<?xml version="1.0" encoding="UTF-8"?>
<FictionBook xmlns="http://www.gribuser.ru/xml/fictionbook/2.0" xmlns:xlink="http://www.w3.org/1999/xlink">
    <description>
        <title-info>
            <genre>antique</genre>
                <author><first-name>Осень</first-name><middle-name>2022. Пролёт</middle-name><last-name>Фантазии</last-name></author>
            <book-title>Кипяток у нас во ртах</book-title>
            <coverpage><image xlink:href="#_0.jpg" /></coverpage>
            <lang>ru</lang>
            
            
        </title-info>
        <document-info>
            <author><first-name>Осень</first-name><middle-name>2022. Пролёт</middle-name><last-name>Фантазии</last-name></author>
            <program-used>calibre 3.39.1</program-used>
            <date>25.9.2022</date>
            <id>be78a55a-a031-42ea-bffc-954faccbf18e</id>
            <version>1.0</version>
        </document-info>
        <publish-info>
            
            <year>0101</year>
            
        </publish-info>
    </description>
<body>
<section>
<p><strong>Кипяток у нас во ртах</strong></p><empty-line /><p>Морская ночь вопила от жары; шампанское переливалось пламенем двух лун в моём стакане, и древние Умертвия горели в склепе магов ярче, чем надежды мужчин на выживание и счастье.</p>

<p>В мужской резервации, на двухсотом этаже, нам подали нежнейший стейк во всей столице, но музыканты нас не впечатлили.<strong> </strong>Горящие маги соревновались в горлопанстве; их вопли глушили наш угар. Папа поддел своим бокалом мой – хрустальный стон раздался, и хор агоний рыдал в сопровождении, под стрекотом пожара.</p>

<p>Мои ладони вздрагивали. Омерзительный образ прилип к коже, и я вспоминал.</p>

<p>В кошмарах мама визжала, когда её сжигали.</p>

<p>–<strong> </strong>Помолимся вину! – папа приказал, – И пусть всех девок море унесёт. Слыхаешь? Никакой клушке папины Игры не побить. Не родились пока мозги!</p>

<p>– Запах жареного праха не мешает? – спросил я.</p>

<p>– Стейк рыхловат. И крови слишком много.</p>

<p>Кровь текла по небу и по морю. Костёр Умертвий взвивался радугой к двум лунам. Он отражался от прозрачного стола, от бутылки с розовым шампанским: фонарный столб пульсирующего пламени. Игра папы продолжалась – как жаль, что память коротка.</p>

<p>Он подзабыл, как сгорала мама.</p>

<p>Грузное тело в малиновом<strong> </strong>кафтане раскинулось на стуле, на бархатной подушке. Вижу ведь, куда ты метишь. Огонь загибается дугой и раскрашивает небо кармазином, среди пылающих руин, осколков былых цивилизаций. Нам прибыль капает в карман! Под нашим небоскрёбом столько хлама, говоришь – его нужно расчистить, говоришь! А знаешь, папа, чего нам не хватает?</p>

<p>Ты клялся мне, что сможешь воскресить её.</p>

<p>– Пей, – сказал он, – За наше дело, сына. Гни!</p>

<p>Я смотрел на него через бокал шампанского; пузырьки приятно лопались на месте, где из плеч растёт башка.</p>

<p>– Сколько склепов ты ещё сожжёшь ради копейки? – спросил я.</p>

<p>– Мы люди увлечений. Подождёшь.</p>

<p>Не то ли самое ты обещал ещё в начале года?</p>

<p>– Ты говоришь мне – мы сделаем, что нужно. Слышишь, папа? Ты клялся на костях!</p>

<p>– Я пьян был! Понятно? Не могу ж я расплачиваться за всё, что наболтал кому спьяну.</p>

<p>Прельстительное слово – «обещание». Мамино тело вываляли в кляре, прожарили глубоко, до кости! Её рот открывался – так окунь сосёт воздух. Стекло ни писка к нам не пропускало, но я не мог разжать его ладонь.</p>

<p>Я сжал наушники покрепче. Свист не выходил из головы.</p>

<p>– Слепошарый, держи спирт! – он заорал.</p>

<p>Небоскрёб решил поехать!</p>

<p>Город ожил, сносшибательной волною прокатил нас.<strong> </strong>Папа схватил бутыль шампанского; его бокал разбился.</p>

<p>Наушники съехали с моей золотистой шляпы. Я дёрнулся схватить их; мерзостный свист почти проник под уши, а с ним и пламя, окрашенное кровью. Все сотни небоскрёбов, переливающихся радугой в ночи: оранжевый и синий, томный фиолетовый, и огненный неон – всё содрогнулось. Под нами билась неземная поступь, тяжёлая, древнее даже гор.</p>

<p>Так двигались Атласы, державшие столицу на себе.</p>

<p>Бедро саднило от вибрации – Глоток жужжал в кармане брюк. Я достал его непонимающе. Серая колба призаполнена мутной белой жидкостью, проводником фантазии. Раскупорил. Глотнул, не вытирая губ. По горлу прошёлся кипяток, и я закашлял.</p>

<p>На вкус – туйон и мята.</p>

<p>Перед глазами пошли буквы. Глоток соединял меня со столичной сетью данных, стоит его выпить. Голосование окончено, гласил он! В столице Хромы двадцать пять миллионов человек, и все голосовали: чтобы город насладился папиным пожаром, его необходимо передвинуть поближе к морю и руинам. И Атласы пошли, поддерживая гирлянды небоскрёбов.</p>

<p>- Клянусь фантазией, жмурцы горят к удаче! – сказал папа.</p>

<p>Дыма от пожара не было. Лишь он опять забыл про маму.</p>

<p>Ни разу в детстве я не сказал маме: «Я тебя люблю». Уже тогда считал это наигранным. Когда она учила меня управлять искусством Зодчества, я засыпал на её коленках и груди. Отпечатки наших пальцев перемешивались, как в калейдоскопе, и запах роз витал в изумрудных комнатах поместья – это были её любимые духи. Папа велел сжечь всю её коллекцию.</p>

<p>Когда первый Приступ по мне вдарил, и началась моя болезнь, тогда мой лоб был – кипяток, а мамина ладонь – компресс. Она сама меня выхаживала, без каких-то слуг.</p>

<p>Всё было мамино! Поместье, студия, финансы – даже наше дело, всё она завещала малиновому гаду перед тем, как суд сказал: «Она должна сгореть за это».</p>

<p>Склеп древних магов лучился цветами всех стихий. Папа терялся в его громадном ореоле.</p>

<p>– Район большой. Я сжёг бы что-нибудь ещё, – сказал он, перевалившись за балкон.</p>

<p>Я убрал Глоток в карман.</p>

<p>Папа икал и стучал в грудь кулаком. Огонь горящих склепов светился в его лысине и отражался от неё.</p>

<p>Я выдул бокал не поперхнувшись. Зодчие теряют чувство крепости. Каждый день я заливал в себя бутыли магического спирта, чтобы творить – шампанское било не сильнее сока. Болезнь Зодчества рвала меня за волосы, хватала за кадык. Приступ мог начаться в любой миг; я поправлял наушники – трижды проверил, чтоб они сидели крепко, чтоб свист ко мне не проникал. Ладони подтрясывало, и крыша всё качалась, Атлас шагал – шершавый <emphasis>дум </emphasis>бил через пояс, ресторан в мужской резервации канючил нас о чаевых и золотых билетах, и я в нём тёк и плыл...</p>

<p>Тарелки вздрагивали. Папа на краю балкона охал. А что, если он возьмёт и упадёт? Легонько трону за плечо, будто подул ветер, и Атлас снова грохнет, а тогда—</p>

<p>Я дёрнулся при новом <emphasis>дум </emphasis>– все мысли разбежались. На высоте трёхсотых этажей кричало объявление. Отец рванул к своей подушке. На лимонном небоскрёбе возникла моя фигура – <emphasis>оттиск </emphasis>– размером в целый замок; точная копия: патлатый, носит шляпу и наушники. В моих руках планшет с его Игрой.</p>

<p>– Здравствуй, Хрома! Новый Цвет цивилизации! Ну-ка, девочка-прелестница! – я ткнул в нос зрителю, – Или царственная дама? А ты уже голосовала... за новый сезон Боевого пропуска?! «Слёзы Абсента» – Игра, в которой сидят все! Присоединяйся, чтоб узнать! Подарочный код—</p>

<p>Папина мордаха раскраснелась ярче свёклы.</p>

<p>– Сынок... – он всхипнул, – Наше дело засияло. Мы на пике славы!</p>

<p>Он тыкал пальцем в небо с мальчишеским восторгом. Папаня! Не сам ли ты придумал этот текст бездарный? Не мне ли приказал его озвучить?</p>

<p>Персонажи бегали в рекламке, в абсентовом угаре, и сражались. Шампанское взрывалось фейерверком, а склеп хрипел прямо под нами. Все мужчины в резервации снимали пожар на свои Глотки. Вся Хрома видела триумф его Игры.</p>

<p>Я прижал наушники покрепче. Давным-давно оттиски озвучивала мама, но она мертва, как этот склеп – и визжала, как Умертвия.</p>

<p>– Ни капли не скучаешь по ней? – спросил я.</p>

<p>– Ни от каких баб<emphasis> </emphasis>моё вдохновение больше не зависит!</p>

<p>Он дёрнулся со стула. Двухметровая фигура зависла надо мной. Костёр сжался рядом с ним.</p>

<p>– Сотни, нет, тысячи щёлок на наше с тобой место! – рычал он, – Да и хорошо, что они её сожгли, в конце концов. Наследство то, наследство это – мешалась только нам. Да мы свободнее, чем мухи!</p>

<p>Я треснул пальцами так хлёстко, как костяшки позволяли.</p>

<p>– Мухи, говоришь? – я протянул, – Мохнатые такие? Любят пожужжать?</p>

<p>Если я воткну ему в горло свой Глоток, это будет зрелищнее, чем выбросить его с балкона?</p>

<p>– Я вылез из помоев, – сказал он, – Протёк через сивуху, через гной! Я состоялся как мужчина и творец. Ты мой мужской наследник! Своё дело <emphasis>я привил</emphasis> тебе, и без прорухи. Так жми нос! У нас иначе и не пахло.</p>

<p>–<strong> </strong>От мамы пахло розами.</p>

<p>– Я был там! – гаркнул он, – Ты мне кафтан залил слезами.</p>

<p>– Жалко, когда я с ней прощался, ты со своим кафтаном решили устраниться.</p>

<p>– Гарсон! – взвревел он, – Неси сюда горькóго! <emphasis>Живо!</emphasis></p>

<p>Бычья морда глазела на меня. Грудь мехами вздымалась под меховым плащом.</p>

<p>Официант забегал между столиков. Мальчишка – усы ещё не отрастил! Пахнуло травами и скорбью: он выставил абсент на блюдо, источник сладостной фантазии. Бутыль переливалась призраками, болью, и тайными материями. Он залил его бокал и не разбавил, и папа сел за стол.</p>

<p>В гробу я видал этот абсент. Недели я валялся в больницах с трубой по руку в глотке. Жидкую полынь – эссенцию фантазии – в меня качали реками; медицинский Глоток мешал работать, творить идеи сюжетов и неведомых миров. Вся жизнь для папиных поделок.</p>

<p>Он схватил полный бокал.</p>

<p>–<strong> </strong>Смотри, гарсон! Перед тобою свет всех солнц во Хроме. Мой сына! «Великий игродел!»</p>

<p>– Получше тебя будет.</p>

<p>– Он не боится сложностей! Он знает, как их преодолеть!</p>

<p>– Учился у худших, как-никак! – я сплюнул.</p>

<p>– На своих двоих он всю столицу обойдёт!</p>

<p>– А ты бы продержался на рынке без маминой руки, ты, забулдыжный шмат дерьма?</p>

<p>Папа улыбался.</p>

<p>Неоном небоскрёбов светились его ногти. Он зарывался носом в пьяные пары, занюхивал. Абсент красил его бороду в коричневый.</p>

<p>– Не у одной мамки кошелёк был, – сказал он наконец.</p>

<p>И щёлкнул пальцем. Официант отпрянул.</p>

<p>Абсент запучинился, запенился...</p>

<p>Горячая волна положила меня на спинку стула. Я сразу бросился под стол. Наушники и шляпа куда-то отлетели; крики Умертвий засвистели в носоглотке. Я хрипел. Они давили через плоть и слизь на мозг.</p>

<p>А папа ржал во прорву глотки.</p>

<p>– Смеяться вздумал?!</p>

<p>– Смеёшься ты тут, – он вкусил абсент, – Ошибка суда! Все деньги были, чтоб судиться до потери пульса. Нет, безмозглый. Всё это я придумал. Я! Её наследство! – в чьих руках оно смотрелось лучше? Твоих или её?</p>

<p>Свист в ушах дорожным катком меня сжимал. Его борода пылала в зелени абсента, а он всё пил и пил...</p>

<p>– Конечно, я её прищучил. Я! Нам надо ж где-то жить. В её поместье, например. Это я её закоцал! Да! А ты забрал наследство. Ты должен был узнать. Покайся, щенок! И осознай. Тогда, может, я возьму тебя... во две мои громадины!</p>

<p>Он развернул лапищы у моего лица.</p>

<p>Небоскрёбы передо мной вертелись, Атласы под ходячим городом покачивали бородами из жёстких проводов. Неоновые здания летели перед нами, сворачиваясь в трубку, в вермишель, в компот несуществующих созданий – и свистели.</p>

<p>Свист крутился в голове. Прорезал кожу. Моя рука замёрзла; я попытался встать. Задрал глаза вверх, к столу и пламени костра. Папа пялил в меня малиновые глазки, и улыбка не сходила с бороды.</p>

<p>–<strong> </strong>Достать бы этот мозг из твоей тупой башки. Сколько богатств он принесёт нам!</p>

<p>Все звуки в мире мякли. Мои брюки кто-то лапал – «две его громадины». Нащупал Глоток, забрал его!</p>

<p>Я выдал по слогам: «Лекарство».</p>

<p>–<strong> </strong>Тебе эти игрушки не понадобятся. Проживёшь и так!</p>

<p>Его шаги рычали – <emphasis>дум, дум. </emphasis>Всё вокруг орало. Я скоблил сосновый пол руками, искал наушники. Шампанское липло под моими пальцами. Стекляшки грызли кожу.</p>

<p>Свист затух – и разгорелся с сумасбродной, дикой силой.</p>

<p>Я видел звуки, а не слышал – симфонию цветов! В ней радуга дощатых, тонких небоскрёбов; они пели, вытянулись в небо, сжирали звёзды за собой. Концерт пылающих руин, Умертвия, склепы, всё пучилось, крутилось: мама визжала, когда её мозги вскипали, ресторан на крыше резервации – разрастался от пожара и чернел. Соседний небоскрёб ожил и просунул ногу, чтоб с ним совокупиться.</p>

<p>Здание-кобель! Хищная столица. Город в шахматы играет, где вместо двух цветов – вся радуга. Ходит первым красный, за ним идёт зелёный; изумрудные бесы вырастали из абсента поломанной змеёй и стегали меня шеями, будто бы плетьми. Мои раны на вкус – чистейшая полынь. Ад пляшет в глотке и поёт...</p>

<p>Небоскрёбы скрутились в мир, менявшийся в фрактале. В кошмаре из узоров.</p>

<p>– Зодчий, мы будем творить вместе. Вечность. Ты со мной.</p>

<p>Это бесы мне шептали или рыдал я – слезами из абсента?</p>

<p>Я бесился, когда отец присваивал все мои творения. Над его поделками работал только! Не целый корпус разработчиков. Лишь я понимал, какая магия даёт человеку коснуться собственной фантазии. Писал сюжеты и сценарии: слова текли через планшет, ручей бил из проспиртованного мозга – последний дар, который мама мне дала.</p>

<p>Она научила меня Зодчеству.</p>

<p>Атлас снова вдарил – <emphasis>дум</emphasis>. Столица покачнулась. Стол опрокинулся; столовые приборы разбежались с оловянными любовниками.</p>

<p>Бутыль абсента раскрошилась о сосновый пол. Я припал к ней ртом. Нежил спирт окоченевшими ладонями, присасывался к доскам, к дорожкам затекавшей под пол жижи. Острейшая полынь!</p>

<p>Получше нашатыри берёт, сволочь.</p>

<p>Я скрутился. Огонь тух, когда я высасывал всю магию из сока. Я лакал из лужи, обдирал о стекляшки прокопченный язык. Одно лекарство есть от приступов фантазии. Губительное пьянство.</p>

<p>Свист погас. Я взгорбился с пола. Стекло гремело под коленками, в костях. Жёлтое пальто вымокло до ниток, когда я его ощупал. Шляпа и наушники валялись рядом, в луже.</p>

<p>За моей спиной кто-то заржал.</p>

<p>–<strong> </strong>Дружище Зодчий, такие бабки мне принёс!</p>

<p>Я оглянулся. Слащавые торговцы рыдали в один голос, раздевшись до сиреневых рубашек.</p>

<p>–<strong> </strong>А если б ты не выкарабкался? Что тогда б мы делали? Что было б с моей ставкой?!</p>

<p>Есть и такие вот уроды, ставят на других. А цена порою – чья-то жизнь.</p>

<p>Я не стал отряхиваться. Одна мысль зудела на подкорке: <emphasis>он</emphasis> <emphasis>её не воскресит!</emphasis> Куда теперь? Домой – смотреть ему в глаза? Молить отдать Глоток, дрожать, когда наступит Приступ?</p>

<p>Да лучше утопиться, пока ночь не закончилась. В вине!</p>

<p>Я побрёл из ресторана. Пусть древний склеп и все бессмертные, что догорают в нём, останутся в могиле.</p>

<p>Я сплюнул горечь изо рта.</p>

<p>Язык на вкус – отрыжка жаркого ментола.</p>

<p>У Зодчих одна задача в жизни: творить и создавать! Мы пили, насыщая разум призраками, и затем страдали. Без маминых лекарств я бы не прожил; я вырос на их вкусе, таком же горьком, как полынь. Втоптал их в сосочки языка.</p>

<p>Петляли аллеи за стеклянными колоннами. Витражи сияли в потолках, во внутренних улицах небоскрёба резервации. Я знал путь наизусть; вошёл в прозрачный лифт для VIP-гостей. Иллюминация на стекле ревела: «Сохраним мужской пол <emphasis>вместе</emphasis>!»</p>

<p>Под незамутнённым полом искрился лес башен на спинах грозных Атласов, и фигура отца торжествовала там, где игровые клубы родились на месте древних казино. Мужские резервации белели ярко-жёлтым, а папа правил Играми в них.</p>

<p>Под лапами Атласов – горящие руины. Я выбрал Головной этаж – на их плечах.</p>

<p>Лифт двинулся без звука.</p>

<p>Гад вырвал Глоток из моего кармана. Да, в аптеках продают одноразовые дозы, но денег с собой он мне не дал. В поместье мамы ноги моей не будет. Лучше выпить в чьём-то баре, а потом быть битым. А можно и сбежать.</p>

<p>Лифт спускался через бездну неоновых огней. Мужская резервация огромна; я бровью не повёл, когда он остановился. Я ждал сухих банкиров, волшебников в мундирах, бизнесменов, словом, всю элиту, снующую в каналах небоскрёба. Они – пустое место для меня.</p>

<p>Но за стеклом двери, в золотых хоромах Губернаторской, лёжа на матовой колонне, позёвывала девушка.</p>

<p>Взгляд пополз по её телу. Низенькая; руки суше, чем наждачка; на ней пиджак, рубашка, шорты – всё чёрное, как у посланников-мальчишек. Фуражка на враной голове, губки надуты после папиросы. Она вздыхает. А я скользнул к её колготкам—</p>

<p>Одних колготок хватило, чтобы я застыл.<strong> </strong>Тёмный нейлон стягивал пирамидальные коленки, её ляжки, острые, как перченый вермут. Я задрожал. Бёдра сухощавые, не шире, чем у мальчишки, – она качала ими приманчиво, зовуще, и колготки разбивались о шёлковый край шорт. Я пытался отвернуться. Тщетно! Мои щёки жарило на сковородке её ножек, парило на колготках – гильзах для её спусков и покатов, для сладостей и солей, и отпираться было поздно.</p>

<p>Я больше года не видел живых женщин.</p>

<p>Она проникла в лифт, не отводила глаз с моих усов. Спросила, пуча рот:</p>

<p>– Сплюнуть есть куда?</p>

<p>Томный контральто – её голос. Беглые развратницы! Морочат мозг богатым мужикам.</p>

<p>– Губернатора обслуживала? – я полюбопытствовал.</p>

<p>Она ступила ближе.</p>

<p>– Нет, детей на меня ты не запишешь, не пытайся!</p>

<p>Она цокнула, я отпрянул – поздно! – усы вымокли в её слюне. И сразу зашлась смехом.</p>

<p>В нос ударило полынью.</p>

<p>До груди едва дотягивала мне! Её лицо странно знакомое – две луны в глазах, сапфировых осколка. Чёрные волосы качались в хвосте, пока она смеялась.</p>

<p>А мне пришлось вытирать её слюну.</p>

<p>– Есть-таки куда, – она сказала.</p>

<p>– Это мужская резервация! Чего плюёшься в вымирающих?</p>

<p>Она пропела милым грудным голосом, пока слюна стекала с моих пальцев:</p>

<p>– <emphasis>Угрозу слышу смертную</emphasis></p>

<p><emphasis>Обиды не прощу,</emphasis></p>

<p><emphasis>Любовь клюёт победная</emphasis></p>

<p><emphasis>У девки во бозу!</emphasis></p>

<p>Я не проапплодировал.</p>

<p>– Старьё, – сказал я, – Мотив давно заел.</p>

<p>Она выбрала тот же Головной этаж. Лифт тронулся. Я разглядывал её пиджак, расшитый лунами, серебряный Свисток – символ власти над людьми, и сапоги на каблуках богаче, чем у папы...</p>

<p>– Зодчий, не ошибся ль часом ты? – отозвалась она, – Кто тут девка, ты считаешь?</p>

<p>Во всей столице <emphasis>одна</emphasis> группа женщин могла носить свистки – Критерион, Владычицы Искусств. Им одним принадлежат решения по фильмам, Играм, книгам. Одно слово из их уст – они отправят любого Зодчего в откат. Их цепкие глаза видели больше поделок и бездарностей, чем кто-либо ещё, а карали они без всякой жалости.</p>

<p>Но ведь она была не в форме! Я разве виноват? Могла быть дать мне фору!</p>

<p>–<strong> </strong>Нет, погляди! если речь про Критерион, то всё можно уладить!</p>

<p>Критик дёрнула меня за рукав пальто, вынимая свой Глоток.</p>

<p>– Чего лезешь? Мой драгоценный папа отменно отчисляет все налоги. Так не трожь!</p>

<p>–<strong> </strong>Проверить не могу, – она покачала пустой колбой, – Я только сплюнула.</p>

<p>–<strong> </strong>Как вульгарно.</p>

<p>–<strong> </strong>Какой поэт, такая песня!</p>

<p>–<strong> </strong>Уважаемая... Ты где риторике училась?</p>

<p>– Уважаемая, значит. Врёшь!<strong> </strong>По лицу видно, что ты думаешь. Мужчина, племени твоему платят не за красивые слова. А за кое-что «иное». Признавайся: у твоего малинового предка сколько сыновей гоняет тут балду?</p>

<p>–<strong> </strong>Я его сыном быть не выбирал.</p>

<p>–<strong> </strong>Я не договорила, Зодчий! –<strong> </strong>она одёрнула меня, –<strong> </strong>Пока вы резвитесь в резервации, лакаете вино, я брожу среди царств абсентье и сумасшедших. Наше дело искалечено идиотами. Критерион нуждается во всех, независимо от пола – но не в самовлюблённых пьяницах, как он.</p>

<p>В Хроме, Царстве Цвета, крепости неона отбрасывали несметное обилие теней. Лифт полз вниз, и мы пронзали эту сеть, увенчанную оттисками моего отца в короне.</p>

<p>– Ты тут пишешь Игры? – она спросила, – Я б не отказалась поиграть.</p>

<p>– Не могу. Мой «предок» запретил мне.</p>

<p>Пока я не вернусь к нему.</p>

<p>– Да пусть сгорит он со своими склепами. Одна морока от него.</p>

<p>В её Глотке осталось ещё немного спирта. Полынь звала меня – я слышал свист из колбы. Отнять Глоток у пискли будет не сложнее, чем броситься на дно руин столицы. Кожу знобило от недавнего Приступа. Я впился бы в него, вернул бы здравомыслие. Моя фантазия снова стала б целой...</p>

<p>– Чего вынюхиваешь, Зодчий?</p>

<p>– Я не вернусь к нему! – я выпалил.</p>

<p>Я сделал шаг вперёд. Неон рыдал в её глазах.</p>

<p>– У папани есть дом в женской эспланаде – плевать на него. Забери меня отсюда, Критик. Буду работать на тебя!</p>

<p>–<strong> </strong>Так сразу? – она надула губки.</p>

<p>–<strong> </strong>Чего тянуть? Мне нужна моя фантазия! Посмотри в глаза пропойце – скажи мне, что ты думаешь.</p>

<p>–<strong> </strong>Есть десертная услада в том, чтобы напоить от жажды погибающего. Хочешь поставить на себя со мной в Игре? Результат приятно удивит тебя...</p>

<p>Девчонка плясала среди теней в колготках, хватала изнанку радуги за хвост. Её взгляд петлял по моей груди, пока лифт ехал к голове Атласа.</p>

<p>Она выцедила в Глоток немного собственной слюны.</p>

<p>– Играться со мной вздумала?</p>

<p>В ответ она запела.</p>

<p>–<strong> </strong><emphasis>Гнилые ставки – что против, а что за,</emphasis></p>

<p><emphasis>Влекут собой итог вполне понятный:</emphasis></p>

<p><emphasis>Стащив без воли грошик бедняка,</emphasis></p>

<p><emphasis>Герой всех слов комедии не знает.</emphasis></p>

<p>Мамина казнь, папина малиновая шея, пьяные вены у него на лбу – всё проносилось под прозрачным полом и чёрными колготками, пока песнь ласкала нас обоих. Голова Атласа – горбатый нос и плоская макушка – неслись на нас стремительно.</p>

<p>Звонок донёсся из панели. И лифт остановился.</p>

<p>–<strong> </strong>Последняя строчка не рифмуется, – сказал я.</p>

<p>–<strong> </strong>Спроси первоисточник!</p>

<p>Я вырвал Глоток из её рук.</p>

<p>–<strong> </strong>Игрунья, чтоб тебя. Дай мне с тобой творить. Спаси меня из плена, тогда я поставлю что угодно.</p>

<p>–<strong> </strong>Поставь прямо сейчас, – ответила Игрунья, – Вот мы и поиграемся. На славу. Ты выиграешь? Так будешь мне служить. Услады творчества ждут нас, все радости фантазии! А если проиграешь...</p>

<p>–<strong> </strong>Вселенские кары, всё такое, – бросил я.</p>

<p>– ...Ты перебьёшь меня ещё раз – и наша сделка аннулируется. Не забегай вперёд вагона.</p>

<p>–<strong> </strong>Если я проиграю... папа заплатит мне за гроб?</p>

<p>– Не будет даже гроба.</p>

<p>Она отклонила бёдра в реверансе. Я прижался к её Глотку губами. Люди используют Глоток по сорок раз на дню, но ошпаривает горло – каждый раз.</p>

<p>Границы зрения расплылись, почернели.</p>

<p>Буквы побежали быстро – договор. Ни рассмотреть ни слова. Игрунья предоставила и синопсис в конце: победив, я передаю владение собой как Зодчим носителю данного Глотка и буду творить вечность; условия поражения или победы не оговорены.</p>

<p>Да даже это лучше, чем ползать под папашей.</p>

<p>– Довольна? – я спросил, – Я знаю одно место, где можно... наиграться. Не обращай внимание на взгляды.</p>

<p>– Мой лик известен многим. Я привыкла. Но мало кто меня заметит!</p>

<p>Мы выползали из лифта, в щели нижней Хромы, где на телах Атласов теснились разукрашенные домики. Резьба по камню на стенах лавок подошла бы больше храмам, чем притонам, изображала пламя, преобразившее весь мир. Куда ни посмотри, в эллинских вазах – кипарисы и латании, кадильницы качались на карнизах древних зданий; всё в ало-бархатном, ветвистом, терпком дыме, и лампы краснели тут неоном. Мужчины проходили, на них схимы и алые очки: значит, волшебники.</p>

<p>На Игрунью никто не смел взглянуть.</p>

<p>Я толкнул её локтём, когда она замедлилась. Плевать, какой она там Критик! Какой поэт, такая песня.</p>

<p>Её тело мраморно качалось, свисток болтался на груди, и бёдра крутились в моих мыслях. На плечах Атласов дымили курильницы и лавки сомелье; гиганты резерваций над нами бесились в свете дискотеки – и в пляске, в ритме, подвластном одним нам, в нетрезвости сознания, мы прибились к бару<strong>.</strong></p>

<p>«Саламандра» встретила нас пылью выцветшего бархата. Правили ею Пережжённые, маги седой древности.</p>

<p>Мы брели через эллинские колонны, обвитые зеленью, через драпировки узорчатого бархата, под люминофором. Всё в красном или чёрном. По углам шли глазурованные вазы с кипарисами, ряды столов расположились сверху вниз, как в амфитеатре.</p>

<p>Пережжённые тянули кальяны между ними. Игрунья шла впереди; её колготки смеялись под затянутыми шортами – чёрные, как кожа у них всех. За окном варилось зарево пожара.</p>

<p>В углу мы нашли место. Игрунья припала к подушке – и сразу же утопла в ней. Алый бархат придавал ей поминальную помпезность. Цветы вокруг нас распускались, и стол ждал кушаний и спирта.</p>

<p>Я сел напротив. Опёрся о скамью. Пахло горелыми каперсами – и всегда полынью.</p>

<p>Пережжённый схимник поставил нам абсент в раскрашенном сосуде, а рядом перегонную колбу с тремя пузами, сахар и корзинку льда. Ни кружек, ни вилок нам не полагалось.</p>

<p>– У Пережжённых лучший спирт в столице, – я заметил, – Раскупорим?</p>

<p>– Так вот как ты желаешь проиграть. Перепить друг друга – и с концом?</p>

<p>Она распласталась на подушке, закинув ногу на ногу, коленку на коленку, чтобы я не пялился на шорты – но глазу хватало и колготок.</p>

<p>– Что бы в Критерионе сказали про такое? – спросил я.</p>

<p>– «На дне кубка бунтуют два внемировых явления – тоска и чья-то печень». Дословная цитата.</p>

<p>Игрунья ласкала меня взглядом, но я уткнулся в стол. Её взгляд меня теснил. Голосов почти не раздавалось. Пережжённые скорбят, не празднуют по склепу: их предки там кричали.</p>

<p>– Как ты решишь, когда я проиграю? – спросил я.</p>

<p>– Определю в волю трактовки – и не более.</p>

<p>– Такой философ, о Игрунья. Получается, захотим мы в карты поиграть... – я задумался, – Рука мне не пойдёт – и что тогда? Ты скажешь в духе «настал для нас конец»?</p>

<p>– Карты есть нижайшая из игр, – протянула она из-под подушки, – Зачем они тебе?</p>

<p>– Ну не могу же я просто сказать, что хочу узнать тебя получше? Пока мы, понимаешь... не начали всерьёз?</p>

<p>– О, ты узнаешь, кто я. Позже.</p>

<p>Она скалилась, и зубы сверкали летним снегом.</p>

<p>– Не хочешь ль ты – совсем чуть-чуть? – чтоб я работал на тебя? – спросил я.</p>

<p>– Опрометчиво считать, что мужчины в моей спальне мне приятны.</p>

<p>Я грязно поперхнулся.</p>

<p>– ...но я не утверждала и обратного. Ты желаешь знать, что будет, когда наступит проигрыш? Без шуток и препонов?</p>

<p>С детства я критику воспринимал болезненно – по-другому быть не может, когда горланит малиновый урод. Но счастлив Зодчий, которому попало работать вместе с Критиком.</p>

<p>Если Игрунья не горланит даже громче.</p>

<p>– Наверное, в карты мы всё-таки не будем...</p>

<p>– Зодчий, весь бар перед тобой, – она театрально обвела его рукой, – Дураков тут нет. Играем во что хочешь.</p>

<p>Здесь есть дурак – всего один. Острые коленки глядели на меня сквозь стол. Я боялся посмотреть на них иной раз, на просветы в тонкой ткани. Полчаса назад моей мечтой было напиться и сбежать в канаву, а сейчас?<strong> </strong>Если она возьмёт меня под крыло, мои страдания закончатся. Мой разум всегда будет в абсенте.</p>

<p>– У тебя есть предпочтения? – спросил я.</p>

<p>– Я в силах <emphasis>приказать </emphasis>тебе сыграть, во что хочу сама.</p>

<p>– Наверное, я даже подчинюсь!</p>

<p>– «Наверное»? Древние изобрели игру с таким названием.</p>

<p>– Какой баклан придумал назвать игру «Наверное»?</p>

<p>Игрунья пилила взглядом колбу для абсента, и торговала взглядами со мной. Стереть бы ухмылку с её мины.</p>

<p>– Резвиться в полуправде, – она произнесла, – вытаскивать на свет осколки лжи – да лучше я сопьюсь до полусмерти.</p>

<p>– Но ведь это пик воображения! Один загадывает, другой называет. Правда или ложь? Наверное! Я только что придумал.</p>

<p>– В тщедушности ты честен.</p>

<p>– Ну что так сразу? Вот, Игрунья. Ты пить отказалась, ведь нос не дорос?</p>

<p>– Утопить б тебя в абсенте.</p>

<p>– Да со скольких лет вообще дают пить Критикам?</p>

<p>– А сколько твоему папаше лет?</p>

<p>– Правду или ложь назвал? Швистче, швистче, ну! – я махал руками.</p>

<p>Она притронулась к губам – чуть призадумалась.</p>

<p>– Это ложь, мой милый Зодчий, – ответила она, – И у бутылки твоей губ моих не будет.</p>

<p>Румянец, набросившийся на меня после этих слов, я стирал вcю ночь.</p>

<p>– Погоди! – кричал я, – Стой, да чтоб меня. До скольких попыток мы играем?</p>

<p>– Пока ты не заплачешь от несчастья, – её голос возвышался, – Пока вся горечь не сомкнётся у тебя на языке. Трудись, Зодчий! Мы пока даже не начали.</p>

<p>Игрунья смотрела напряжённо, с миной шулера. Но кто-то дёргал меня за ногу.</p>

<p>Я нагнулся под стол – и чего не ожидал, так того, что в лицо влетит ботинок. Я перехватил его, едва не выронил – сапожек с каблуком. И тепло, и парфюм чужой ступни потекли сквозь мои ноздри. Я завопил.</p>

<p>Тьфу, Игрунья, тьфу.</p>

<p>– Ты отдаёшь себе представление, что я просто отдал раунд? По своей воле. Это разве считается?</p>

<p>– Ты «по своей воле» согласился поиграть со мною? По своему желанию, а не по нужде, ты молил меня, чтоб я забрала тебя от родного папочки?</p>

<p>Я положил сапог на стол.</p>

<p>– Это и есть твоя загадка? – я спросил.</p>

<p>– Я не считаю, что—</p>

<p>– Принимаю! – выпалил я, – Постой! Погоди. Я не хотел перебивать. Прости меня, прости!..</p>

<p>– «Язык его торопится, и мозг не отстаёт», – она презрительно цокнула, – Зодчий, милый мой. Мы играем до конца иль нет?</p>

<p>– Если мне не понадобится гроб.</p>

<p>– Ты пришёл ко мне, чтоб сбежать от папочки? Дай, я сейчас гадаю.</p>

<p>Она потекла ко мне, подвесила над столом конечности. Её рубашка зависла надо мной, свисток качался на груди – я сбежал бы, если б мог, но прилип к скамье. Предательская дрожь прошла по ладоням, вспотевшим и белёсым. Её лицо совсем знакомое, видало и ветра, и бури; я видел это по девичьим морщинам, по сухости ямочек на щёках. Пряди завёрнуты за уши под фуражкой. Я моргнул – упал в бугорки её рубашки, в синюю луну в её глазах. Подъём обещал быть долгим и тернистым.</p>

<p>Наконец, она присела.</p>

<p>– Игрались лучше б в карты, а не в это...</p>

<p>– Моя взяла? Я выиграл?!</p>

<p>У меня аж ноги затрялись. Люди и Пережжённые глядели на меня, как на безумца. Уверен, дело в шляпе и наушниках – не в том, что я болтаю с девушкой.</p>

<p>– Полагаю, выиграл. Что бы ни случилось между тобою и отцом, ты тут – во плоти и крови, – говорила она, – Ликуй! Ты будешь раб в моём маленьком серале!</p>

<p>– Всю жизнь мечтал об этом.</p>

<p>Игрунья расплылась в ухмылке. Знала ли она, каково это – не спать ночами, сидя на полыни? Папино «искусство» желало новые сценарии, и я их высекал. Из памяти, из воображения я доставал новейшие сюжеты и миры: о деве, затерявшейся в эпохе сотен солнц, о ходячих скалах, сражавшихся друг с другом. Величие искусства – в бесконечности. Но нужно горькóе, чтоб её достать.</p>

<p>Перегонная колба ждала перед нами. Я освободил абсент от пробки, закинул в колбу кубик сахара, и он застрял посередине, затем и кубик льда. Он остался в верхней части.</p>

<p>Игрунья свистела прилипчивый мотив:</p>

<p><emphasis>И сердце он отбросил смело,</emphasis></p>

<p><emphasis>И музу жизнею назвал.</emphasis></p>

<p>Дрожа и негодуя, в её щеках наливались гранатовые бусинки.</p>

<p>– Чего ты живёшь ради, ну-ка, Зодчий? – она полюбопытствовала, – Мечтал всю жизнь, говоришь. Сколько ты творил за эту свою жизнь? Столько гонора, а на достойные загадки ума так не хватило.</p>

<p>Она, никак, обиделась, что я не проиграю?</p>

<p>– Это и есть твоя загадка?</p>

<p>– Чего ты хочешь, в самом деле? Отыграться на зло папочке?</p>

<p>– Заслужи ответ, и я скажу.</p>

<p>– Чего ты от него желаешь? Признания? Отеческой любви?</p>

<p>Я залил колбу абсентом, и сахар зарыдал под ним.</p>

<p>– На дне стакана живёт этот урод, – ответил я, – Сама его спроси!</p>

<p>– Боюсь, увижу только отражение. Признайся: сколько Игр ты ему устроил? Хоть одна тебе принадлежит?</p>

<p>Абсент журчал, полынь стонала в красном свете. Я вздохнул спиртовый пар. Десятки ночей я горбатился на малинового гада – чего ради?</p>

<p>Чтоб надо мной смеялись?</p>

<p>– Я вижу! – Игрунья просвистела, – Душечка, прелестница моя. Не всем дано публиковаться...</p>

<p>Я выдохнул. Капли абсента сочились через сахар. Не может он ещё быстрее таять?</p>

<p>– Всю жизнь хотел чего-то большего? Хотел, чтобы другие оценили труд твой! А может, была какая-то красавица? О, я угадала? Какой ты всё же милый. Если бы не усы, приняла б тебя за—</p>

<p>– Да с хрена ль ты несёшь, а?! – я вскинулся с подушки.</p>

<p>– Кто увидит твоего отца на дне стакана – он сам или же ты?</p>

<p>– Паршивка!</p>

<p>– По-твоему... так меня зовут?</p>

<p>Луны прятались ночью, когда казнили маму. Глаза-аквамарины кипели, когда её сжигали. Она – <emphasis>не этот пьяница </emphasis>– завещала мне своё искусство. Я должен был творить. Я стал Зодчим, чтоб творить. Но я не выбирал им стать.</p>

<p>– Фантазёр, – она шепнула, – Твоя игра закончилась.</p>

<p>Я мог пуститься в суд, потребовать признать меня владельцем его игр. Я мог перевернуть всё. Заставить рыдать уже отца.</p>

<p>А вместо этого я хлестнул абсента.</p>

<p>Полынь кипела<emphasis> </emphasis>в иссушённом рту. Язык скрипел о зубы. Я сглотнул, выдавливая слёзы из щелей глазниц – но всё-таки пил дальше.</p>

<p>– Хватит с меня игр, – проплевался я, – Плевать на малинового гада! На дно весь этот бар. Тебя даже не может быть здесь, в резервации! Игра закончилась? Чушь полная! Как ты забралась сюда, а?</p>

<p>– «И невозможность стала явью, и мир прекрасный весь потёк».</p>

<p>Игрунья улыбалась. Я оборачивался. Весь бар упёрся в меня взглядом – на девушку не смотрел из них никто. Свист горел в ушах; я их зажал покрепче. Горестные маги отрывались от кальянов и с воплями негодования, забытыми ругательствами, тянулись ко мне сплошной кошмарной нитью.</p>

<p>Двадцать Пережжённых обступали меня с нею.</p>

<p>– Руки прочь! Её лучше тащите! Её!</p>

<p>Я вцепился в колбу крепко-крепко – ни за что не отпущу! Они тянули меня из-за стола. Их чёрные тела проникали через контуры Игруньи на подушке, как через пустое место. Сапог лежал на столике – никто его не трогал.</p>

<p>Захлёбываясь спиртом, я кричал:</p>

<p>– Мерзавка ты, Игрунья! Пустое место! Сволочь!</p>

<p>– Игра совсем не кончилась! – воскликнула она, – Мы попадём ещё в наш маленький сераль. Увидим счастье вдохновения!</p>

<p>– Да лучше закопай меня!</p>

<p>К губам прилипла ментоловая гадость. Колба выпала из рук, она разбилась грохотом Атласов – <emphasis>дум. </emphasis>Игрунья подбадривала меня и Пережжённых стишками, придуманными прямо на ходу. Я орал. Не говорил больше никто.</p>

<p>Падение расквасило мне лоб. На красных улицах гудел одутловый мрак, и сотня небоскрёбов – светлый рай в далёких небесах – смеялась образом моей рекламы, пока я приходил в себя. Ощупал голову – нет шляпы, наушники на месте.</p>

<p>Их я держал крепче, чем абсент.</p>

<p>– Папочка назначит кару хуже смерти, узнав, что ты сошёл с ума.</p>

<p>Игрунья скакала со мной рядом, под вырубленными в камне вывесками. Кипарисы и латании сообщали мне воспоминания из детства – её голос казался залихватским смехом мамы, её сухая грудь – золой, которая осталась после казни.</p>

<p>Вот она, горячка!</p>

<p>Иначе я её не представлял.</p>

<p>Латании ластились к моей коже. Я трепал их; каждая жилка напоминала вену, по которой могло течь вдохновение. Мамины латании – прелестницы в ночи.</p>

<p>Всё было этим вечером. В её родном поместье, в час работы, я глаз не сводил с изумрудных стен в моём приюте творчества. Под кондиционером качалися латании. Махровая подушка под спиной – и прохладная, и тёплая. Бывало, на диване развалишься с Глотком, приставленным ко рту, попиваешь эссенцию фантазии, и стены вокруг тебя плывут, и комната качается. Тогда я бороздил океаны вдохновения.</p>

<p>Во вчерашнем сценарии один из героев папиного шедевра, древний маг, обязан был встретиться с помощником на вершине храма. Только там они могли найти источник светлой мудрости. Всё чисто проработано – желал бы я сказать так. Нескладушка начиналась, когда я представлял, как на вершину храма заберётся сам помощник! Увы, мой маг не сообщил ему ни плана, ни окружной дороги.</p>

<p>Момент прозрения не проступал на горизонте. Я бродил по узорному ковру, в изумрудной комнате, где был <emphasis>и мой сераль</emphasis>, перебирал варианты. Для будущего игрока всё будет ясно – помощник сам разыскал план храма, доказав свою сообразительность. А может, встреча, вопреки ожиданиям, не сумела состояться – да по вине героя?</p>

<p>Но не будет же герой мой, ежели он маг, таким тупоголовым!</p>

<p>Латании сгибались, как контуры двух лун. Папа ворвался в комнату, когда я пытался встать у стены на голову – так кровь течёт приятней. Я выругался в сторону всех магов седой древности и чуть шею не свернул, упав.</p>

<p>Баклан опять меня прервал.</p>

<p>– Папенций? – я вкрадчиво спросил, – Считаешь, Елизарий может встретиться со своим бакланом, если ему... не помешают?</p>

<p>– Никаких бакланов в нашем деле. Слушай!</p>

<p>Его борода крутила фигу мне.</p>

<p>– Кретины из Критериона мне сказали, что Гунн обязан превратиться в Гуню. Кошельки, мол, оценят химию между Елизарием и новой героиней. А я что? Я с ними согласился.</p>

<p>Я ласково схватил себя за плечи.</p>

<p>– Надо всего лишь переписать всю нарративу, чтоб это отразить!</p>

<p>– А зачем ты тут тогда? – спросил он, – Вот вытащу мозг из твоей дурной башки, замочу в абсенте – за тебя напишет всё?</p>

<p>Дрожал я, представляя, каково жить мозгом в банке. Нет света, тьмы в этих хоромах, нет даже времени – один горький вермут. Все радости фантазии с тобою, и не с кем разделить их! Такого для меня хотел отец, когда оставил в ресторане?</p>

<p>Он ушёл в закат, сжигать чужие склепы. Я остался наедине с латаниями, вспоминал, что мама говорила. Единственная фраза, оставшаяся со мною на всю жизнь:</p>

<p>– Лучше б ты родился дамой, чем козлёнком!</p>

<p>И всё-таки мне было б лучше в банке. Там нет таких уродов.</p>

<p>Игрунья вела меня куда-то, скакала горной серной. Одной подделкой больше, одной меньше. Когда она остановилась, я думал, не разбить ей об голову Глоток. Не выйдет – мой папочка решил его забрать.</p>

<p>Она стояла. На лице цвела ухмылка. Пускай сошёл с ума, но хоть красиво!</p>

<p>– Вы кто такая, дамочка? – спросил я вызывающе.</p>

<p>Она отступила вбок, и в дымке, в огненном тумане, на её месте проступил разодетый маг в цепях по телу. Он выпучил глаза.</p>

<p>– Прошу прощения, красавица, – извинился я, – Подумал, что вы – моё воображение. Хотите поиграться? Отгадайте, ну-ка: это я вас выдумал? или вы есть на самом деле?</p>

<p>Он крякнул и харкнул мне в лицо.</p>

<p>Слюна жгла мои усы. Маг убрёл, потрясывая ржавыми цепями, и я скалывал зубы, чтоб мне провалиться – стыд! Какой ведь стыд-то, а!</p>

<p>– Не будешь вытирать? – Игрунья всучила мне платок.</p>

<p>Я швырнул его по ветру, пропахшему золой и пьяной мятой.</p>

<p>– От кого я это слышу? – спросил я, – От воображаемого друга? От тульпы?</p>

<p>– Я так же реальна, как они, – она надулась.</p>

<p>– Лжёшь ты мне, Игрунья.</p>

<p>– Лгу или же нет? <emphasis>Это и есть твоя загадка?</emphasis></p>

<p>– У тебя две ноги и самая жирная задница во Хроме, но реальной это тебя, увы, не делает.</p>

<p>– Такие комплименты... – она забегала на месте, – Я вся расплываюсь!..</p>

<p>– Молчи, гусыня.</p>

<p>– Поерепенькай тут мне.</p>

<p>Если бы в моих щеках осталось хоть немного краски, хватило бы папаше на кафтан.</p>

<p>– Болтать ты знаешь как, – сказал я, – Но твои слова – если я свихнулся, разумеется – сплошная дребедень. Кабель, подвешенный моим больным умом, чтоб я споткнулся об него.</p>

<p>«Саламандра» давно осталась позади. Мы скулили по незнакомым улицам, в первом предвкушении рассвета.</p>

<p>Она спросила:</p>

<p>– По-твоему, идеи, сообщённые тебе твоим безумием, и истина – вещи совсем разные?</p>

<p>– Эта разница важна для наблюдателя. А наблюдатель ты тут! Ты тут решаешь, когда я проиграю. Я не могу на это повлиять! Но если тебя <emphasis>придумал я</emphasis>...</p>

<p>– Хорошее у тебя воображение – такую крошку выдумать.</p>

<p>– Моя фантазия идеальна! Я создавал вещи, которые тебе даже и не снились. Города, миры, людей – всё было! Я выдумал тебя, а потому...</p>

<p>Играю сам с собой.</p>

<p>Потребовалось время, чтобы покинуть тёмные кварталы. Атлас мычал время от времени – далёкая, утробная мольба. Руины у красневших берегов таинственного моря, под нашим славным городом, подёргивались пламенем. Горел сам камень, и мой отец смеялся где-то в резервации.</p>

<p>– Это и есть твоя загадка? – она спросила вновь.</p>

<p>Мы завернули на утёс – край плеча Атласа. Пережжённые возвели здесь сцену, раскрашенный вертеп без крыши: размером с двухэтажный дом, с проходящей наверх лестницей. Она искрилась по сторонам неоном. Двухсотэтажное тело резервации наклонялось, грозилось раздавить нас.</p>

<p>И голова Атласа рыдала слезами из абсента.</p>

<p>– Принимай в штык, сколько влезет – тебя не существует! Идиотский плод фантазии.</p>

<p>Она взбиралась по сцену, подтрясывая бёдрами. Приличия требовали закрыть глаза и отвернуться – я плевал на все приличия. Лампы пронзали её пальцы люминофорными лучами, сквозили между ног. Я всё её черты хватал.</p>

<p>– Твоя игра окончилась, – сказал я, – Признавайся, кто ты! «Приправить горечью комедию». Давай!</p>

<p>– Есть угол в нашей Хроме, – глаголила она, – Ворот к нему нет и быть не может. Для всех безумцев, для скорбных девственников, которые живут в нём, я есть святая – и проклятье.</p>

<p>Её колготки качались у меня над головой.</p>

<p>– Чего осклябился, а, Зодчий? В твоих фантазиях я кто, по-твоему? Потеха для безумцев и для девственников – вот кто! «Кори меня, круши меня!» Пытай и жги, я не скажу!</p>

<p>– <emphasis>Это и есть твоя загадка?</emphasis> – спросил я.</p>

<p>Я двинулся за ней. Водил рукой по тем же каменным перилам, продвигался вверх в жаре морской ночи. Пытался разгадать её.</p>

<p>– У безумцев и девственников много общих черт, – я сплюнул, – Им нечего терять!</p>

<p>– Девственникам всегда есть что потерять! Не то что бы я знала...</p>

<p>Она легла на столб, согнув коленку в мою сторону, на подмостках надо мной.</p>

<p>– Сумасшедшие о своей болезни знать не могут! – продолжал я.</p>

<p>– Не ври за сумасшедших.</p>

<p>– Что ещё ты дашь в свою защиту, а, кукушка? Возражай!</p>

<p>– Кукушка – на язык остра довольно.</p>

<p>Выдумать Игрунью стоило ради одних этих разговоров.</p>

<p>Последнюю ступень я перемахнул летя. Прижжённый пушок над её губами, как у злосчастных абсентье, играл сине-зелёным, и цветы неона распускались в его бархате.</p>

<p>– Да ты совсем пьян, – хихикнула она, – Увидел девушку и клюнул. Так вот зачем ты меня создал?</p>

<p>– Дурында ты, Игрунья. Ну что? Нравится – быть моей фантазией?</p>

<p>Она прыснула. Подмяла губки, шагнула в мою сторону; гортанный звук опять возник в архаичном мраке. Когда она плюнула, я был уже готов.</p>

<p>И принял слюну на ладонь.</p>

<p>– Как считаешь, это достаточно похоже на фантазию?</p>

<p>Игрунья оттолкнула мою руку, протиснулась вперёд, схватила за влажное пальто – и впилась мне в губы, поднявшись на носки.</p>

<p>Фурашка уткнулась в грудь мне. Она её смахнула.</p>

<p>Одна мысль у меня была. Неужели она так и стоит с одной раздетой ножкой?</p>

<p>Сухие губы, слюна, её язык – я бы отдался им за все богатства мира. Но когда горечь ошпарила мне рот, и нёбо зарезало напильником неотлично от жидкого Глотка, когда изжога подбиралась к горлу – я скосился. Хотел отпрянуть; она сжала даже крепче. Позади подмостки обрывались. Она меня теснила.</p>

<p>Фантазия зарылась в мои кудри, насыщая рот своим абсентом, держа мою шею в петле рук. Дым шёл из наших губ. В моей глотке плавился язык.</p>

<p>Я не мог больше мычать. Мои руки опустились. Свисток качался на её мальчишеской груди.</p>

<p>Мир раскосился – распался, как в калейдоскопе. Наушники слетели с головы куда-то в бездну праха, в догорающие склепы. Пережжённые всю сцену возвели, чтобы чтить на ней Атласа, взметнувшего на плечи резервацию, и в зареве пожара сотни гигантов ждали часа. Когда Приступ наступил, я летел над ними.</p>

<p>Фантазия массировала мои закрытые глаза.</p>

<p>Она задрала веки, проникла под них ноготками. Её пальцы упорно продвигались. Я сгибался в её тугом охвате. Молнии бегали под кожей – она давила на зрачки.</p>

<p>– Взгляни себе в глазницы, – моя Фантазия сказала.</p>

<p>Я летел сквозь них. Мой зрительный нерв – один гигантский кабель. По нему прокладывают дорогу видения нереального, несбыточного мира, и цветут. Мышечные трубы проводят искристую полынь. В пьяном мозге теплятся неосязаемые тайны, рассвет высохших миров, рассвет над доисторическими храмами под Хромой, рассвет моей Фантазии! За мышечными трубами. В абсенте, вытопившем память.</p>

<p>Со дня, когда сгорели кости мамы, одна спутница была всегда со мной. Фантазия, моя Фантазия, твои губы выжигали веки мне! Мы вместе шли сквозь все невзгоды, и грёзили всё об одном – всё об одном и том же.</p>

<p>Я вернусь к отцу в его поместье, со стенами туманней изумруда, и вырву ему челюсть за то, что он устроил с мамой.</p>

<p>Тогда настанет счастье во всей Хроме.</p>

<p>– <emphasis>И встреча спиртова́я закончилась шутя,</emphasis></p>

<p><emphasis>И песня разудалая смеялася не зря.</emphasis></p>

<p>Я лежал на тёплом, когда Фантазия запела. Её ляжки в темнеющем нейлоне теребили мои уши, голые, открытые всем свистам. Одной рукой она меня поглаживала, другой, со стороны обрыва...</p>

<p>Ласкала малиновое тело на подмостках.</p>

<p>– Размер не совпадает, – рявкнул он.</p>

<p>– Спроси первоисточник. Кудлатый ерепень!</p>

<p>Один кафтан в столице умел рычать звероподобно. Одни меха ругались даже при молитве. Я прищурился. Его борода! Его наждачка на лице!</p>

<p>Со дня, когда скончалась моя мать...</p>

<p>Один человек божился воскресить её. И ничего не сделал.</p>

<p>– Ублюдина, – я зашипел.</p>

<p>Я рванулся, чтобы встать, и Фантазия схватилась за свисток. Мои пальцы сковало, как после ведра льда. Я морщился, свербел, тянул к выродку ладонь. На губах ещё высыхал туйон её слюней.</p>

<p>– Я чувствовал, пора тебе стать вольной птицей, – проронил он.</p>

<p>– Игрунья, что это за шутки? Какого здесь забыл этот баклан?!</p>

<p>– Лишь творец имеет право убить своё творение, – ответила она.</p>

<p>– Размалёванная пискля из Критериона, не мешай нам, – папа говорил.</p>

<p>– Кто здесь пискля, считаешь? – она щёлкнула костяшками пальцев.</p>

<p>По её воле малиновый урод задрался к небу над столицей, к нашим повелителям в рекламе. Он визгнул басовито, перекувыркнулся в воздухе; рекламные силуэты девушек и дам смеялись в вышине – бери, хватай, не уступай другим! Мигающие кадры из его поделок – мои труд, мои работы! – смеялись в горней радуге.</p>

<p>Ублюдок должен помереть. Я об этом лишь мечтал. Неужели Фантазия могла его здесь воплотить?</p>

<p>– Да я ж его придумал! – сказал я, – Тупая кукла моей тупой фантазии.</p>

<p>– Какой поэт – такая песня, – ответила она.</p>

<p>Беспомощный папаня – или его оттиск – висел передо мной. Не он прикончил маму. Не он бахвалился об этом.</p>

<p>– Какой был смысл мне рассказывать? – спросил я.</p>

<p>– Ну, мы здорово повздорили, мой милый! Хотел, чтоб ты страдал. Вот и приврал, совсем чуть-чуть.</p>

<p>–<strong> </strong>Ты приврал, чтоб я обзавёлся тульпой?</p>

<p>Его рот открывался, как у заводной игрушки.</p>

<p>– Да не преувеличивай! Считаешь, клушка не была всю жизнь с тобой? Вообще, врать было почти весело. Ты помнишь, когда мамка пыталась тебя кокнуть? Глоток уже вошёл в тебя – по ноздри. «Не родилась наследницей, так будешь хоть рабом» – что-то в этом духе она тогда сказала. Я взял её за горло. Она визжала, эта гренка. Я орал ей замолчать. А на следующий день она утюгом тебя попыталась зашарманить!</p>

<p>Так он говорил, и так я его слушал, захлёбываясь потом.</p>

<p>Далеко от нас, под ступнями Атласов, тлел склеп цивилизации, построившей всю Хрому. Папа сжёг его, чтоб заслужить похвалу от Магистрата, эфирное время в рекламной кутерьме. Но вечером, до ресторана, когда я творил в последний раз, он был со мною рядом.</p>

<p>И сообщил мне простую и неопалимую в непритязательности истину:</p>

<p>– Маманя была всё-таки права. Лучше б ты родился дамой, чем стал Зодчим.</p>

<p>Конечно, папа. В твоей правоте ты всегда непогрешим.</p>

<p><emphasis>Нам всем когда-то надо сжечь свой склеп.</emphasis></p>

<p>– Хочешь его лопнуть, Зодчий? – Фантазия спросила.</p>

<p>– Всего океана не перельёшь, чтоб мне возместить! – рычал отец, изобретённый моим разумом, – Она наложила руки на тебя! Наследника! Я не мужик, если б не отправил её в ад!</p>

<p>Я встал с коленок моей сладостной Фантазии. Рассвет горел гораздо ярче склепов.</p>

<p>– А меня ты зачем хотел туда отправить?</p>

<p>Он хмыкнул, кувыркнувшись в воздухе:</p>

<p>– Я счёл тебя теряющим полезность!</p>

<p>Таков его ответ.</p>

<p>Фантазия рукой взмахнула – худенькая, тонкая; одни колготки на костях. Говорящий кафтан перевернулся, подлетел к ней. Она вцепилась ему в горло.</p>

<p>И сдавила. На отцовском лике вылезли неоновые вены.</p>

<p>– О Зодчий, – она сказала мне, – Мы играем дальше – или как?</p>

<p>Это и есть её загадка?</p>

<p>Все его грехи передо мной. Сейчас он – настоящий он – спит или же пьёт в мамином поместьи. Судить таких удаётся лишь заочно.</p>

<p>Что эта загадка: клятва верности Фантазии? желание творить?</p>

<p>Я ничего не понимал. Мир вращался и бесился. Голову крутило, я завёлся, как юла. На пике моего воображения я часами напролёт творил, но в самый важный миг тянуло лишь блевать.</p>

<p>– Что лучше, – я промямлил, – Стать рабом убийцы или рабом своей фантазии?</p>

<p>– Мы ведь скрепили договор, – улыбка потухла на её лице.</p>

<p>Меня кубарем подкинуло.</p>

<p>Я взвился в воздух, не ощущая боли. Кошмарное солнце слепило из-под горизонта; морская ночь погибла. И бриз, неощутимый, тёплый – но не жаркий – проникал в моё тело вместе с диким свистом, пока я кувыркался.</p>

<p>Моя Фантазия свистела, слюнявя драгоценный талисман Критериона. Её свисток. Знак власти.</p>

<p>– К ноге.</p>

<p>Дура, кого ты пытаешься сломить? Я пил таких, как ты, по сотни литров в месяц.</p>

<p>Меня повергнуло на театральные подмостки, к единственному сапогу и тёплой чёрной ножке. Минуты теперь длились бесконечно. Небоскрёбы таяли в уходящем сумраке. И кто-то шелестел в моих кудряшках.</p>

<p>Я изгибался, как змея, лобзая её ноги. Лицо кровью наливалось. Мир вокруг – краснел. Малиновый кафтан полопался, исчез. Мой отец пропал, как будто бы и не было.</p>

<p>Свист уносил меня в неведомые дали, в трубы радужной феерии. Ассоциация: падение во фрактал. Раздваивается, крутится, сияет...</p>

<p>– Твоя Фантазия идеальна, – она шептала мне.</p>

<p>Я подумал – а ведь в кармане брюк должен быть Глоток! Я его испью, и всё тогда исправится. Я буду жить, творить. А папа будет рядом. Вместо мамы.</p>

<p>– Он ж его забрал. Забыл, глупыш мой?</p>

<p>Папа, один раз ты всё-таки был прав: Глоток мне больше не понадобится.</p>

<p>Рассвет вопил ярче, чем мама, когда её сжигали.</p><empty-line /><p>***</p>

<p>Фантазия целовала его лицо – податливое, сладкое. Руки вымазаны невидимою краской, петляли по его груди – сухой, как в интонако. Она вдыхала филиамы, бурю ладана в капризных сводах храма. Её возлюбленный творец! Такая жалость, что в новой форме он ей не перечит.</p>

<p>Его каменное тело не отвечало её ласкам. Меловые губы были хладны и скучны. Она капала абсентом изо рта, но скульптура на гробе не подставляла ей язык, и не острила. Всё кончилось.</p>

<p>Вчера свершились его похороны.</p>

<p>– Опять остались мы тут с тобой вдвоём, старик.</p>

<p>Его папаша расселся на коленках. Хнычет по прекрасной статуи – не может возвратить!</p>

<p>– Он в лучшем мире, прохиндей. Поверь уж. Он создал его сам!</p>

<p>Отец простонал невразумительное. Нащупал Глоток в своём кармане; сгибался, вгоняя его в глотку. Когда магическая влага наполнила уста, он сплюнул.</p>

<p>И произнёс так ясно, как позволяла его свиной язык:</p>

<p>– Малыш...</p>

<p>Он замолк. Фантазия хмыкнула в ответ. Она привстала, освободила любимого из своих объятий, и спустилась с гроба вниз. В кафтане старика – чёрном, не малиновом – валялся резной ключ. Она его взяла.</p>

<p>– Мы столько игр сотворим с тобою в будущем. На них будет твоё имя...</p>

<p>Старик уковылял. Захлопнулись чернеющие двери; тени убегали в бескрайний потолок собора, к твореньям древних магов. Латании качались в красных клумбах.</p>

<p>Фантазия зевнула, разгибая кости, которых не существовало. Она – лишь воля Зодчего. Ей глупцы все эти к смеху!</p>

<p>Ключ она вставила в потайную щель во гробе. Её глаза двух синих лун забегали. Массивные кабели соединялись с ним со всех сторон, как нервы, и когда она сдвинула крышку из слоновой кости, зал выкрасился в белый.</p>

<p>Платформа поднялась из вермутовых глубин.</p>

<p>Перед Фантазией повис бак с прекрасным мозгом. Перепончатым, прелестным! Он плавал в зеленоватой, горькой мути, и пузырьки отходили кверху там, где рождались совершенные идеи.</p>

<p>– <emphasis>Наш маленький сераль</emphasis>, – промурлыкала она, – Никуда ты не убежишь – ты раб своей Фантазии! Мы вместе – навсегда теперь. Мы будем творить вечность, мой милый, глупый Зодчий!</p>

<p>Она прильнула к мозгу в супружеском объятии.</p><empty-line />
</section>

</body><binary id="_0.jpg" content-type="image/jpeg">/9j/4AAQSkZJRgABAQEAYABgAAD//gAhR2VuZXJhdGVkIGNvdmVyOiBjYWxpYnJlIDMuMzk
[encoded data, 111896 characters]
UUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQB//2Q==
</binary>
</FictionBook>