<?xml version="1.0" encoding="UTF-8"?>
<FictionBook xmlns="http://www.gribuser.ru/xml/fictionbook/2.0" xmlns:xlink="http://www.w3.org/1999/xlink">
    <description>
        <title-info>
            <genre>antique</genre>
                <author><first-name></first-name><last-name>Kir</last-name></author>
            <book-title>Толстикова и тонограф</book-title>
            
            <lang>ru</lang>
            
            
        </title-info>
        <document-info>
            <author><first-name></first-name><last-name>Kir</last-name></author>
            <program-used>calibre 3.39.1</program-used>
            <date>24.9.2023</date>
            <id>6fd045b2-25ba-4162-b6ee-fcf5b069ca34</id>
            <version>1.0</version>
        </document-info>
        <publish-info>
            <publisher>Осенний Пролёт Фантазии 2023</publisher>
            <year>0101</year>
            
        </publish-info>
    </description>
<body>
<section>
<p><strong>Толстикова и тонограф</strong></p><empty-line /><p>В ночь со вторника на среду из бабки Толстиковой чуть не вывалилась душа, а в среду утром, уже после обхода, в палату заглянул ещё один доктор, новенький какой-то, и участливо спросил:</p>

<p>– Вы, Вера Васильевна, плохо спали?</p>

<p>– Хорошо, – не призналась она. Доверять новичку резонов не было. Лето красное, а он бледнющий, видно, и сам весь больной, как такому лечить?</p>

<p>– Давайте я вас послушаю. – И он снял слушалку с загривка.</p>

<p>– Зачем? – недоверчиво спросила бабка.</p>

<p>– Как зачем? Чтобы иметь понятие о вашем состоянии.</p>

<p>– Вот привезут в понедельник тонограф, тогда всё и поймётся. – Из большого уважения она называла томограф тонографом, хотя в чём тут уважение, вряд ли сказала бы.</p>

<p>– Ишь какая умная!.. Ну, так тоже нельзя, Вера Васильевна, – возмутились, каждая в меру своей зловредности, обе соседки по палате – Маслакова и Сомова.</p>

<p>– Капризничать – это вы зря, – веско, не по-молодому сказал доктор. – Хорошо, привезут. Но с ним ещё разбираться и разбираться. Монтаж. Пусконаладочные работы. И кто вам вообще сказал, что это панацея?</p>

<p>Ответить Вере Васильевне было нечего. Такого ей точно никто не говорил. Но о том, что чудо-аппарат на днях будет здесь, разговоров хватало. Не в каждой районной больнице такие штуки устанавливают, а вот их Зелёному Логу повезло.</p>

<p>– Она ещё и таблетки не пьёт. Прячет! – наябедничала шустрая гастритница Маслакова, чистая вселенская несправедливость в грязном халатике – только на четыре года моложе Толстиковой, а кажется, что на целую вечность.</p>

<p>– Хм. Удивительно… – И доктор уставился на неотаблеченную бабку, как будто только что её увидел и от вида её забыл, зачем пришёл. Встрепенулся он только когда Толстикова недовольно поёрзала. Встрепенулся и завёл положенную волынку. – Вера Васильевна, таблетки не конфетки. Это не «хочу» или «не хочу»… чу-чу-чу… мне как врачу… – монотонно разъяснял он. Толстикова его не слушала, а смотрела как на что-то, что нужно пережить – на ливень или закрывающийся раньше времени собес. Зачем они, доктора? Две недели лежит, а что с ней, до сих пор не сказали. Зачем доктора, если есть тонограф?</p>

<p>Она хорошо представляла себе эту чудо-машину. Увидела как-то по телевизору и сразу сообразила, почему он так по-графски называется. Потому что обслуживает всех как графьёв. Ни в каком месте не протыкает, никаких неудобств не доставляет, а указание на болячку выдаёт самое правильное. Не как для кого попало, а как для того, о ком беспокоятся. Ради этого она готова была и подождать. Жить она не устала, ещё бы пожила. Лет хотя бы пяток, до восьмидесяти шести к примеру. Что ноги порой не ходят, это неудобно и неприятно, но не постоянно же так. Пережидаешь – и опять ходишь. А вот что с душой такая ерунда ночью приключилась…</p>

<p>Ночью бабка Толстикова проснулась от громкого, грозного даже, тиканья часов, хотя в палате совершенно нечему так тикать (тик-такать!), ТИК-таак… ТИК-таак… Проснулась и чувствует: тянет её куда-то вниз и вбок. Повернула голову, а там… Господи боже, царица небесная, жизнь прожила, а не знала, что так бывает! В белом-белом, каком-то особенно туманном свете заоконного фонаря видит она вторую себя – один в один. И вторая эта – вбок из неё выпирает, с кровати свешивается! Из ноги – нога, из руки – рука, а из головы, понятно, – голова, хотя, понятное дело, видно её только если глаза до самой последней возможности скосить. И эта вторая бабка Толстикова примерно наполовину уже вывалилась. И вроде тяжёлая она (тянет-то как!), а вроде и наоборот – от малейшего движения колыхается вся, насквозь просвечивает! «Душа это моя, господи боже…» – подумала бабка. А дальше не помнит, что было. Кажется, закричала.</p>

<p>И теперь вот каким вопросом она озаботилась. Как до этого самого тонографа дожить? До понедельника душа ещё пять раз выпасть может. Может и десять. Кто знает, как часто она собирается выпадать? И кто скажет, не диво ли дивное, не редкость ли редкая, что прямо сегодняшней ночью не покинула этот мир Толстикова Вера Васильевна, 1942-го года рождения?</p>

<p>Доктор ещё маленько поругался-постыдил, ничего не добился и собрался уходить, но был заполучен для дополнительной консультации Толстиковской соседкой напротив, сорокапятилетней Сомовой, чем-то и впрямь похожей на сома – лицо широкое, глазки маленькие, рот длинной унылой складкой. А уж как эта рыбина пожаловаться любит… Веру Васильевну поклонило в сон. Даже и не в сон, а в дремоту – и всё картинки да мысли, картинки да мысли…</p>

<p>Открывает глаза – а доктора уже и нет. И соседок нет, гулять, видно, ушли. Они часто гуляют. Приходят дово-ольные. Они на этих своих прогулках едят передачки, чтобы с беспередачной, одинокой как перст Верой Васильевной не делиться. Думают, она не знает. А что там знать? И в окошко видно, и чуешь. Чуешь, когда собираются, чуешь, когда приходят. Витает в палате приторно-сливочное, а то, бывает, медовое, а то вот прямо сдоба-сдоба… Досадно бабке, конечно. Жалко себя и жалко, что люди такие жалкие. Жадные, недобрые. Так и представляется, как сонная Сомова и шустрая Маслакова в вечно заляпанном халатике жуют всякие вкусности. Одна медленно, другая шустро, но зубки остренькие у обеих – как, скажем, у кошек.</p>

<p>Кряхтя и скрипя кроватными пружинами, Вера Васильевна поднялась, подхватила трость и доковыляла до окна. Красота-то какая, господи боже! Не больничный двор, а сказка, вон зелени сколько. А вон в этой зелени, на скамейке под липой, соседушки. Между ними – белый пакет, а что в пакете, не видно. Интересно, но долго угадывать некогда. Во время этого короткого утреннего забытья у Веры Васильевны родился план.</p>

<p>Вчера муж Сомовой принёс ей святую воду. Эта сонная кулёма, даром что молодая, лечится от давления. И вычитала где-то, что если смачивать лоб святой водой, давление выправится. А если обтереться этой водой? А если обтереться этой водой, то душа вываливаться и перестанет! Святая преграда как-никак! До понедельника как-нибудь получится продержаться на святости, а там, может, не так и долго те приладочные работы? Разве там так уж много надо прилаживать?</p>

<p>Только не выпросить у Сомовой и снега зимой. А попросишь, так ещё назло и спрячет подальше. Вот и поковыляла Вера Васильевна к Сомовской тумбочке.</p>

<p>– Прости меня, господи, много ведь я не возьму…</p>

<p>Но и мало взять не получилось. Нисколько не получилось. Нет тут бутылочки со святой водой!</p>

<p>Даже слёзы выступили. А силы, наоборот, иссякли. Видно, от расстройства. Еле как добралась бабка Толстикова до своей кровати – и рухнула, только пружины кроватные охнули. Никакого другого плана, кроме свято-водного, у неё не было.</p>

<p>Так она и пролежала до тёмного вечера – ей даже обед и ужин в палату приносили, – а вечером глядь – прикладывает Сомова ко лбу примочку, а рядом, на тумбочке, вся отпотевшая святая бутылочка!</p>

<p>– Холодильник… – одними губами сложила Вера Васильевна. Вот что значит старость, и памяти нет – холодильник на глаза не попался, она про него и не вспомнила. А не попался потому, что не в палате он стоит. В коридоре.</p>

<p>– Приятно холодит, – хвастается Сомова. Держит белоснежную тряпку на лбу, а с тряпки стекают капли прямо ей в глаза, и выглядит она заплаканной – но от счастья.</p>

<p>Дождалась Вера Васильевна, когда эта счастливица воду обратно отнесёт, собралась с последними силами – и туда.</p>

<p>Ну, а дальше дело техники. Бутылочку в карман – туалет – мокрый ватный диск – и нате пожалуйста, защита! На словах оно, конечно, быстрее, чем на деле, но и дело сделалось. Всё у неё получилось. Так ей казалось вплоть до ночи.</p>

<p>А ночью совсем уж какая-то ерунда началась.</p>

<p>Снова затикали невидимые громогласные часы, снова потянуло бочину. Глядь – ну конечно, высунулась полупрозрачная Толстикова №2, да так сильно! Висит, колыхается…</p>

<p>А это ещё что такое?!</p>

<p>Видит Вера Васильевна такую вопиющую картину. Сидят Маслакова и Сомова на корточках у её кровати, вцепились в её душу в четыре руки – и тащат!</p>

<p>Хотела бабка Толстикова крикнуть – а голоса почти и нет. Так, хрипы одни, подвывания. Лежит, хрипит и подвывает:</p>

<p>– Что ж вы… ы-ы… девоньки-и-и… Отпусти-ити-и…</p>

<p>– Кого куда… отпустить… – Шустрая Маслакова уже и не шустрая совсем, выдохлась. Пыхтит, жиденькую седую чёлку со лба сдувает. – Мы еле держим!</p>

<p>– Чиво держити-и-и-и…</p>

<p>– Душу твою, чего ж ещё! Уф-ху-у-у… Ты до тонографа своего хочешь дожить или не хочешь?</p>

<p>– Так тоже нельзя, Вера Васильевна, – пыхтит от напряжения и Сомова. – Вы нам хоть немножко помогайте. Ну тяжело же!.. Так! Пошла-пошла… Пошла-пошла-пошла!</p>

<p>И действительно: случилась таки подвижка. Душа пошла задвигаться обратно, а Маслакова и Сомова её подталкивали, пока не послышался чёткий, громкий как гром небесный, щелчок.</p>

<p>– Вроде всё, – выдохнула Маслакова.</p>

<p>– Всё, аха, – выдохнула и Сомова.</p>

<p>Обе они, обалдевшие, сидели на полу, отдыхали.</p>

<p>Вера Васильевна лежала, уставясь в потолок. Чувство облегчения оттого, что перестало тянуть, что всё это прекратилось, надёжно перекрывало все остальные мысли и чувства. Немного так полежав, она спросила:</p>

<p>– Это вы, девоньки, меня спасали… или как?</p>

<p>– А нет, дурака мы тут валяли, – съязвила Маслакова как умела. Умела она так себе, зато любила. – Вторую ночь вообще-то корячимся. Как за растрату!</p>

<p>– Аха, – согласно мотнула головой Сомова.</p>

<p>– И зачем это вы?..</p>

<p>– Делать нам нечего.</p>

<p>– А вода, значит, не того. Не помогает… – начало доходить до Толстиковой.</p>

<p>– Ты про какую это воду?</p>

<p>– Про святую…</p>

<p>– Вот кто у тебя водицу тырит! – хлопнула Маслакова по голому Сомовскому плечу. – А мы-то думаем!..</p>

<p>– Я не тырила. – От возмущения Толстикова даже нашла в себе силы усесться. – Я немножко взяла. Для дела!</p>

<p>– Как маленькая, – развеселилась Маслакова. – А не спросила почему?</p>

<p>– Так не дали бы! Вы ничего мне не даёте, сами гуляете, сами кушаете! Сами разговариваете – всё без меня! – прорвало бабку. Вероятно, фонтан обвинений бил бы и дальше, но в палату заглянула постовая медсестра.</p>

<p>– Что за ассамблея? Два часа ночи!</p>

<p>Соседушки вспорхнули, как перепуганные воробышки, и разлетелись по своим койкам.</p>

<p>– Ассамблея… – словно пробуя на язык, повторила Маслакова, когда шаги сестрички стихли. – Всё-таки она умная. Как утка! А вот ты, Вера Васильна, – нет, не умная. Совсем ты, Васильевна, ополоумела! – горячо зашептала она. – Ты же сама нас со сладостями с палаты гонишь!</p>

<p>– Я? Куда?</p>

<p>– Хоть куда, только чтоб не в палате! У тебя же диабет! И за прогулки ты сказала: сама буду гулять, у окна буду стоять, с меня и хватит. И что болтаем мы, ты бесишься, вот лишний раз и не болтаем!</p>

<p>– Да?</p>

<p>– Очень даже да!</p>

<p>– А если вам водичка нужна, Верочка Васильевна, или что-нибудь другое, так вы говорите, – поддакнула Сомова. – А если здесь у меня чего-то не будет, так мне принесут. <emphasis>Вам</emphasis> принесут. Это же не сложно.</p>

<p>– Не сложно?</p>

<p>– Не придуривайся ты уже, всё это тебе говорили! – не выдержала Маслакова.</p>

<p>– Вообще, да. Я говорила, – снова поддакнула Сомова.</p>

<p>– Как хорошо, – сказала бабка Толстикова и закрыла глаза. Мне принесут, вам принесут, нам принесут… Как хорошо, что кто-то что-то принесёт. Что уже говорили. Мир стал удобный и мягкий, как будто они помирились – Вера Васильевна Толстикова и мир. И соседи у неё, оказывается, хорошие, это память плохая. Зубастенькие кошечки её видений разбежались, разлетелись, растаяли, и появился он, Тонограф, большой и правильный. И всё понялось! От понимания вообще всего вдруг стало тяжело, но сразу прошло. Потом послышалось, что снова затикали неведомые часы, но нет, это всего лишь медсестра по линолеуму прошлёпала.</p>

<p>Утром Толстикова не проснулась.</p>

<p>– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день. Не дотянула до своего тонографа! А мы проспали, – скорбно покачала головой Маслакова.</p>

<p>Сомова заплакала. И так проплакала до обхода, а на обходе зачем-то спросила у коротконогенькой, всегда недовольной лечащей – а где тот, молодой? Но лечащая только глянула на неё с вящим неудовольствием. Медсестричка же на этот вопрос ответила. Нет никакого молодого, сказала она.</p>

<p>И не соврала. По крайней мере в Зелёном Логе его уже нет. Он и так застрял здесь больше чем на сутки. Прибыл за душою Толстиковой – пришёл её черёд, закончилось её времечко, – а тут упрямые соседи по палате. Бывает! Но он не в обиде. Какая может быть обида у света? У белого-белого света, напоминающего густой, светящийся туман.</p>

<p>Впереди у него новая работа.</p>

<p>А впереди у Маслаковой ещё двенадцать лет жизни. Самой разной, шустрой и не слишком, язвительной и не очень. И всю оставшуюся жизнь она будет называть томограф тонографом.</p>

<p>И Сомова тоже. Но осталось ей только полтора месяца. Уже в начале сентября её разобьёт обширный инсульт, после которого её уже никто не соберёт. И прибудет за нею коллега «того, молодого». И увы, не застрянет ни на единую минуточку.</p><empty-line />
</section>

</body>
</FictionBook>