<?xml version="1.0" encoding="UTF-8"?>
<FictionBook xmlns="http://www.gribuser.ru/xml/fictionbook/2.0" xmlns:xlink="http://www.w3.org/1999/xlink">
    <description>
        <title-info>
            <genre>antique</genre>
                <author><first-name>Осень</first-name><middle-name>2022. Пролёт</middle-name><last-name>Фантазии</last-name></author>
            <book-title>А я иду, шагаю по воде</book-title>
            <coverpage><image xlink:href="#_0.jpg" /></coverpage>
            <lang>ru</lang>
            
            
        </title-info>
        <document-info>
            <author><first-name>Осень</first-name><middle-name>2022. Пролёт</middle-name><last-name>Фантазии</last-name></author>
            <program-used>calibre 3.39.1</program-used>
            <date>25.9.2022</date>
            <id>5a2b1fba-7947-4e2b-afd3-85d5f192088c</id>
            <version>1.0</version>
        </document-info>
        <publish-info>
            
            <year>0101</year>
            
        </publish-info>
    </description>
<body>
<section>
<p><strong>А я иду, шагаю по воде</strong></p><empty-line /><p>Дождь накрапывает. Эти капли часто сравнивают со слезами, а я сравнил бы их с минутами, секундами – с тем, на что дробится время, перед тем как безвозвратно от нас ускользнуть. Я сижу у окна и вглядываюсь – то ли в пролетающие сейчас дождинки, то ли в пролетевшие давно мгновения...</p>

<p>Только что я узнал, что лауреатом премии «Человек года» стал Иллария Ступик. Его дела идут замечательно, а теперь ещё и эта премия. Почему бы мне не порадоваться за него? Всё не так просто. Наша с Илом история необычна. Скорее это его история, но слаб и ограничен человек, всё воспринимает сквозь собственную призму. Прекрасно понимаю, но ничего поделать не могу. Вот вам наша история.</p><empty-line /><p>Я стал различать Ила среди других здоровающихся подростков по его «художественно» отросшим волосам и этюднику, но познакомились мы не на почве художеств. И вообще не на почве. На болоте, среди мусора.</p>

<p>Ежеутренне стоя на остановке, я смотрел как прибегает юный художник, чтобы купить у благообразного старика, расположившегося за остановкой, прозрачную коробочку гигантских червей (сколько помню, это были всепогодники, сантиметров по двадцать жирные розовато-коричневые тушки). Этюдника с мальчиком не было, зато была крупная, светло-палевая, феноменально послушная собака. Со своей копошащейся в прозрачном домике покупкой они сразу же убегали в ближайший лесок. Почему туда и почему с червями – эти два вопроса мучили меня не одно утро. Лес, начинавший заболачиваться, совсем не подходил для прогулок, все как один гуляли с собаками в прямо противоположной стороне, за озерцом. Для рыбалки (а для чего ещё могли понадобиться живые черви?) полулес-полуболото тоже никак не подходил. Может быть, рыбалка планировалась позже? Однако и в этом случае посещение леса оставалось загадкой.</p>

<p>Но однажды ежеутренняя схема дала сбой – старик не пришёл. Мальчик и его синхронная собака встали как вкопанные. За ними наблюдал уже не только я, а всё наше спонтанное остановочное сообщество. Наконец они, оба растерянные, всё-таки направились по своему обычному маршруту, а я со своим остановочным сообществом – к подошедшему автобусу. Но двери не открылись. Выглянул водитель и сказал, что до центра мы сегодня не доберёмся – крупная авария, движение по мосту перекрыто. Трое наиболее упорных остались на остановке (всегда есть такие, кого в «хода нет» убеждает только сплошная стена в миллиметре от носа), остальные разбрелись. Я разбрёлся. И куда? В лесок! Для начала просто посмотреть – а вдруг там всё-таки подсохло? Увязать по уши в болоте я, естественно, не собирался. Но ведь как-то же там гуляли художник и его собака, может быть, смогу пройти и я? Или хотя бы попробую.</p>

<p>В лесу было не только болотисто, но и сильно намусорено. «Намусорено» даже мягко сказано, местами пейзаж приобретал черты откровенной свалки. Однако, видимо из-за того, что мусор был в основном строительно-технический, помойкой не пахло. Пахло лесом и немного мазутом. Высились деревья, цвели кусты и травы, и вообще – проглядывала в этом пёстром пейзаже какая-то своеобразная красота. А чья-то сообразительность подарила возможность по этой красоте ещё и пройтись: из мусора построили дорожку. В ход что только ни пошло – покрышки, отломанные неизвестно от чего фанерки и дверцы, гнутые вёдра, баки с застывшим цементом, длинный полотенцесушитель с накиданными на него пакетами... Заканчивалась эта вакханалия стихийного вторсырья мебельныно-кухонным тупиком – шкафом и холодильником, образующими угол. Дойдя до тупика, я, само собой, за него заглянул...</p>

<p>Заглянул и остолбенел. Юный художник кормил своё животное. Поразил меня, разумеется, не сам факт кормления, хотя и сам по себе он имел все основания назваться странным – в лесу? за какой-то мусорной инсталляцией? Но дело было в другом. Только попробуйте себе представить. Огромная и явно довольная жизнью собака сидела на слоистом настиле из чего попало, а мальчик кормил её лягушкой через шею!</p>

<p>Сбоку собачьей шеи торчали отвратительным бахромчатым цветком сизо-голубые отростки, каждый чуть потоньше шнурка. Некоторые из них непрерывно ощупывали несчастное, ещё подёргивающееся земноводное, другие, присосавшись к зелёной шкурке, пульсировали, похожие на оголённые вены, а некоторые (их было уже немало) просто свисали, как будто отдыхая. Сколько их было? Не знаю. Сто. Двести. Целая кисть!</p>

<p>Мальчик увидел меня и, не смутившись, запросто, как будто его застали за сбором грибов, а не за насыщением демонического отродья, сказал:</p>

<p>– Здравствуйте! А я вас знаю. Мы живём в одном доме. Вы графический художник Журба из шестьдесят седьмой. Помните меня? Я Иллария.</p>

<p>– Здравствуй, Ил. Довольно... довольно крупная у тебя лягушка... – выдохнул я, собираясь с мыслями и духом.</p>

<p>– Спасибо. Мне просто повезло. Я не знал, что мне делать, а лягушка попалась случайно. Надо кормить Фифа. Его нельзя оставлять голодным.</p>

<p>– Что же... что же будет, если он останется голодным? На кого-нибудь нападёт?</p>

<p>– Нет, не нападёт. У него почти нет своей собственной воли. Чтобы напасть, её точно не хватит. Но если его не покормить вовремя, он будет скулить, жаловаться. А потом умрёт. Он шеед. Его нужно кормить живым кормом, один раз в двадцать четыре часа, и тогда всё будет в порядке.</p>

<p>Шеед влажно чавкнул и сжал свой завтрак всеми отростками разом, старательно выжимая последнее. Ил выпустил лягушачью лапку. Лягушка тут же была высоко подкинута и совсем по-цирковому поймана отнюдь не маленькой собачьей пастью. Пасть сомкнулась. Бахромчатый цветок начал втягиваться внутрь, в шею. Секунда, две, три – и на его месте не осталось и следа. Лохматый хвост подметал настил, морда расплылась в сытой улыбке (никогда не сомневался, что у животных есть мимика). Сытой и какой-то бессмысленной.</p>

<p>– Это я виноват. Фиф из-за меня заразился, – сказал Иллария, привычным движением сорвал сердцевидный лист и стал вытирать руку, продолжая рассказывать: – Это случилось в конце мая. Ему очень хотелось побегать, а я его не удержал. Он пробежал по старому кладбищу, и вернулся уже такой.</p>

<p>– Как же к этому отнеслись твои родители?</p>

<p>– Я не стал им говорить. Я вообще никому не говорил. Зачем? Фиф – моя собака. Мой друг.</p>

<p>– Друг... А вот я считаю, что такой друг может быть опасен.</p>

<p>– Нет, не может. Он чётко слушает мои команды. Отсюда, – Иллария тронул свой висок.</p>

<p>– Можешь обижаться, но я не могу сохранять такой секрет. Мне придётся поговорить с...</p>

<p>– С родителями? Если хотите, поговорите. Вы же знаете, где я живу? Папа возвращается с работы после трёх.</p>

<p>– Так рано?</p>

<p>– Иногда и раньше. Он работает здесь, за озером. Мастерская «Арт-минералогия».</p>

<p>Фиф, продолжая махать хвостом, поднялся. Мне, честно говоря, стало немного не по себе.</p>

<p>– Хороший пёс, хороший...</p>

<p>– Он не слышит. Только отсюда, – повторил своё странное движение Ил, но указывал уже не на висок, а на лоб. Я не стал ничего уточнять. Странности у творческих людей не редкость, и это была далеко не самая странная из тех, что я видел. Один мой хороший знакомый (талантливейший, кстати, художник) разговаривал с дверным замком, а другая знакомая, довольно известная искусствоведша, периодически отгоняла от себя Сатану. Между делом так, посреди разговора, тихонько – брысь-брысь! Однажды я не выдержал и попробовал её урезонить: я вот не отгоняю – и на меня не напали! На что получил вполне резонный ответ: но ведь не напали и на меня.</p>

<p>Я уточнил номер Иловой квартиры, пообещал зайти вечером, и мы выдвинулись к дому. Если Иллария и был недоволен, то внешне это не выражалось никак. Он оставался спокойным и доброжелательным. Складывалось впечатление, что ему вообще не свойственно обижаться или осуждать – как не было, например, привычки отводить взгляд. Его взгляд был прямым и неотрывным. Даже когда мы шагали по экзотической дорожке, на которой ничего не стоило споткнуться, он смотрел на меня. Спокойно. Доброжелательно. Помнится, подумалось: «Да мой юный художник ещё и юный Иисусик!». Внешность, надо сказать, у него была соответствующая. Огромные, очень светлые, почти прозрачные глаза. Казалось, они просматривались до самого дна, и даже зрачок не выглядел чёрным – просто глубоким и только от этого более тёмным, чем окружающий его голубовато-серый свет. Тонкие-тонкие черты лица, такие правильные, что была в этом какая-то особенная неправильность. Парадоксальность выверенного в области случайного. Худоба и вообще миниатюрность, я бы сказал, фражильность, выглядел он лет на одиннадцать, хотя по значку волонтёра получалось не меньше четырнадцати. Прямые волосы до плеч. Серьёзная вежливость (или вежливая серьёзность, уж и не знаю, как будет вернее), которую нисколько не портила готовность противоречить. За всем этим чувствовался характер, и было тем более странно, почему же мой юный художник не запротестовал, когда я озвучил свои планы. Они ведь никак не могли ему понравиться, никому бы не понравились.</p>

<p>Мы шли не торопясь, он разговорился и рассказывал довольно любопытные вещи. Я никогда особенно не интересовался мистериями, знал только, что они бывают – следы от проклятий, когда сами проклятия своё уже отработали. Невольные приветы от безответственных людей прошлого, связавшихся со сверхъестественными силами, чтобы решить свои, часто сиюминутные, глубоко эгоистические проблемы. Но кто бы и что ни решал – уверял Ил – заражение шеедской мистерией не слишком испортило Фифа. Можно сказать, что даже наоборот. «Я выпросил его на день рождения. Думал, он будет как Буран у Разумовской в «Спасателях из 4-го Б», а он... Вырос, но всё время болел, вёл себя как щенок, всё грыз, не слушался. А после того как заразился, стал, наверное, самым лучшим на свете. Не сарабарх, а просто кто-то очень хороший, которому всегда хорошо!». Надо же – сарабарх. Век живи – век учись, пёс-то был жутко породистым, а я по простоте душевной принимал его за крупную дворнягу. Так вот, эта жутко породистая порода ещё и жутко болезненная. Шееды же никогда и ничем не болеют и очень долго живут. ЕСЛИ! – если их кормить. Вовремя, живым кормом, один раз в сутки...</p>

<p>Я так в это всё вовлёкся, что, вернувшись домой, сразу же отыскал купленный как-то по случаю, из-за великолепных иллюстраций, «Мистерикон» и до самого вечера в него зарылся. Было, знаете ли, жутковато. Оказалось, что источник заражения шеедством – могила с наговоренным покойником. Таких получали особым образом, чтобы извести какого-нибудь недруга. У мертвеца на шее делали разрез, произнося при этом проклятие-наговор, после чего жизненная сила того бедняги, которого прокляли, начинала в этот разрез всасываться. Чтобы ушей покойника не коснулись никакие другие, случайные наговоры, уши ему отрезали, а чтобы покойник не встал (как-никак жизнь выкачивает!), в разрез вправлялась бахрома, и жизненная сила гуляла по ней, не разливаясь по мёртвому телу. Если наступить на такую могилу, сколько бы лет ни прошло... В общем, Фиф на такую и наступил. И теперь ел червей и лягушек. У живого шееда и бахрома живая, и использует он её для настоящего своего питания, а не для отвода. Живое хочет есть.</p>

<p>Этих странных существ наплодилось бы превеликое множество – отбиться от шееда, если ты не червяк и не лягушка, а он не медведь, вполне реально, но вот укус его заразен. Однако не наплодилось. Всё дело в том, о чём говорил Иллария – у шеедов нет воли для нападения. Практически все они умирают неподалёку от того места, где заразились. Вот такая тупиковая ветвь мистериальной эволюции, а Ил, получается, занимается одним из её представителей. Каким образом ему это удаётся? Шееды не слышат команд. Так же, как и их мёртвые безухие предшественники, они глухи...</p>

<p>К вечеру мне окончательно расхотелось разбрасываться чужими секретами, но какой-то червячок всё-таки подначивал – ты должен, ты должен. Откровенно говоря, ещё и любопытство терзало, хотелось посмотреть Иловы работы, узнать, как он живёт, увидеть его родителей. Я прожжённый индивидуалист, но людьми интересовался всегда. Переступал через все рефлексии, через любой дискомфорт, всё равно никакой из них не сравнится с одиночеством. Когда работал оформителем в филармонии, этот вопрос ребром не вставал ни разу. Но работа сменилась. Проектное бюро, отдельный кабинетик, а бродить по гостям и чаи гонять там не было принято, все так и сидели по своим норам. Не лучше обстояли дела и с творческими знакомыми. То, что я знал в теории, полезло в практику: это в юности люди ищут общения, а становятся старше и разобщаются. Каждый в своей отдельной жизни. Тоже, по сути, в норе. И только охотничьи псы – какие-нибудь особые события – могут вытащить их на свет. А могут и не вытащить. Ну, а я вот не норным зверем оказался, такие в норе сидят только намертво приколоченные. Бывает и так? Бывает и так...</p>

<p>В общем, идти к Илларии я не передумал. Что же там за родители? Я их не только не знал, но не мог припомнить, чтобы видел. Не было такого – вот мой юный художник идёт куда-то с мамой. Или с папой. Или с обоими. Только с собакой, только с этюдником...</p>

<p>Мне открыл усталый, очень усталый мужчина очень интеллигентного вида. Кровь не вода, это был несомненно Илов отец. Та же правильность черт, хотя время их и потрепало, и это были уже не натянутые струны, а скорее бельевые верёвки, те же светлые глаза, правда, не такие уже и прозрачные. И какая-то замедленность во всём, как будто всё ему тяжело – и шаг назад отступить, чтобы меня впустить, и дверь за ручку потянуть, чтобы захлопнулась, и просто равновесие удерживать... Постойте-ка, да не пьян ли он?</p>

<p>На моё приветствие он медленно проговорил:</p>

<p>– Иллария... меня... предупредил. По поводу... По поводу. Да?</p>

<p>Амбре убеждало наповал. Всяческие сомнения отпали, словно октябрьские листочки от не менее октябрьской веточки. Такое называется «лыка не вяжет», как же я ним разговаривать буду?</p>

<p>В коридор вышел Ил, а за ним, с самым простодушным (или, как опять бросилось мне в глаза, – бессмысленным) видом его демоническая собака.</p>

<p>– Папа, тебе надо отдохнуть... Проходите. Я сейчас, – кивнул он мне и повёл отца в комнату. Демоническая собака, цокая когтями по ламинату, последовала за ними. Послышались весьма характерные звуки – отец всё-таки упал, что-то снёс, поднялся, снова упал и снова снёс...</p>

<p>По звуку представлялось, что сносит он что-то каменно тяжёлое. Статуэтки? Одна, полуметровая, стояла даже здесь, в коридоре. Младшая из Мойр, невозмутимая красавица за пряжей. И материал красивый – север-лосий камень, нежно-рыжий, как новорожденный лосёнок, и весь в голубых и зелёных переливах.</p>

<p>Я прошёл в зал. Не какая-нибудь запредельная роскошь, но и безалаберности никакой, во всём видна осмысленность, ко всему прикладывали руку. Может быть, не прямо сегодня, но прикладывали. Даже цветочные горшки чередовались: белый – зелёный – белый – зелёный. Зал говорил о том же, что и коридор: нет, здесь не какой-нибудь притон, здесь живут приличные люди. Что ж Илов папка-то так накидался?</p>

<p>Когда Ил наконец появился – а следом, куда ж без неё, его демоническая псина, – я практически без вопросительных интонаций сказал:</p>

<p>– Мамы, конечно, дома нет.</p>

<p>– Мама дома. Она спит, – просто, без обиняков ответил он.</p>

<p>– Она... тоже?</p>

<p>– Нет, – снисходительно, как будто я ребёнок, задавший милый, но дурацкий вопрос, улыбнулся Иллария. Затем стал серьёзнее, чем вообще можно представить себе четырнадцатилетку, и сказал: – У неё лимфома.</p>

<p>Я не сдержался и присвистнул. Это было всё же предпочтительней, чем то, что я чуть не сказанул – лучше бы «тоже»!</p>

<p>– Тебе надо было сразу мне объяснить. Я не стал бы...</p>

<p>– Стали бы. Вы бы решили, что я вас отговариваю.</p>

<p>– А ты... проницательный малый, – невесело усмехнулся я.</p>

<p>– Может, это потому, что я телепат? – спросил он снова проще некуда, как будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся.</p>

<p>– Ну-у, это ты, парень, хватил! Телепатии не существует. Даже твоего шееда никто не отрицает, хотя и подтверждать никто не торопится, а с телепатией вопрос решён, её не бывает. Ну вот передай мне какую-нибудь мысль, давай.</p>

<p>– Передал.</p>

<p>Ил говорил без тени улыбки, а вот мне стало смешно.</p>

<p>– Вы ничего не услышали? Вы не шутите?</p>

<p>– Прости, но ничего.</p>

<p>– Не за что прощать. У некоторых людей этот канал закрыт. Я ещё в лесу удивился, что не слышу ни одной вашей мысли.</p>

<p>– Наверное, решил, что у меня их просто не водится?</p>

<p>– Нет. Ничего не решил. Просто подумал, что канал закрыт.</p>

<p>– В любом случае сообразительным получаешься. Хитрый ты однако!</p>

<p>– Почему хитрый? Я всегда говорю как есть.</p>

<p>– Хороший выбор... Знаешь, какую мысль ты прочитал бы сейчас? – решил я взять быка за рога. Хотя бы за второй рог, с первым-то явно не срослось. – Нельзя ли мне посмотреть твои работы?</p>

<p>– Здесь у меня совсем мало, почти всё в художке. Но... можно, – как мне показалось, милостиво разрешил он.</p>

<p>Комната Ила была просторной, светлой и пустоватой. Бардака я, конечно, не ждал, учитывая правильность её юного хозяина, но подспудно всё-таки ожидалось что-то более тинейджерское, более, что ли, вольное. Вспомнить меня в те же четырнадцать, так это же страх, что у меня творилось. По стенам уже и обнажённые красотки красовались, и ведь вполне обоснованно: я – начинающий художник, а это – шедевры мастеров. Я уже и покуривал, да нагло, прямо в комнате, но сигареты почему-то (может быть, просто по привычке) всё ещё прятал. Как сейчас помню – под рамой «Самосожжения Феникса» Саусида Селома. Репродукция, конечно. Но зацените моё бесстрашное чувство юмора: пачка сигарет – Селом, умерший от отёка лёгких – Феникс, пылающий так, что, казалось, можно подкурить...</p>

<p>А что у Ила? Спрятаны тут могли быть разве что мятные леденцы. Идеально чистое окно (прямо хрустальное, честное слово). Стены, закатанные в прохладно-стального цвета обои. Бежевая подстилка Фифа, с которой он слился чуть ли не до полного исчезновения. Кровать, стул, стол. На столе, в прозрачной толстой папке, рисунки. Их, кстати, было не так уж мало, и они произвели на меня странное впечатление. Хорошее или плохое? Хорошее, но странное.</p>

<p>В основном это были именно рисунки – карандашом, сухой пастелью, а некоторые даже ручкой, но были и акварели. Необычными они показались мне не по предмету изображения, нет – Ил исправно рисовал то, что обычно рисуют ученики, запечатлял те же графины, столбы вдоль дорог и пленэрные лавочки, и делал он это здорово, рисунок притягивал, а отдельные работы просто завораживали. Только вот притягивали и завораживали они чем-то совершенно противоположным, чем должны бы. В хорошем рисунке всегда есть динамика, движение. Даже в натюрморте все эти яблоки и пиалы на самом-то деле не статичны, они перемещаются по времени и состояниям, они взаимодействуют с пространством и, конечно, между собой. Не застылость. Движение, действие. Именно поэтому изображение интересно. Просто стояние было бы просто никаким. У Ила же (и тут мой взгляд художника сам себе не верил) всё было словно бы навеки застывшим. Ни одного колыхания. И это при том, что работы хороши! Ничего подобного я раньше не видел. Стало даже интересно, как выглядели бы портреты. Но их не было. Ни единого живого существа.</p>

<p>– Любопытно... Вот этот ракурс хорош!</p>

<p>– А море вы почти не смотрели. Скажите, у меня получается море?</p>

<p>– Хм... Как тебе сказать... – Мне не хотелось критиковать, но и врать не хотелось тоже. Илово море я принял за наше озерцо. Не по величине, берега не проглядывались. Но застывшая в каждой своей точке вода была настолько здешней, что просто руку протяни – и вся она твоя. А ведь с морем это совсем-совсем не так. Оно всегда не здесь, никогда не твоё, его не ухватишь, не присвоишь, не упростишь. Оно такое, какое есть. Само своё... Я поискал тот рисунок, чтобы взглянуть ещё разок. Нет, не море. Но озерцо самое замечательное.</p>

<p>– А ты когда-нибудь был на море?</p>

<p>– Был, но я плохо помню. Мне тогда четыре года было.</p>

<p>– Вот если бы помнил хорошо...</p>

<p>Но мальчик был бесспорно талантлив. И надо же – кругом такая безнадёга! Мне захотелось ему помочь. В этом была какая-то высшая справедливость, должен же кто-то помочь тому, кто даже своей по глупости заразившейся собаке помогает!</p>

<p>– Слушай, Иллария, – отважился я, когда уже обувался. Почему «отважился»? Ну, если вы когда-нибудь предлагали помощь, знаете, как это сложно. Надо быть очень осторожным, чтобы она не стала похожа на милостыню. – Я тут подумал... Раз уж я знаю твой секрет, мы можем кормить Фифа вместе. Я всё равно по утрам в тех же краях. Буду приносить ему живую мышку.</p>

<p>– Мышку? Мышку как-то жалко, наверное...</p>

<p>– Тогда кошку, – пошутил я, опасаясь, что он не оценит. Но он оценил, улыбнулся.</p>

<p>– Можете приходить без ничего. Папа даёт мне на карманные расходы, а дед Ледай обещал приходить всё лето и ещё половину осени, пока тепло... Знаете, папа просто...</p>

<p>– Я понимаю. Он просто переживает за маму, – сразу и со всем согласился я, не желая, чтобы пацан пускался по скользкому пути оправдания того, что сам понять ещё не в состоянии.</p>

<p>– Да, переживает. Но пил и до её болезни.</p>

<p>– Так бывает... – Я лихорадочно соображал, что ещё можно сказать, но как-то не соображалось.</p>

<p>– Утром он будет сильно болеть.</p>

<p>– Я понимаю, – ляпнул я. Заклинило же меня с этим пониманием! – В конце концов, тяга к алкоголю тоже болезнь.</p>

<p>– Вы правда так думаете?</p>

<p>– Какая тут может быть неправда? Люди болеют. Болеют, умирают, бывают несчастливы. Так тут всё устроено.</p>

<p>– Неправильно устроено. Людям должно быть хорошо, разве не так?</p>

<p>– Сложный вопрос... Люди хотят счастья, но что это такое, не очень-то себе представляют. Они, пожалуй, и сами не знают, чего хотят.</p>

<p>– Нет, знают. Мама всё время говорит – оставьте меня в покое, хочу покоя. Да и папа тоже. Вот его любимая богиня. Он унёс её из своей комнаты, чтобы не разбить, когда падает. Видите – она прядёт спокойную, ровную жизнь. – Ил тронул рыжую медную проволоку, которая прикидывалась нитью, которая прикидывалась жизнью, которая прикидывалась ровной.</p>

<p>– А тебе – какая из Мойр больше нравится? Какую бы нарисовал?</p>

<p>– Никакую. Мне вообще не нравятся боги и богини. Надо верить в себя и самому устраивать так, как должно быть.</p>

<p>– Да. Но Ил... Счастье и покой не одно и то же.</p>

<p>– А если одно?</p>

<p>Спорить с ним дальше означало бы разжёвывать в кашицу, в каком плачевном состоянии находятся его родители, насколько дело там совсем уже не в счастье, а просто в выживании, и всё такое, всё такое, не менее ужасное, прочее. Я счёл, что это будет слишком, сказал ещё что-то нейтрально-понимающее, поблагодарил за гостеприимство и попрощался до завтрашнего утра.</p>

<p>Утром я вышел чуть раньше, чем обычно, и прямым ходом направился в лес, рассчитывая опередить мальчика и демона. Ну, или не демона. Просто существо, на которое повлияли мистическим образом, хоть того и не желали, случайно. Повлиявшие уже и сами на том свете, старое кладбище закрыто седьмой десяток лет. Или... Что я говорю! Восьмой.</p>

<p>Опередить не получилось. Я услышал всхлипы ещё на подходе к мебельно-холодильному тупику. Хм. Мало ли какие звуки может издавать шеед...</p>

<p>Но всхлипывал не шеед. Всхлипывал Ил. Он держал пучок червей так же, как вчера держал лягушку, и плакал.</p>

<p>Увидев меня, он опять не смутился. Просто вытер свободной ладонью лицо и молча кивнул.</p>

<p>– Что, совсем плохо?</p>

<p>Он снова кивнул.</p>

<p>– Отец? Мама? Или всё-таки этот?</p>

<p>– Мама... Сказали, что времени совсем не осталось...</p>

<p>Фиф издал довольный смачный чавк.</p>

<p>– Вот кому хорошо, – как за соломинку ухватился я за возможность обсудить шеедскую сладкую жизнь вместо Иловой горькой. – Это он сначала жизненную силу поедает, а потом уже мясо?</p>

<p>Чтобы разговорить, отвлечь мальчишку, я спросил о том, что прекрасно понял ещё вчера. Мясо съедается скорее из баловства. Жизненная энергия – вот истинная батарейка шееда. Как много мы ещё не знаем об этой батарейке. Одной лягушки, нескольких червей хватает на такую крупную собаку! А как долго живут шееды? В «Мистериконе» говорилось что-то про «не столько, а трижды по столько». Выходит лет двести, если под «столько» понимать наши обычные шестьдесят-семьдесят. Ну, это только я так насчитал. Этот раздел знаний – серый, никаких подсчётов, никаких исследований, только лирика с картинками вроде того «Мистерикона»...</p>

<p>Вот на эти и подобные им рассуждения я и надеялся вывести Илларию, но он вышел на что-то совсем другое.</p>

<p>– Вот кому хорошо... – задумчивым эхом повторил он. – Помните, вы обещали мышку?</p>

<p>– Уверяю тебя, я совсем не такой старый склеротик, каким тебе кажусь. Помню конечно!</p>

<p>– Вы их сколько можете принести?</p>

<p>– Сколько угодно. У нас зоомагазин под конторой, их там тьмы тьмущие.</p>

<p>– Принесёте завтра? Десять... Нет, если можно, – двадцать.</p>

<p>– Ххорошо... – немного растерялся я. – А почему сразу столько? У Фифа растут аппетиты?</p>

<p>– Нет... Нет, не растут. – Ил так и не выбрался из своей задумчивости.</p>

<p>До остановки мы дошли в полном молчании. Я остался ожидать свой «15Б», а Иллария и Фиф посеменили к дому. Юный художник оставался таким отрешённым, что, переходя дорогу, чуть не попал под золотистую «сиротку», новый Орфан.</p>

<p>На следующее утро я обнаружил своих новых друзей (ну, пусть не друзей, пусть знакомых) на прежнем месте. Фиф доедал очередную порцию всепогодников, Ил, слава богу, не плакал, но... но как-то он мне не понравился. Ему даже вежливость изменила, вместо приветствия он нетерпеливо выпалил:</p>

<p>– Ну что, принесли?</p>

<p>В прозрачных глазах тёмными рыбками метались какие-то тени.</p>

<p>– Принёс... Двадцать штук, как обещал. – Я вытащил из сумки и протянул ему обувную коробку, перевязанную верёвкой. Она ощущалась чем-то (кем-то!) живым – внутри неё всё шевелилось, перекатывалось, ходило ходуном. «Это и есть та самая жизненная сила...».</p>

<p>– Спасибо!</p>

<p>Они обогнули меня, как деревце, и просто убежали.</p>

<p>Я стоял с распахнутой сумкой и таким же ртом. И душой, да, и душой. Но не догонять же их – мальчика с собакой и коробкой, кишащей мышами. Что бы это мне дало? Догоняй – не догоняй, а к общению Ил сегодня не расположен. Двадцать штук... Куда ему столько?</p>

<p>На следующее утро в нашем мусорном тупичке никого не оказалось. И на следующее тоже. Меня одолевало уже совсем не любопытство. Я волновался за Илларию. Я проникся к нему глубокой симпатией, к тому же был единственным человеком, знавшим, как обстоят его дела, груз ответственности поддавливал, как новый ботинок. Или нет, неудачное сравнение, похоже на шутку. А мне было совсем не до шуток, я действительно переживал. После работы ваш покорный слуга, отбросив сомнения, не будет ли это расценено как навязчивость, опять отправился к Илу. Всё равно ведь рано или поздно пошёл бы. Лучше уж рано, чем слишком поздно.</p>

<p>– Хорошо, что вы пришли. – Мой юный художник не то чтобы обрадовался, но снова выглядел спокойным и доброжелательным. – Я тогда очень торопился... Спасибо! Ваши мышки очень помогают, и они ещё даже не кончились.</p>

<p>Мы прошли в зал, а там... сидели родители. Рядком, на диване, заходишь – и они. От неожиданности я отпрянул. Иллария или не заметил моей реакции, или сделал вид, что не заметил.</p>

<p>Родители хлопали глазами, как заводные куклы. Я поздоровался. Они улыбались. Они улыбались и до этого. Фиф лежал у них в ногах – третья улыбка. Не многовато ли?</p>

<p>– Чудесная погода, – сказала мама. Это была измождённая болезнью, но всё ещё симпатичная женщина с очень редкими волосами, выкрашенными в красно-рыжий цвет.</p>

<p>– Как ваши дела? – спросил отец очень трезво, но очень странно. Слова буквально тонули в улыбке.</p>

<p>– Я собственно... Я по поводу рисунков Илларии, – неожиданно для себя выдал я. Чистая импровизация. Во сколько-нибудь вменяемый разговор с этими улыбаками что-то не верилось.</p>

<p>– Чудесная погода, – сказала мама.</p>

<p>– Они ничего не слышат, – пояснил Иллария. – И вообще отличаются от... от обычного. Но им хорошо! Мама чуть не умерла, она уже почти.... А теперь – видите? Видите – она жива. И хорошо себя чувствует.</p>

<p>– Я хорошо себя чувствую, – сказала мама.</p>

<p>До меня наконец дошло.</p>

<p>– Ты заставил Фифа их укусить?!</p>

<p>– Нет, не заставил. Я попросил. У мамы был очень сильный приступ и уже пропадало дыхание.</p>

<p>– А отец? Он ведь не умирал! Зачем же ты...</p>

<p>– Он не умирал, но тоже болел. Вы сами так сказали, помните? Когда он узнал, что мама выздоровела, он начал кричать. Но потом сказал, что хочет так же. Он попросил меня, а я попросил Фифа.</p>

<p>– И ты... ты кормишь их мышами?!</p>

<p>– Один раз в двадцать четыре часа.</p>

<p>– Но это безумие!</p>

<p>– Не большее, чем валяться в собственных рвотных массах или умирать от боли, – заполонил весь зал громкий, уверенный, но при этом приятно бархатистый (и главное, знающий, что он приятно бархатистый) голос. Его обладатель – одетый с иголочки мужчина лет тридцати пяти – как из засады вынырнул, только что не было, и вот он, любуйтесь. В его чертах сквозила какая-то схожесть с интеллигентскими чертами Илова отца, но в совсем другой, театрализованной редакции. Я знаю этот обаятельно-уверенный тип людей и отчаянно его не люблю. Такого человека всегда слишком много. Он забивает собой, своим голосом, видом, напором всё окружающее пространство. Он всё знает наверняка. <emphasis>Он весь прёт</emphasis>. Кто-то этого не видит, кто-то не обращает внимания, снимаю перед ними шляпу, сам я никогда так не мог. Извиняет меня лишь то, что не видящих и не обращающих ничтожно мало. Всеохватность – как раз о таком типаже. Или, что пожалуй вернее, всехватательность.</p>

<p>– Дядя Гален, это... – начал было Ил.</p>

<p>Я несколько невежливо его перебил и продолжил уже сам. Мы – обыкновенный я и цветущий дядя – обменялись приветствиями, соответственно обыкновенным и цветущим. До рукопожатий не дошло, чему я несказанно обрадовался. Ну очень тут не хватало этого дяди! Уж он-то выжмет по максимуму из сложившейся ситуации. Прямо как Фиф из лягушки!</p>

<p>– Гален просто обязан быть биологом, не находите? А брата надо было называть Петром, – прошёлся по культурному контексту дядя, прежде чем перейти к основному. – Так вот. Как биолог могу вам сказать. То, что вы называете безумием – интереснейший эксперимент!</p>

<p>– В этом эксперименте как-то непонятно, кто мышь... Вы же видите, какими они стали! – Я показал глазами на родителей-шеедов. Или на просто уже шеедов...</p>

<p>– А какими они стали? Счастливыми. Иллария, спроси их!</p>

<p>– Мы счастливы, – ответила мать на беззвучный вопрос.</p>

<p>– Да, мы счастливы, – ответил и отец.</p>

<p>– Если им так хорошо и замечательно, может быть, и вы захотите присоединиться?</p>

<p>– С превеликой радостью! – бархатисто програссировал Гален. – С превеликим удовольствием поменялся бы с ними местами. Отдыхал бы себе, а они пусть работают. Но, к превеликому сожалению, судьба распорядилась иначе. Отдыхаю не я, отдыхают они. А совсем никому не работать нельзя. На нас, рабочих лошадках, всё и держится, и не ждём мы за это ни награды, ни оплаты... Кстати, об оплате. Вы купили мышей, потратились. – Гален вынул портмоне.</p>

<p>– Вы ошибаетесь. Я не потратил ни копейки. Мне их подарили.</p>

<p>– Подарили? Как интересно. И кто? Кто настолько щедр, что дарит мышек? – хохотнул он.</p>

<p>– Может быть, кошки? – усмехнулся в свою очередь и я. – Кошки – мне, а я – Илу.</p>

<p>– Я вас понял. Пусть будет подарком. – Портмоне исчезло. – Могло бы быть подарком на память, если бы не... Ну, вы понимаете. От мышей ведь и от самих воспоминаний не останется.</p>

<p>– На память?</p>

<p>– Да. Сегодня мы уезжаем. Квартира продаётся. Больше сюда не приходите.</p>

<p>– Куда уезжаете? – уставился я на Ила.</p>

<p>– В Южную Столицу, – опередил его с ответом Гален. – Вся наша дружная команда. Парню надо развиваться, идти дальше. Нам многое предстоит. А ещё кое-кто любит море! Думаешь, я забыл? – ободряюще потрепал он племянника по плечу. – Чтобы я? Забыл? Это же главное, Иллария! Главное!</p>

<p>Родители по-прежнему сидели куклами, Фиф по-прежнему лежал у них в ногах, и все трое продолжали улыбаться. Картина была тягостной. Я пожелал удачи и сказал, что мне пора.</p>

<p>Иллария догнал меня в подъезде.</p>

<p>– Постойте, Журба!.. Я всё знаю про дядю. Знаю, что он хочет делать на мне деньги. Неужели вы решили, что я мог этого не понять? Но вы зря переживаете. Мне нужна его помощь. Родители чувствуют себя хорошо, но многими делами заниматься уже не смогут. Мне нужен взрослый. Дядя как раз подходит.</p>

<p>– Потому что он проходимец? Или потому что манипулятор?</p>

<p>– Моё новое дело может многим не понравиться. Проходимца это не остановит.</p>

<p>– Манипулировать манипулятором? – От изумления у меня аж дыхание перехватило. – Ил, тебе правда четырнадцать?</p>

<p>– Цель оправдывает средства, так тут всё устроено. – Он едва заметно улыбнулся, цитируя мои слова. – Я понял, Журба, в чём мой талант. Он не в рисунках. Рисунки ничего не меняют, это не дело жизни, а просто игра. Не обижайтесь, но пусть в неё играют дети. Я наконец-то понял, что можно делать по-настоящему. И точно знаю, что это у меня получится. Я буду помогать людям.</p>

<p>– То есть?</p>

<p>– То есть – спасать их жизни.</p>

<p>– Но это не жизнь! То, что ты спасаешь, уже не она! Как, почему ты того не понимаешь?</p>

<p>– Нет, это вы не понимаете. Люди будут выбирать сами. А я буду им помогать.</p>

<p>Он произнёс эти слова не в какой-то патетической горячке. Горячка была скорее у меня. А у него было решение. Окончательная гладь на прозрачных озёрах глаз, никаких теней, никаких метаний. Что я мог сказать в ответ? Ещё раз про безумие?</p>

<p>Ила окликнул взрослый, который ему нужен, а я, взрослый, который не нужен никому, поплёлся домой...</p>

<p>С тех пор прошло почти два десятка лет. Больше я его не встречал, хотя видел, конечно, бессчётное количество раз и всё о нём знал. Всё – это столько же, сколько и вы. Кто же не знает Илларию Ступика, владельца компании «Сарабарх»?</p>

<p>О нём заговорили примерно через год после их отъезда. Юный спаситель, юный избавитель – так теперь называли моего юного художника. И пока речь шла о превращении в шеедов безнадёжных больных – о превращении в здоровых, долгоживущих шеедов тех, кому надеяться было не на что – вся эта безумная история имела хоть какие-то мыслимые оправдания. Ил ездил по хосписам и вытаскивал с того света в буквальном смысле этого слова. Но довольно скоро нашлись желающие получить простую, долгую, ничем не омраченную жизнь и без всяких на то медицинских показаний. Их становилось всё больше.</p>

<p>Я смотрел брифинги с Илом и холодел, смотрел – и покрывался мурашками. Мне было бы легче думать, что весь этот бред – задумки дяди, но по тому, как и что Иллария говорит, я видел – нет, это не дядя, это его, Илларии, слова и мысли. Всё та же решимость, всё то же решение. «Я хочу и могу вам помочь».</p>

<p>И он действительно может. Он – и Фиф. Кусь, и единственная проблема – кормление вовремя. Её решают патронаж-курьеры. К ежедневно счастливым они приходят ежедневно – кто у нас тут проголодался, к кому свежая мышка приехала? Вопрос цены – епархия Галена, и это тоже видно по Илу, по тому, как безнадёжно плавает он в финансовых вопросах, только изредка выбираясь на одинокий зыбковатый островок – да, на организацию нужны деньги, в компании работают люди.</p>

<p>Иногда мне начинает казаться, что вот так, планомерно, сантиметр за сантиметром, весь наш мир превратится в одну бескрайнюю страну безмозглых, по которой шныряют курьеры, шустрые, как мыши. Как летучие мыши. Как... ангелы? Серые мышиные ангелы, старательно огибающие серые лужи на сером тротуаре. А Иллария бы, пожалуй, не огибал. Тот, кем он себя возомнил, спокойно шагал по воде...</p><empty-line /><p>Я продолжаю сидеть у окна, хотя от дождя уже рябит в глазах. Если их закрыть, ненароком уснёшь, а этого мне совсем не нужно – ночью в отместку одолеет бессонница. Почему я просто не встану, не уйду от сырой серой ряби за стеклом? Сейчас. Сейчас встану. В том-то и дело, что это не так-то просто. Мои суставы решили, что вдоволь наработались и рассыпаются в пух и прах, любое движение даётся адскими усилиями, в любом суставе толчёное стекло. Пока с ними всё в порядке, никогда и не думаешь, сколько их. А их столько, боже мой, столько...</p>

<p>Вы можете не поверить, но и это ещё не всё. Теперь я один, действительно один, совершенно и всегда, вот в чём весь ужас. Такая нора мало чем отличается от могилы, разве что тем, что я ещё шевелюсь. Но лучше бы не шевелиться, ведь это больно, вот такой замкнутый круг, когда ничего не лучше, хуже всё.</p>

<p>Мой одноногий друг (а вы как называете свой телевизор?) под конец сюжета о «Человеке года» сообщил, что сегодня и завтра Иллария принимает поздравления и напутствия по такому-то номеру. Ни поздравлений, ни напутствий у меня нет, так зачем же я его записал? Ил, помнишь ли ты меня? Я никогда с тобой не соглашусь, нет, слышишь, нет жизни в безмозглом, никчёмном существовании. Мне не надо кукольной улыбки и вовсе не потому, что негде мне взять эти бешеные деньги. И пусть всё устроено как устроено, люди болеют, умирают и бывают несчастны, но если бы мне предложили твою непрерывную «чудесную погоду», я ответил бы не задумываясь, что я её не просил, и никогда, слышишь, никогда...</p>

<p>Ил, не слушай меня! Помоги!</p><empty-line />
</section>

</body><binary id="_0.jpg" content-type="image/jpeg">/9j/4AAQSkZJRgABAQEAYABgAAD//gAhR2VuZXJhdGVkIGNvdmVyOiBjYWxpYnJlIDMuMzk
[encoded data, 122120 characters]
ooooAKKKKACiiigAooooAKKKKACiiigAooooAKKKKAP/Z
</binary>
</FictionBook>