ленинграда» и орденом Красной Звезды. Демобилизовавшись, вернулся в город З*** к моей Шурочке. Она приехала месяцем раньше из Средней Азии, где была в эвакуации, и теперь жила у своей родственницы, поскольку от нашего дома осталась лишь половина печной трубы. Вообще, город З*** почти весь лежал в развалинах, но жизнь продолжалась. В Горкоме партии мне предложили на выбор, либо возглавить уголовный розыск, либо занять должность директора трикотажной фабрики. Для меня предпочтительней было второе, и всё пошло своим чередом. Я руководил работой полуразрушенной фабрики, на которой основную часть работников составляли женщины, у которых война отняла мужей. Шурочка помогала родственнице, у которой мы жили, вести дом, ухаживать за огородом, а ещё моя жена вынашивала нашего первого ребёнка. Мне очень хотелось, чтобы родился сын, а Шурочке хотелось дочку. При этом нам обоим было ясно, что, кто бы ни родился, мы будем рады и сделаем всё, чтобы вырастить своего ребёнка здоровым и счастливым. К тому времени, странное происшествие, случившееся с нами перед войной, почти забылось, но оно вдруг напомнило о себе. На фабрике закончилась первая смена. Все, кто её отработал, расходились по домам, уступив рабочие места работникам второй смены. Вдруг мне позвонили из проходной и сообщили, что задержана воровка, работница Л***. Эта женщина, была молдаванкой, муж её погиб на войне, и она осталась с пятью детьми на руках. В коллективе её недолюбливали за угрюмость и замкнутость, но больше всего за фанатичную готовность работать, не покладая рук. За это Л*** частенько ставили в пример другим работникам и премировали. Как работница она была незаменима, но по закону я был обязан составить акт о краже и сдать воровку в органы НКВД. Л*** привели в мой кабинет задержавшая её вахтёрша и начальник охраны. Читая докладную вахтёрши о пяти трикотажных рейтузах, которые Л*** ухитрилась натянуть на себя, чтобы таким способом незаметно вынести за ворота фабрики, я поглядывал на воровку, стоявшую, глядя себе под ноги, и во мне росло ощущение вопиющей неправильности происходящего. Муж этой женщины погиб, защищая Родину, несчастная осталась одна с пятью детьми, их надо накормить, одеть, обуть... разве не оттого она решилась, украсть эти, чёртовы рейтузы, в надежде продать их или обменять на кусок хлеба, колбасу, сахар? И вот теперь - я, фронтовик, которому повезло остаться живым, вернуться к жене, должен сделать так, чтобы жену погибшего фронтовика, увезли в «воронке́», посадили лет на десять, а пятерых детей отправили в детдом. И это цена пяти трикотажных рейтуз? - «Ну, что, товарищ директор, картина более, чем ясная, - деловито сказал начальник охраны, - будем составлять акт». - «Нет, не будем!» - отрубил я. - «Как это не будем?» - начальника охраны даже качнуло, и ему пришлось ухватиться своей правой и единственной рукой за край моего стола. – «Иван Иванович, да вы что? Расхитительницу государственной социалистической, собственности жалеете? Ну, хорошо, а если узнают ТАМ? Мы же тогда, чего доброго, вместе с ней загремим!» - «А скажи-ка мне, Василий Егорыч, где твоя левая рука?» - нашёлся я. Начальник охраны опешил: «А при чём здесь моя левая рука?» - «А при том! Помнится, рассказывал ты, что оторвало тебе её в 43-м, в бою под Сталино1, а вытащил тебя из боя какой-то чернявенький, похожий на молдаванина, хлопец. Рука твоя, конечно, заново не отросла, но и кровью ты не успел истечь, живым остался. А вдруг, тот хлопец, был её мужем?» Начальник охраны явно не был готов к ответу на такой вопрос и только сердито моргал, то открывая, то закрывая рот. Я же продолжал, обращаясь уже к вахтёрше, смотревшей на меня вытаращенными глазами: «А вы, товарищ Решетова, за ваше добросовестное отношение к служебным обязанностям, в конце квартала будете премированы. - «Вы же, - обратился я к Л***, - учитывая ваш, до этого самого дня, самоотверженный труд, и то, что ранее попыток хищений за вами не замечалось, на первый раз, будете наказаны лишением ежеквартальной премии и, кроме того, у вас из зарплаты будет вычтена стоимость украденных рейтуз. Кстати, можете их, теперь, забрать себе. На этом вопрос считаю исчерпанным». Первой оценила категоричность моих слов Л*** и, также глядя себе под ноги, быстро вышла из кабинета. За ней, последовала вахтёрша Решетова, одарив меня взором школьницы, совершенно не понимающей заданную ей задачу. - «Эта Л*** даже спасибо не сказала!» - возмутился начальник охраны и, глянув на меня, добавил: «Рисковый ты мужик, Иван Иванович... представляешь, что будет, если узнают? Нет, нет, не от меня, но Решетова... кто знает? Видел, как смотрела?» - качая головой, он вышел из кабинета. Мне были понятны, и опасения начальника охраны, и недоумение вахтёрши Решетовой. Воровство на фабрике случалось то и дело. Я сам требовал от охраны внимательности и решительности в пресечении воровства, и вот, пожалуйста, как бы подал своим подчинённым пример попустительства воровке! Тут в дверь кабинета постучали, и я не успел даже сказать «войдите», как она отворилась, и в неё проскользнула Л***. Для меня это явилось нежелательным расплохом, особенно после всего, что произошло. Л*** не была красавицей, но, её смена давно закончилась, и, если бы кто-нибудь увидел, как женщина, которую я, фактически спас от уголовной ответственности, прокрадывается в мой кабинет, это могло бы стать причиной компрометирующих слухов. Я вскочил из-за стола, намереваясь выставить эту странную особу из кабинета, но она вскинула руку в этаком, просительно-останавливающем жесте, и быстро заговорила: «Я должна вас предупредить, на вас Её знак! Вам надо быть очень осторожным...» - «Что за знак? Чей на мне знак?» - «Её – муартэ прэматура!» - выдохнула Л*** и, видя, что я ничего не понимаю, продолжила: «Ну, по-вашему, как это... преждевременная смерть! У вас очень хорошая жена, если бы вы тогда открыли дверь, вы бы с войны не вернулись... ваша жена не позволила вам открыть дверь. А вот я видела такой же знак на своём Ауреле, но не смогла остановить... он открыл дверь и не вернулся с войны...» - её голос дрогнул, а мои волосы, в прямом смысле слова, зашевелились на голове… Мне вдруг чётко, со всеми деталями вспомнилась та ужасная ночь, и тот страшный нечеловеческий голос: «Иван Иванович, а ну-ка откройте дверь...» - «Ладно... хорошо, - мне хотелось скрыть охватившее меня волнение, - можешь ты мне сказать, где этот знак, какой он, наконец?» - «Вы его всё равно не увидите, - Л*** вдруг сникла, - это у меня, страбуника2, и бабка, и мама умели видеть, и я умею... а вы не увидите... Просто будьте осторожны, я знаю, что говорю...» - она быстро пошла к двери, но, уже открыв её, обернулась и, вдруг улыбнувшись, сообщила: «А ваша жена родит баят3, сына». Дверь за Л*** закрылась. Я отпер сейф и там, в заветном уголке, за стопкой папок с документами, отыскал свой НЗ, солдатскую флягу со спиртом. После войны, это было проверенное средство, чтобы притупить острое и сделать ярче тусклое и унылое. Затем я закрыл кабинет, вышел из административного корпуса, доплёлся до проходной и оказался за воротами фабрики. Поскольку двумя часами раньше водитель мною был отпущен, мне пришлось добираться пешком в другой конец города, домой, к Шурочке. Рассказывать ей о случившемся не хотелось, тем более что, почувствовав от меня запах алкоголя, она, как было видно, расстроилась. Отказавшись от ужина, я лёг спать и сразу уснул. Мне приснилось, будто меня куда-то ведёт женщина, одетая во всё белое, и постепенно я узнаю в ней работницу Л***. Она идёт быстро, не оглядываясь, и вскоре мы оказываемся у дома, в котором Шурочка и я жили перед войной. Он целёхонек, в нём светятся окна, по двору, гремя цепью, бегает Розка. Мне очень хочется войти в дом, и я уже подхожу к калитке, но Л*** ведёт меня дальше и вдруг останавливается, то ли перед, поросшей травой, огромной ямой, то ли норой и, показав жестом, что в эту нору надо спуститься, скрывается в ней. - «Это же Дучка! – вырывается из меня. – Навья Дучка! В неё нельзя спускаться...» - но неведомая сила подхватывает меня, и я влетаю в нору следом за Л***. Нора шире, чем казалось снаружи, но с каждым шагом становится теснее. К тому же в ней очень темно, и мне с трудом удаётся, различать впереди спину Л***. Но вдруг нора кончается. Я и моя проводница оказываемся на огромном белом поле под серым с жёлтыми разводами небом. Поле до самого горизонта уставлено чёрными плитами в рост человека. Под каждой плитой, привалившись к ней спиной, сидит мужчина в тёмно-сером плаще и, как бы спит. Я стою посреди этого поля, и мне почему-то всё сильнее хочется очутиться за его пределами. Однако моё желание выйти отсюда тем же путём каким Л*** меня привела, оказывается напрасным. Нора и Л*** куда-то исчезли. Мои ноги сами несут меня к ближайшей плите. Рука уже тянется к плечу спящего под этой плитой великана, но он вдруг просыпается и встаёт во весь свой огромный рост. - «Извините, не подскажете, как мне отсюда выйти?» - спрашиваю, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно уверенней. - «Я - не твоя смерть... - отвечает великан размеренным, словно бой часов, голосом. - Спроси у своей. Она - вон там, только не разбуди чужую!» - мужчина поворачивается ко мне спиной и шагает по полю, шурша полами своего тёмно-серого плаща. Внезапно мне бросается в глаза, что многие из спящих у других плит мужчин, так же пробуждаются, встают и уходят, исчезая за горизонтом поля. Не знаю каким образом, но мне, несмотря на крайне смутные указания великана, удаётся почти сразу угадать плиту, под которой сидит мой мужчина-смерть. Я пытаюсь его разглядеть. Он ничем не отличается от других, также сидит, оперевшись спиной на чёрную плиту, и спит, уронив голову на грудь. Вдруг моё внимание привлекает лёгкое мерцание, словно за спиной мужчины что-то светится. Увидеть что именно, мешает поднятый воротник его плаща. Лишь вплотную приблизившись сбоку и, заглянув за воротник, мне удаётся увидеть нечто похожее на ряд светящихся цифр, но ясно я различаю лишь одну – «...4». Разумеется, будить свою смерть – глупо, однако любопытство толкает меня на безумие. Ведь смерть, кажется, спит очень крепко. Я решаю отогнуть воротник её плаща, чтобы разглядеть и другие цифры, но тут меня кто-то трясёт за плечо, и, словно бы из далёкой выси, доносится голос Шурочки: «Вставайте, завтракать, товарищ директор, ваш водитель уже приехал...» Возможно, и на этот раз Шурочка меня спасла? Шёл июнь 1948 года, в феврале 1949 она родила сына. P.S. Мой отец умер в 1974 году. (примечание автора). Обсудить на форумеПримечанияНыне-Донецкпрабабушка – молдавск.мальчик – молдавск.
