<?xml version="1.0" encoding="UTF-8"?>
<FictionBook xmlns="http://www.gribuser.ru/xml/fictionbook/2.0" xmlns:xlink="http://www.w3.org/1999/xlink">
    <description>
        <title-info>
            <genre>antique</genre>
                <author><first-name>Пролёт</first-name><middle-name>Фантазии. Осень</middle-name><last-name>2021</last-name></author>
            <book-title>2021o Kolesnitca Faetona</book-title>
            <coverpage><image xlink:href="#_0.jpg" /></coverpage>
            <lang>ru</lang>
            
            
        </title-info>
        <document-info>
            <author><first-name>Пролёт</first-name><middle-name>Фантазии. Осень</middle-name><last-name>2021</last-name></author>
            <program-used>calibre 3.39.1</program-used>
            <date>27.9.2021</date>
            <id>d527c9eb-98e4-4157-b482-3f465e0f8dcd</id>
            <version>1.0</version>
        </document-info>
        <publish-info>
            
            <year>0101</year>
            
        </publish-info>
    </description>
<body>
<section>
<p><strong>Колесница Фаэтона</strong></p><empty-line /><p>Когда Зевс своей сверкающей молнией поразил колесницу Фаэтона, незадачливый возница упал в воды Эридана, где и сгинул навеки. Куски колесницы, словно брызги магмы, рассыпались по всему миру, затерялись, ушли в землю...</p>

<p>А наш Ми-8, взлетевший третьего января девяносто пятого с окраины Грозного, не разлетелся, он переломился пополам – кабина вдруг исчезла, а меня бросило вперёд, в открывшуюся пустоту. Каска глуховато шваркнула по острому краю корпуса, ноги почему-то оказались над головой, земля сделала оборот и, разинув пасть с неухоженными каменными зубами, принялась меня пережёвывать. Я помню, что упал на левое плечо, и всё, что было ниже него, вспыхнуло нестерпимым жаром. Я хотел собраться в комок, чтобы отпрыгнуть от земли, как мячик, но не смог. Ремешок под челюстью ослаб, сполз, зацепился за нос. Облако пыли – крупной, черно-бурой, отвратительно вонючей – упало на лицо, в глазах защипало. И вместо жара навалились холод и боль.</p>

<p>...</p>

<p>- Эй, солдатик! Просыпайся! – пахнущая хлоркой рука довольно чувствительно хлестнула по щеке. – Ну, давай! Открой глаза!</p>

<p>- Не хочу... Больно...</p>

<p>- Терпи!</p>

<p>- Не хочу...</p>

<p>- Я тебе дам «Не хочу»!</p>

<p>...</p>

<p>Я почти не помню первые дни после ранения. Я лежал грудью на подушке и видел в основном ноги подходивших ко мне медсестёр. Потом разглядывал грязный пол медборта, а потом очнулся в палате госпиталя в Екатеринбурге. Двадцать второго апреля – в день рождения Ленина – одна тысяча девятьсот девяносто пятого года меня выписали и отправили домой – по состоянию здоровья я был уволен в запас. Левая рука поднималась только до уровня плеча, полспины занимал лиловый шрам, мышцы вокруг которого сводило при смене погоды, перепадах давления или просто так, и мне казалось тогда, что сейчас я расползусь на волокна, как тряпка. Я насквозь пропитался запахами йода, фурацилина и казённой еды. И ещё у меня пропали сны, но, может, оно и к лучшему...</p>

<p>Под левой лопаткой засел остренький камешек сантиметра два длиной. Рентген его не показывал, а пальцами нащупать не мог ни один хирург. После третьей попытки я и говорить про него перестал, хотя ночами эта штуковина начинала шевелиться и мне казалось, что под кожу влили пару ложек скипидара.</p>

<p>Главврач лично вышел пожать мне руку на прощанье – по его прогнозам я должен был уехать домой в железном ящике как раз на Крещение. К счастью, он просчитался.</p>

<p>Дома меня ждали бабка и полная неизвестность.</p>

<p>С тех пор прошло двадцать лет. Я давно съехал из бабкиной однушки, купив квартиру на соседней улице. На жизнь себе и бабке зарабатывал как придётся. С голоду, конечно, не помирал, но и богатым меня назвать вряд ли у кого язык повернётся.</p>

<p>...</p>

<p>Полгода года назад (в середине марта) переехал к нам в подъезд новый жилец – ростом метра полтора, седой весь, морщинистый. Звали его Карл Фотте и был он, по его словам, из поволжских немцев. Бабка-то моя из Дрездена, и она сразу сказала, что не немец он. И не австрияк. И не еврей. Но, да и бог с ним, кто бы он ни был – жить он никому не мешал: не бузил, по ночам не шумел, денег у соседей не занимал.</p>

<p>Прихлёбывая по утрам кофе, я частенько видел в окно, как он выходит из подъезда, стоит возле лавочки и смотрит по сторонам – будто пытается понять место, в котором внезапно очутился. Мне казалось, что Карл – отставной наёмник, вернувшийся с очередной бессмысленной войны. У меня так же было после дембеля – я всё не мог поверить, что вот стою здесь и мне не надо ни оглядываться, ни вслушиваться в тишину, ни искать, куда я буду падать, если что-то вдруг случится. Бывало, он в подъезд возвращался, и я слышал, как через некоторое время негромко хлопала дверь на втором этаже. А бывало, будто на что-то решившись, шёл медленно в сторону остановки.</p>

<p>Одевался Фотте стильно. Куртка из дорогой гладко-матовой кожи, утянутая шнурком на талии, поверх куртки капюшон толстовки, обычно серого или темно-синего цвета. Поверх сапог с невысоким скошенным каблуком, сильно вытертые голубые джинсы почти в обтяжку. Еще бы шляпу с банданой и – вылитый ковбой из фильма. Он даже руку с полуоткрытой ладонью всегда у бедра держал, будто готовился револьвер из кобуры выхватить. У нас так инструктор по рукопашке ходил, только его это не спасло – пуля прилетела в затылок.</p>

<p>К концу апреля новый сосед стал пропадать – бывало дня два-три не видел его по утрам. А тут вдруг вечером столкнулись с ним на дорожке во дворе. Он улыбнулся, протянул руку:</p>

<p>- Здравствуйте, Саша.</p>

<p>Ладонь у него оказалась ладная, сильная. Он мою руку не отпустил, по спине хлопнул, к подъезду подтолкнул:</p>

<p>- Давайте не будем дорожку загораживать. Вы, я погляжу, что-то спросить хотели?</p>

<p>Не знаю, с чего он взял, что я хочу что-то спросить, но из вежливости подыграл ему:</p>

<p>- Да вот что-то не видно вас давно. Я переживать начал – не случилось ли чего?</p>

<p>- Полноте, всё хорошо, никуда я не пропал. У меня дача недалеко, вот там и обретаюсь. Порядок навожу в домике, грядки планирую. Ночую там же – печку истопил и тепло. Знаете, как приятно ночью землей пахнет... Знаете, какая нега в природе накануне мая...</p>

<p>- А...</p>

<p>- Можете не верить, но мне необычайно приятно, что кто-то за меня переживает. Вы сами-то как относитесь к огороду?</p>

<p>- Терпеть не могу! В детстве набатрачился, теперь меня туда не заманишь.</p>

<p>- Ну, не зарекайтесь. Вы еще молодой, а вот поживёте подольше... - Фотте многозначительно посмотрел на меня.</p>

<p>Я слушал, как он говорит, чувствовал тепло его руки, видел, как морщины на лице собираются веером, когда он улыбается и не мог понять, почему вдруг я вот так запросто стою с ним и мне интересно знать сколько ст<emphasis>о</emphasis>ят сваи для фундамента или машина навоза. Его речь успокаивала, но не усыпляла. Мне нравилась его едва уловимая картавинка, нравилось, как он чуточку потягивает гласные, но не как в Белгороде, а, скорее, как в Прибалтике. Нравилось, что он говорит не бытовой скороговоркой, а полными предложениями – будто хорошую книгу читает. И все эти старомодные «полноте» и «необычайно» ласкали ухо. Он говорил по-русски чисто, но как будто со всеми возможными акцентами сразу! Я бы не удивился, перейди он на английский или французский – для меня-слушателя ничего бы не изменилось. В какой-то момент мне показалось, что сейчас зацокают копыта, и Карл на двуколке отправится на другой конец города с дружеским визитом. Я запутался, какой сейчас век – девятнадцатый или двадцать первый? Этот человек будто жил вне времени и сам решал, какая эпоха вокруг, и все окружающие ему верили.</p>

<p>Сколько мы болтали? Минут пятнадцать, максимум – двадцать, но за это время я успел понять, что обрёл нового друга, как бы высокопарно это ни звучало. У нас не было общих интересов, нам даже говорить было, по сути, не о чем, но теперь я знал, что если вдруг прижмёт, я могу смело подняться на второй этаж и позвонить в квартиру сорок четыре – отказа мне не будет. И я не стал спрашивать, откуда он знает, что меня зовут Саша – мне было уже не интересно.</p>

<p>Летом мы виделись не слишком часто. Каждый раз он выныривал откуда-то из глубины двора как раз в тот момент, когда я выходил к подъезду. Мы тепло здоровались, но беседу не заводили; сейчас я думаю, мы оба понимали – ещё не время.</p>

<p>После госпиталя я пытался восстановить подвижность руки, но уже лет пять как забросил всякую лечебную физкультуру – толку от неё было чуть. Рука всё так же не поднималась выше плеча, а мышцы вокруг шрама после занятий ныли невыносимо. Но к концу июня я вдруг поймал себя на том, что могу почесать шею левой рукой! И камушек под лопаткой сидел тихо-тихо, только грелся чуть больше обычного.</p>

<p>Я так обрадовался внезапному «исцелению», что в середине августа решился купить машину – Мазду-323F, знаете такая с фарами, которые из капота поднимаются. Приехал к подъезду, а мужики аж домино оставили, подошли смотреть – машина-то необычная, ну и фары, конечно, всем нравились, я раз пять их прятал и поднимал. Да меня и самого эта игра развлекала. Пока суд да дело, смеркаться начало, и я было домой собрался, но тут во двор въехала «копейка». Цвет у неё был апельсиново-солнечный, но главное – она светилась изнутри, будто не машина едет, а настольная лампа. За рулём сидел Фотте. Припарковался около моей Мазды, из машины вышел, руку протянул – поздоровался, поздравил с покупкой. А я все никак глаз от его «копейки» отвести не могу – она и светится, и буквально душу греет. Не удержался, подошёл, ладонь на капот положил, а он – тёплый, гладкий и будто живой, будто дышит под пальцами. А Фотте смотрел на меня и улыбался.</p>

<p>Мужики про Мазду мою сразу забыли, обступили нас, принялись про «копейку» спрашивать – какого года, где хранил, сколько прошла... Карл обстоятельно рассказал, что машина не новая – восстановленная, в точности как с конвейера, даже резину оригинальную ему по особому заказу сварганили. Правда, двигатель и коробку поменяли, а то на родном движке ездить больно тоскливо – тысяча сто «кубиков» маловато, в потоке не удобно. Но я всё это краем уха слушал, а сам ходил вокруг его машины и не мог оторваться от тепла, которое, казалось, гладило меня по шее, по затылку и около сердца. И камешек мой в лопатку ткнулся, заворочался, улёгся поудобнее, будто в родной постели.</p>

<p>Я и не помню, как мы у Фотте на кухне оказались. Он раскладывал нарезанные огурцы и помидоры на тарелке, рубил сало крупными кривоватыми шматками, ломал хлеб и посыпал его солью. Потом достал из морозилки бутылку водки, налил, поднял рюмку: «Ну что же, Саша – с обновками нас!» Чокнулся вскользь с моей рюмкой и выпил одним глотком. Понюхал сало, кинул его в рот, отщипнул хлеб. Я выпил вслед за ним, хрустнул огурцом и наконец почувствовал, что магия, исходящая из его машины, начала отступать.</p>

<p>- Послушайте, - мы тогда ещё не перешли на «ты», - что за цвет у вашей машины? И почему мне так тепло от него?</p>

<p>- Да обычный цвет «охра золотистая». Просто кузов хорошо отполировали, согласитесь – как живой на ощупь?</p>

<p>Он врал и не краснел. Мы оба знали, что он врёт, и обоим было от этого неловко. Он налил ещё по одной, выпили за прямые дороги, потом – чтобы ездить без аварий, потом перешли на «ты». Кажется, мы больше не разговаривали, а просто наливали, озвучивали какой-нибудь дурацкий тост и пили – пили за его огненно-солнечную «копейку», но мне было совершенно не обидно.</p>

<p>Утром «копейки» у подъезда не оказалось. Да оно и правильно, потому что я боялся, что иначе мне придётся мазду свою продавать, так и не поездив на ней.</p>

<p>Эта «копейка» стала для меня символом чего-то недостижимого, своего рода идеалом, к которому можно и нужно стремиться, но достичь которого вряд ли удастся. Ох, как меня подмывало подойти, погладить ее скользкий бок, почувствовать кончиками пальцев тепло, но я держался. Глупо, правда? Глупо и безнадёжно по-детски – считать машину, пусть и кажущуюся самой прекрасной на свете, недостижимым и непостижимым идеалом... Кому скажешь – засмеют, но мне было плевать.</p>

<p>Ну а позавчера – двадцать первого сентября – в мою мазду, стоящую на обочине трассы, на всём ходу влетел КАМАЗ, гружённый песком. Я как раз из лесочка выходил, поправляя штаны. От машины осталось чуть-чуть – комок светло-голубого металла. Хорошо, что я всегда документы из машины забираю, а то... Водитель грузовика как узнал, что я водитель мазды и что я живой и здоровый, выразил облегчение через семиэтажную матерную конструкцию и начал осторожно расспрашивать, дорогая ли у меня была машина?</p>

<p>Домой я попал в половине одиннадцатого. Нервы внатяг, сил нет, да ещё замёрз до чёртиков – под вечер поднялся ветер и начал крапать дождь. Умылся, плюхнул на плиту кастрюлю с водой для пельменей и уставился в черноту за окном.</p>

<p>- Добрый вечер, Саша, – Карл вошёл в кухню. – У тебя дверь открыта была, я не стал звонить.</p>

<p>- Привет.</p>

<p>- Я слышал, ты в аварию попал, но я рад, что с тобой всё хорошо.</p>

<p>- Ну, не совсем хорошо – машины у меня теперь нет.</p>

<p>- Что за ерунда! Машина – это всего лишь вещь. Поверь, тебе быстро выплатят и страховку, и моральный ущерб.</p>

<p>- Ты ясновидящий, что ли?</p>

<p>- Нет, конечно. Но кое-что могу, – он улыбнулся. – Слушай, я знаю, тебе нравится моя машина. Собирайся!</p>

<p>- Куда? Я бы лучше выпил.</p>

<p>- Выпить всегда успеется. Поехали кататься!</p>

<p>Около подъезда мягко, вполнакала светилась «копейка». Он бросил мне ключи. Это сейчас у машины всего один ключ – и от замка зажигания, и от багажника. А вот у «копейки» два ключа, безо всяких пластмассовых нашлепок – чистый металл. Если их бросить, то в полете они начинают звенеть – нежно и слегка тревожно, будто опасаются, что их не поймают и придётся им валяться где-нибудь в пыли или грязи. Но я поймал и не глядя выбрал ключ от замка зажигания, потому что чувствовал – дверцы у машины не заперты.</p>

<p>Фотте сел справа, накинул ремень, открыл ветровое стекло и закурил. Никогда не видел его с сигаретой, но ему шло. Я завел двигатель и слегка замешкался, забыв, где включаются фары. Вывернув из двора, поехал неспешно в правом ряду, заново привыкая к кургузым сиденьям, подпирающим лопатки, к тонкому рулю, к слеповатой приборной доске, тугому сцеплению и не слишком хорошим тормозам. Я не знал куда ехать и целый час рыскал по спящим улицам, пока Карл не велел: «Саша, поворачивай на Московский проспект, мы едем на Оку».</p>

<p>Когда появилась цель, дело пошло веселее. Заехали на заправку, заодно купили в дорогу кофе и каких-то подозрительных пирожков. Ехать по трассе быстро я не решился – свет у «копейки» оказался не настроен: обочину было видно хорошо, а вот дорогу – нет.</p>

<p>Мы свернули на грунтовку, когда на востоке было уже жёлто. Фотте нервничал и подгонял, боясь пропустить момент появления солнца.</p>

<p>В месте, где мы выехали на высоченный берег, Ока завершала длинный поворот и текла точно на восток.</p>

<p>- Саша, выходи из машины. И пожалуйста, поторопись.</p>

<p>- Зачем?</p>

<p>- Сейчас узнаешь.</p>

<p>Мы подошли к кромке обрыва. Карл что-то бросил на землю и велел: «Подбери!» И видя, что я мешкаю, закричал: «Да скорее, чёрт тебя побери!» Вся его старорежимная учтивость исчезла.</p>

<p>Я поднял черный угловатый камень, небольшой, в кулак спрятать можно. Или это была деревяшка, но такая старая, что уже превратилась в камень – я не понял, но это не важно.</p>

<p>- Смотри туда, – Карл ткнул пальцем в начинающее загораться зеркало реки. – Как увидишь солнце, потри то, что поднял.</p>

<p>Свет над водой становился все ярче, и вода уже казалась не водой, а продолжением неба. И вдруг я увидел, как между водой и небом в самом центре реки потекла тончайшая полоска жидкого металла – это показался край солнца. Я провел большим пальцем по камню...</p>

<p>Мир поделился на две части: темнота, где стояли мы с Карлом, и свет. Между светом и темнотой была граница – абсолютно чёткая, абсолютно прозрачная и абсолютно непреодолимая.</p>

<p>Я смотрел на свет, и чем больше вглядывался, тем лучше видел, что он не однороден. Он, будто шерсть кошки, состоял из ворсинок, уложенных ровно и гладко. Но каждая ворсинка состояла из ещё более тонких ворсинок, а те, в свою очередь, из других ворсинок и так до бесконечности. Всматривайся хоть всю жизнь, но так и не узнаешь, последняя ли это ворсинка...</p>

<p>Свет пульсировал – случайно и несильно, как прибой во время штиля. Я не видел, кто или что этот свет излучает. А может, свет и был тем самым кем-то или чем-то.</p>

<p>Я хотел крикнуть этому кому-то, задать вопрос, но чувствовал, что нет в мире громкоговорителя, мощности которого хватит, чтобы меня услышали. Чувствовал, что как бы я ни старался сформулировать свою мысль, меня не поймут, потому что моя мысль слишком очевидна, слишком примитивна, слишком неинтересна, слишком не нуждается в какой-либо дискуссии...</p>

<p>Я хотел получить ответ, но чувствовал, что даже микроскопическая часть мысли, исходящей из света, слишком сложна для меня, слишком всеобъемлюща, слишком переполнена смыслом. А если я попытаюсь этот осколок мысли осознать, то меня просто разорвёт от того, что узнаю. Да что там меня, нас всех разорвёт, превратит в облако кварков и развеет по бескрайней темноте...</p>

<p>Я хотел бы записать самый короткий, самый тихий звук, исходящий из света, но чувствовал, что если я попробую записать этот микроскопический звук, то для его записи не хватит никакой плёнки или жёстких дисков. Да и сама попытка записи будет всё равно, что попытка записать на плёнку саму плёнку...</p>

<p>Но больше всего я хотел стоять здесь около света вечно и вечно в этот свет смотреть. Просто стоять и смотреть – не задавая вопросов, не ожидая ответов, не пытаясь понять, что передо мной. А потом, когда я насмотрюсь, может быть, стать частью этого света. Но сначала мне надо просто стоять и смотреть...</p>

<p>Карл потянул меня за руку и всё вокруг опять изменилось: вместо света – река и солнце над ней, вместо темноты – берег с пожелтевшей травой и машина с распахнутыми дверцами.</p>

<p>- Карл, что это было?</p>

<p>- Это, Саша, и есть бог, бог-солнце – Гелиос. А в руках у тебя осколок колесницы, помнишь миф про Фаэтона?</p>

<p>Я покрутил камень, рассматривая. Ничего необычного: отполированный руками за много лет кусок каменного угля, только легче. Интересно, какого же размера была колесница, что она вмещала весь свет? Или миф совершенно о другом? Может быть, миф о том, что хитрый Фаэтон специально разозлил Зевса и заставил его выпустить на волю заключенного в клетку Гелиоса? Видимо, Зевс очень не хотел его выпускать, потому что знал – Гелиос победит, а Зевс исчезнет, ведь именно так всё и вышло...</p>

<p>- А Гелиос всегда молчит? Он вообще знает, что мы есть и что мы на него смотрим? Мне кажется, он даже не знает, что есть он сам.</p>

<p>- Зачем ему знать, что он есть, – Фотте поднял брови, подчёркивая удивление, – если он и есть всё то, что есть. Тебе же было хорошо рядом с ним?</p>

<p>- Да.</p>

<p>- Так что тебе ещё надо?!</p>

<p>- Увидеть его снова.</p>

<p>- П-ф-ф-ф... Просто посмотри на солнце и потри камень.</p>

<p>- А ты? Это же твой камень.</p>

<p>- Мне он больше не нужен, я ухожу туда, – Карл показал пальцем на солнце. – Камень теперь твой.</p>

<p>- И что мне с ним делать?</p>

<p>- Ну, – он повёл плечами, – когда-нибудь отдашь его другому, как я сегодня отдал тебе. Хочешь, я расскажу, что с тобой будет? – я кивнул. – У тебя под лопаткой уже есть кусочек колесницы, ты потому и выжил тогда, а с большим куском выздоровеешь до конца. Ты перестанешь стареть и будешь жить долго – столько, сколько захочешь. Тебе придётся постоянно переезжать, чтобы никто ничего не заметил, заодно увидишь мир и поверь мне, это стоит увидеть. Ты часто будешь ходить любоваться светом и тебя постоянно будет терзать желание узнать, как там в свете, а потом выбрать между светом и темнотой. Но так нельзя, можно быть либо здесь, либо там, переход в свет это, как смерть – вернуться не выйдет. Ты ведь помнишь, как страшно умирать? Вижу, помнишь... Так что ты будешь жить. Ты теперь, Саша, не обычный человек, ты теперь белая кость, – Карл ухмыльнулся, – можешь выбирать, где коротать свою вечность. Звучит, вроде, неплохо, да?</p>

<p>- Да, звучит неплохо, но... Ты думаешь, тебя там кто-то ждёт?</p>

<p>- Думаю, да. Я уверен, нас всех там ждут, - он повернулся ко мне спиной, расправил плечи и гордо поднял голову.</p>

<p>- Карл, мне надо рассказать тебе кое-что. Подожди!</p>

<p>Но Карл Фотте – полтора метра ростом, седой и морщинистый, в крутых ковбойских сапогах – сжал поднятую руку в кулак и шагнул с обрыва. Когда я подошёл к краю, его нигде не было видно.</p>

<p>Сегодня двадцать второе сентября – день осеннего равноденствия, день потери и обретения; сегодня Фаэтон не справился с колесницей, и Зевс её разрушил; сегодня божественное упало в наш мир; сегодня те, кто обрёл, прозревают, с сегодняшнего дня идёт отсчёт владения; сегодня можно избавиться от владения, решив, где ты будешь – здесь или там. Только сегодня, только один раз в год.</p>

<p>Маленький кусочек под лопаткой исчез. Я чувствовал, как он истончается, будто истлевает, а большой – удобно умостился в ладони, греет и, кажется, негромко поёт. Надо ехать домой, позвонить бабке, рассказать, что случилось. И про Карла тоже надо рассказать, он ведь мне другом был. А потом сходить ещё раз к свету – хорошо там: красиво, спокойно, и, главное, можно вернуться.</p>

<p>... Я помню, что упал на левое плечо, и всё, что было ниже него, вспыхнуло нестерпимым жаром. Я хотел собраться в комок, чтобы отпрыгнуть от земли, как мячик, но не смог. Ремешок под челюстью ослаб, сполз, зацепился за нос. Облако пыли – крупной, черно-бурой, отвратительно вонючей – упало на лицо, в глазах защипало. И вместо жара навалились холод и боль.</p>

<p>А потом настала тишина. Я стал фотоном – без боли, без массы, без места, без цели, без времени. Я просто летел, и летел, и летел... Я был частью чего-то, чему не знал названия и в чём не видел смысла. Бабка говорила мне когда-то, что после смерти, мол, всё поймёшь, но она ошибалась...</p>

<p>Бедный Карл за всю свою длинную-предлинную жизнь так и не понял, что настоящее счастье – это жить. Он решился умереть, думая, что там он поймёт нечто важное и глобальное. Но поймёт он только то, что смерть была ошибкой. Уж я-то знаю... А я буду жить! Столько, сколько получится! Умереть я всегда успею.</p>

<p>Прощай, Карл! И, надеюсь, – до встречи!</p><empty-line />
</section>

</body><binary id="_0.jpg" content-type="image/jpeg">/9j/4AAQSkZJRgABAQEAYABgAAD//gAhR2VuZXJhdGVkIGNvdmVyOiBjYWxpYnJlIDMuMzk
[encoded data, 117637 characters]
</binary>
</FictionBook>