# 2019o Pridet serenkij volchok

fancon.ru - осень 2019

Придет серенький волчок


Под сапогом хрустнула ветка, и Старший дернулся, глянул на землю. Белое пятно налобного фонаря выхватило из темноты жухлые листья, выступающие из земли корни и мелкий мусор. Охотник чертыхнулся и дальше пошел медленнее, освещая только несколько метров перед собой. Ружье до поры было опущено в расслабленных руках, но он готовился вскинуть его при малейшей опасности.

Младший вертел головой во все стороны, свет от его фонаря метался по лесу, высвечивая гротескно кривые ветки, паутинки между ними, вспугнутых ночных птиц. Он легкомысленно насвистывал под нос песенку о диких зверях, заглушая треск рации.

– Заткнись, – отрывисто бросил Старший, не оборачиваясь. Конечно, лес, который они прочесывали, лесом нельзя было назвать даже с большой натяжкой – так, перелесок рядом с поселком. Но тут уже нашли пару растерзанных тел местных пьяниц, а совсем недавно начали пропадать и дети.

Младший послушно замолчал, но ненадолго:

– Темень, хоть глаза выколи. Новолуние же! Кого мы тут надеемся поймать? Все оборотни еще две недели будут дрыхнуть в своих кроватях, совсем как добропорядочные граждане!

Старший остановился. Вдалеке мелькали отблески фонарей других охотников, рация изредка выплевывала обрывки чужих переговоров. Ни гражданских, ни простую полицию в лес не пустили – слишком непонятным, а потому и опасным оказался зверь, с одинаковой легкостью задравший и мальчишку, и взрослого мужчину.

– Это может оказаться и человек, – нехотя предположил охотник, разминая плечи. – Дикий зверь обглодал бы ребенка, и дело с концом, а не гнал бы по лесу и не потрошил бы заживо.

– А ты тела видел? – В голосе Младшего сквозило нездоровое любопытство. В егерском подразделении не было высоких и низких чинов; все, кто выходил лицом к лицу со смертью, считались равными. Но Младший только недавно закончил обучение и заступил на службу, и многое ему еще не рассказывали – не дорос, мол.

– Только ребенка. Хотя в том, что от него осталось, вообще с трудом угадывалось что-то человеческое. Признаюсь, даже мне к горлу подкатило. Не представляю, каково пришлось его родителям – нашли-то мальца местные, днем, ни у кого ума не хватило родню не подпускать.

Младший передернулся, отгоняя кровавые картины, подсунутые воображением. С неба ему подмигивали колючие августовские звезды.

***

В кабинет участкового ведьма вломилась, даже не обратив внимания на доносящиеся из-за двери голоса.

– Рыдайте-рыдайте, не отвлекайтесь, – бросила она замолкнувшей на полувсхлипе женщине и, сняв с полки тяжелую папку-скоросшиватель, на весу начала листать ее в поисках нужного документа.

Полицейский недовольно на нее покосился, поморщился, но смолчал. Если уж довел дела в своем участке до того, что на ночь глядя заявился спецотдел с егерским подразделением, то лучше молчать и не привлекать внимания. Или попытаться, наконец, унять рыдающую женщину, вклинившись в удачно образовавшуюся паузу.

– Успокойтесь и идите домой. Лес прочесывается, уверен, вашу дочь быстро найдут. Она ведь пропала всего несколько часов назад? Шансы на то…

– Эта малолетняя засранка не пропала, а сбежала! – недовольно рявкнул набычившийся мужик из угла кабинета.

Участковый недовольно на него покосился, но замечания делать не стал, продолжив утешать женщину, и та, завороженная спокойным голосом, словно змея – флейтой, быстро дописала заявление, тихо и изредка всхлипывая.

Ведьма, привлеченная разговором, скосила на пару глаза, продолжая делать вид, что изучает документы. Сухая, изможденная женщина показалась ей похожей на помоечную кошку – такая же жалкая и нездоровая. Даже в душную августовскую ночь она надела кофту с длинными рукавами, скрывающими руки до самых пальцев. И не жарко ей?

Ее спутник – муж, наверно – производил еще более неприятное впечатление. Покрасневшие глаза – но не от слез, а от злобы – внимательно следили за каждым движением женщины. Он хмурился и морщился, когда она начинала всхлипывать, прижимая ко рту тонкую ладонь. Не похож на безутешного отца.

Громко захлопнув скоросшиватель, ведьма подошла к столу, ощущая на себе чуть ли не враждебный взгляд мужика и исполненный страха – матери.

– Когда она пропала?

Женщина молча пялилась на нее и не спешила отвечать. Пришлось щелкнуть по жетону спецотдела и повторить вопрос.

– Да часа два назад, наверно, – запинаясь, пробормотала женщина, постоянно оглядываясь на недовольного мужа, словно в поисках одобрения. – Или три. Мы забрать ее приехали, да. Сказали ей собираться, сами чай попили с бабушкой…

– Вашей мамой?

– Нет, нет… Моего мужа покойного… Так вот. Чай попили, даже машину завели, а ее нет нигде. Мы и в её комнате искали, по улицам еще, соседей расспросили…

– А потом уже пришли сюда, – в ответ своим мыслям кивнула ведьма. – Значит часа три. Почему решили, что девочка пропала именно в лесу?

– Да где ж еще этой поганке быть? – снова рявкнул мужик, даже приподнимаясь на стуле. – Вожжа под хвост попала, вот и понеслась куда подальше! И чего вы тут рассиживаетесь! Ищите её наконец, дармоеды хреновы! За что я государству налоги плачу, чтоб вы тут по кабинетам сидели?

Ведьма безмятежно выслушала ругань мужика, не отводя от него внимательного, испытующего взгляда. Когда он замолк и откинулся на стул, тот скрипнул под его весом. С трудом удержав на лице вежливую улыбку, она кивнула:

– Конечно, егеря ее найдут, – и, обернувшись к участковому, – им уже сообщили ее описание? Нет? Ну так сообщите. И наведите, наконец, порядок в документах, ничего найти невозможно!

Ведьма поспешила покинуть кабинет, все отчетливее и отчетливее ей мерещился перегар, исходящий от мужика, хотя она ясно осознавала, что в прокуренной комнате различить какой-либо запах не под силу и охотничьей собаке. Она не могла избавиться от уверенности, что под длинными рукавами женщина прячет темные, почти черные синяки.

В коридоре сидела сгорбившаяся старушка, сложившая ладони на навершии трости. В холодном свете электрических ламп седые волосы, стянутые в аккуратный гладкий узел, отсвечивали неестественной белизной. Ведьма едва не прошла мимо, но сбилась с шага, потопталась и несмело присела рядом. Кончиками пальцев коснулась плеча над сползшей вязаной кофтой:

– Вам нужна помощь? Может, воды?

Старушка едва заметно качнула головой, не поднимая взгляда от пола. Ведьма замерла, сжалась и прикусила губу. Молчаливую, застывшую бабушку было жальче, чем мать, рыдающую суматошно, но тихо, чтобы не разозлить мужа. Старушка не изображала безутешную скорбь, ничего не требовала, лишь смиренно ждала хоть каких-либо вестей, как приговора. Ее хотелось утешить и ободрить, обнять и проводить домой, и чтобы там непременно уже ждала потерянная девочка: «Бабушка, где ты ходила так долго?»

– Не переживайте, ее найдут, вот увидите.

Старушка вздрогнула, подняла на ведьму сухие выцветшие глаза.

– Наверно, я плохая бабушка, – сказала она тихо. – Я не хочу, чтобы она вернулась.

От удивления ведьма застыла соляным столбом, ладонь так и замерла над плечом старушки. Та поспешила отвести взгляд, пробормотала, глотая слова:

– Ох, извините. Совсем старая стала, не соображаю, что несу.

И прежде, чем ведьма ее остановила, она побрела к выходу.

***

Младший внимательно выслушал сообщение по общей волне, одними губами повторяя описание девочки, и, выключив передачу, в сердцах бросил:

– Да им медом тут что ли намазано? Только утром мальчишка пропал, так и девчонка теперь! Других мест для игр не нашли?!

Старший сплюнул. Хотелось курить, но сейчас даже за кубинские сигары охотник не согласился бы выпустить ружье из рук. Летний лес, теплый и пропахший грибами, уже давно перестал казаться приятным местом для пикника.

– Или их что-то заманивает. Странно только, что на детей переключилось.

– А до них?

– Точно был пьяница местный, но его никто не хватился, а когда завонялся – списали, что умер от паленки, а звери падаль обгладали. Хотя какие звери тут? Метра не пройдешь, чтоб бутылка или фантик под ноги не попались!

Младший поудобнее перехватил ружье, на поясе тихо постукивали костяные ведьмины амулеты. Им он не доверял – черт знает, как и отчего защищают, пуля и верный нож как-то надежнее. Но всем егерям перед облавой выдали гроздь подвесок, а ведьма, отправленная в эту глушь вместе с ними, собрала их кровь. Тонкий порез на запястье все еще ныл под повязкой, словно напоминание – не на прогулку вышел.

Чем дальше они уходили от дачного поселка, тем сильнее и гуще становился запах прелых листьев и тухлой воды – в полукилометре начиналось болото, почти высохшее за лето, но все еще вонючее. Чем ближе к нему, тем сильнее земля проминалась под ногами, тем чаще на темных стволах светлели проплешины мха.

Свет от маленьких, но мощных налобников не столько разгонял темноту, сколько выхватывал из мягкой тьмы нестерпимо яркие пятна, и казалось, что осталось только два цвета – черный и белый.

Треск из рации доносился все реже – охотники спустились в низину. Деревья здесь росли гуще, но были какими-то хилыми, почти голыми, с тонкими слабыми веточками и лохмотьями отходящей корой. Зато на каждом шагу виднелись шляпки грибов, выглядывающих из-под палой листвы. Но охотники не обращали на них внимания, если попадались под ноги – равнодушно давили. Не до них.

От густого спертого воздуха неприятно свербело в носу, Старший умело задерживал дыхание, Младший сопел и шмыгал носом, тер его о плечо. Нехорошее место, местные сюда даже за богатым грибным уловом не ходили. Здесь и раньше пропадали люди, но чаще приезжие, еще не знавшие леса, его законов и правил.

Старший недовольно покосился на небо. Меньше чем за час его затянули полупрозрачные серые облака, словно густым слоем пыли присыпали. Ни одна звезда не мелькала в редких прорехах. Теперь, если заблудятся, то ждать утра придется, чтоб по солнцу выходить – стрелка компаса уже давно вертелась как угорелая, о GPS-навигаторе и говорить нечего. Здесь даже мощные рации онемели.

Младшему егерь ничего не сказал. Может, обойдется еще, нечего раньше времени нервы трепать. И хотя интуиция и твердила, что отсюда бы ноги поскорей уносить, опыт и чутье бывалого охотника не давали свернуть, требовали обыскать каждый куст, поднять каждый листик, осмотреть каждый пень и каждую кочку.

И не терять бдительности.

Именно в таких местах, уже чуя запах близкой добычи, охотник и превращается в жертву.

Старший остановился, втянул кисловатый воздух. К вони болота примешивался еще один запашок, резкий и неприятный, но откуда пахло и чем, охотник понять не мог. Младший за спиной медленно оглядывался, белое пятно света неторопливо переползало с дерева на дерево. Но вскидывать ружье он не спешил, берег силы.

– Кровью пахнет, – уверенно заявил он, продолжая внимательно осматриваться и как бы невзначай удобнее перехватывая ружье. – И блевотиной.

– Бойней, – веско уронил Старший и аккуратно, шаг за шагом двинулся вперед, разводя дулом ружья ветки кустов перед собой.

Запах усиливался, накатывал волнами вместе со слабым движением воздуха. Охотники переглянулись и пошли еще медленнее, неосознанно оттягивая неприятный момент.

Смерть – это всегда гадко, отвратительно и грязно, особенно если смерть насильственная. Особенно, если это смерть ребенка.

Кровавые пятна на земле казались почти черными, вязкими, словно деготь, лишь слегка поблескивали красным, отражая свет. Старший присел, растер между пальцев темный сгусток. Впрочем, пятен вокруг было столько, что сразу становилось ясно: спешить здесь уже некуда.

Верхняя половина тела почти не пострадала, только на сморщенном, перепачканном личике застыла нечеловеческая гримаса, да распахнутый рот оказался забит травой и мхом. От живота и ног осталось одно кровавое месиво, растянутая на несколько метров требуха и белеющие в страшной ране кости.

Младший дышал сквозь зубы, редко, тяжело, с присвистом, сдерживая рвоту. Старший до побелевших костяшек сжимал ружье, но смотрел только на маленькие ладони, все еще судорожно сжимающие обломанный ветки и с корнем вырванную траву.

Наконец, он нашел в себе силы хрипло и отрывисто бросить напарнику.

– Вызывай следаков. Поднимись выше. Где сеть ловит.

Он не сомневался: тварь, кем бы она ни была – человеком ли, зверем – уже отправилась за следующей жертвой.

***

Ведьма зачем-то заявилась вместе со следственной группой, ведомая то ли женским любопытством, то ли колдовским чутьем. Сунулась к телу, не слушая заполошных окриков, словно не понимая, что там увидит. Замерла над трупом, больше похожим на сломанную игрушку, чем на ребенка, и с утробным стоном бросилась в кусты.

– Теперь точно блевотиной, – хмыкнул Младший, и тут же схлопотал от напарника подзатыльник.

Ведьма вернулась побелевшая, серьезная и взволнованная. Уже спокойно присела рядом с телом, шумно втянула воздух, ощупала каждую пядь земли вокруг трупа.

– Это не человек и не зверь, – наконец, медленно произнесла она, словно сама сомневалась в своих словах. – И оно не разумно.

Кто-то из следаков недоверчиво хмыкнул, кого, мол, предлагает искать эта странная женщина, но егеря помрачнели, понимая, кого может бояться ведьма. Она подошла к ним, бесцеремонно проверила костяные амулеты, пристально вгляделась в глаза. Старший стойко вытерпел взгляд колючих зрачков, Младший поежился, чувствуя, как по хребту ползут мурашки.

– Ищите девочку, – тихо посоветовала ведьма, прежде чем отойти, – тварь все равно окажется рядом с нею.

Ей было неспокойно, словно что-то важное лежало у нее под носом, а она не замечала. Молча и тревожно ведьма следила, как грузят ребенка – вернее то, что от него осталось – на носилки. Родителей позовут на опознание, но господи, куда милосерднее было бы не показывать им останки сына!

Ей настолько сильно не хотелось присутствовать на опознании, что едва машина въехала в поселок, ведьма выскочила из нее и нервно зашагала к полицейскому участку по главной улице. Духота ночи только туманила и путала мысли, подкидывая новые и новые предположения в топку тревоги. Ведьма очень хотела верить, что во всем виноват маньяк, обычный сумасшедший с ножом, человек из плоти и крови, которого можно остановить метким выстрелом или ударом по голове. Но рядом с растерзанным телом не было ни следа мыслей, только густая злоба, ненависть, настолько сильная, что обрела форму, когти и зубы.

Что привело эту тварь сюда, в ленивый и сонный поселок, где люди удивительно нелюбопытны, пока что-то не покушается на их жизнь? Почему она охотится именно здесь? Как выбирает жертвы? И почему…

Ведьма настолько глубоко погрузилась в раздумья, что едва не налетела на старушку, бабушку пропавшей девочки. Они застыли друг напротив друга, смущенно и неуверенно, желая что-то сказать и не смея этого сделать.

– Она… – старушка подняла заплаканные глаза, – она нашлась?

Ведьма молча покачала головой, остро чувствуя чужое горе, как свое собственное.

– Если вы мне дадите ее вещь, – неожиданно выпалила ведьма, – я попробую поискать ее. Ну… магией поискать.

Она договорила и похолодела от ужаса, сообразив, что предложила. Магический поиск запретили не просто так, не было чар коварнее и страшнее, чем эти дарящие сладостную надежду и выпивающие душу. Ведь прежде, чем что-то найдется, что-то другое должно пропасть. Бывало не раз – и глупая ведьма во время ритуала исчезала, и вместо потерянного возвращалась одна личина. Потому не ведьмы творили ритуалы для поиска детей, а егеря прочесывали лес.

Но предложение прозвучало, и лицо старухи озарила призрачная зыбкая надежда.

– А вы правда можете?..

«Отказать сейчас – разбить ей сердце, – горько обдумывала ведьма, проклиная свой длинный язык и мягкое сердце. – Я всегда успею сказать, что ничего не вышло».

– Могу.

В доме было темно, тихо и тревожно, словно посреди комнаты уже стоял открытый гроб. Старуха медленно прошлась по дому, зажигая свет, но ведьма не последовала за ней, осталась на веранде. Ей казалось, что если она зайдет внутрь, произойдет что-то страшное и необратимое. Стоит ей увидеть простенький деревенский быт, свидетельства семейной теплоты, детской радости, тихого летнего счастья, и она не сможет соврать про поиск.

И в глупой жертве потеряет себя.

– Проходите, – прошелестела старушка, провела гостью в тесную уютную кухню, где тихо бормотало радио и за цветастыми занавесками на подоконнике в низких горшочках зеленели домашние специи. На углу стола стояла маленькая кружка, эмалевая, с голубыми цветочками. От нее еще пахло ягодным компотом.

– Она ведь сбежала, когда родители приехали? – ведьма припомнила жалобы матери в участке. – Так не хотела возвращаться, что даже компот не допила?

Бабушка молча кивнула, тяжело опустилась на табуретку напротив. В обессилено опустившихся плечах читалось смирение и такое глубокое горе, что ведьма подумала, может, и врать-то не придется и искать не придется тоже. Может, старухе нужно просто выговориться, рассказать, какой чудесной девочкой была внучка, что любила, как смеялась, как хитро щурила глаза и озорничала. Ведьма не помнила примет девочки, переданных егерям, но увидела ее образ, словно всю жизнь прожила по соседству – острые коленки, содранные локти, светлая челка над темными, почти черными глазами, по-кроличьи крупные передние зубы.

«Ася, – похолодев, поняла ведьма, – ее зовут Ася».

Поиск уже начался, хотела она того или нет.

– Вы сказали, что ей лучше не возвращаться, – медленно, запинаясь от неловкости, спросила ведьма. Ох, плохое начало разговора! Сейчас старушка расплачется, и как ее утешать?

Но бабушка только вздохнула и тихо заговорила, глядя в пол, словно и не было никакой ведьмы рядом, а исповедь предназначалась вовсе не ей, и не незримому священнику в церквушке, и не Господу Богу, слепому и безучастному, а полу, старому рассохшемуся полу, прикрытому цветастым половичком.

Ведьма слушала, беспомощно ощущая, как разгорается в груди алое пламя гнева, как леденеют руки, словно в ладони ей вложили шар из нетающего льда, как в ушах нарастает ровный гул разворачивающейся магии.

Чужая откровенность парализует вернее самых страшных травм, самых темных заклятий, самых жутких тайн.

Только и остается, что слушать, да складывать головоломку, как обыденный бытовой ужас, маленький и не заметный, породил ужас, убивающий людей.

***

Ветки под ногами разъехались, и Младший едва не сорвался вниз, в незаметный в ночной черноте овраг. Старший едва успел придержать его за шиворот, посветил фонариком вниз. Вздутые, вырвавшиеся из песчаных склонов корни походили на щупальца чудовищ, неподвижно замерших в ожидании жертвы. Песок, сухие листья и мелкий сор с тихим шелестом стекали на дно оврага, и в этом звуке егерям чудился тихое язвительное хехеканье.

Мужчины простояли в тишине еще пару минут, когда все звуки стихли, и не стало слышно ни сонного скрипа леса, ни потрескивания рации, ни отзвуков не такого уж и далекого шоссе. Мир затих, словно поставленный на паузу. Наконец, Старший пошел вперед. Опытного егеря почти невозможно услышать, но в неестественной тишине даже легкий шорох казался оглушительными.

Младший еще пытался шагать осторожнее, дышать тише, пока не понял, что это все не имеет значения. Тварь, кем бы она ни была, знает, что они здесь. И не боится.

Размеренный шорох шагов давил на уши и заглушал мысли, только и оставалось, что прислушиваться к каждому звуку, к каждому треску веток под подошвой, как к единственному доказательству твоего существования. Это отупляло и усыпляло, и потому Младший не сразу заметил, что напарник остановился и встревожено вертит головой.

К шороху их шагов примешивалось еще что-то – чужое, постороннее, как тяжелое и хриплое дыхание в спину в пустом доме.

Младший замер, так и не опустив ногу, затаил дыхание, но слышал только собственный пульс.

Тишина.

Старший поднял ладонь, особым образом сложил пальцы. Шутки кончились. Дальше – молча, один в один повторяя действия друг друга, замирая одновременно, как отражения, и пускаясь вперед – быстрее и синхроннее отражений.

Снова странные неестественные шорохи примешивались к их шагам, снова все звуки замирали вместе с ними. Тени сгустились до чернильной черноты, обрели объем и плоть. Младший нервно облизывал губы, стараясь не оглядываться судорожно, вырывая пляшущим пятном света из плена темноты силуэты кустов и абрисы деревьев, в дрожащем свете фонаря больше похожие на монстра, чем сам монстр.

Младший не сомневался – теперь охота идет на них, и все крепче сжимал вспотевшими ладонями ружье. Он знал – без боя не сдастся.

Наконец Старший подал знак расслабиться. Кажется, никого здесь не было, кроме самих егерей, их усталости и монстров, порожденных измученным разумом. Младший шумно выдохнул, размял шею, улыбнулся довольно, словно охота уже кончилась, девчонка нашлась, а премию перечислили. Осталось только вернуться в поселок. Осталось только…

Не успел Младший неуклюже пошутить про их странную и жуткую охоту, как что-то прыгнуло к ним из темноты, черное, тяжелое, невообразимое, воплощенный кошмар из предрассветного сна. Оно приземлилось между егерями, мотнуло лобастой головой, из распахнутой пасти донеслось густое ворчание. Младший оцепенел, словно в землю врос, пальцы на спусковом крючке застыли. Глупая шутка так и осталась клокотать в горле, не давая вдохнуть.

Тварь разделила напарников вернее самой высокой стены, самой глубокой реки. По ту сторона кошмара застыл Старший, побелевший, как призрак, как мел. Он тоже не вскинул ружье, не прицелился в тварь, хоть она и была близко, на расстоянии вытянутой руки – только протяни ладонь и схватишь за холку.

Но как бы близко она ни была, как бы ни рычала, мотая крупной, тяжелой головой, Старший не мог ее рассмотреть. Ни контура тела, ни шерсти, ни клыков в распахнутой пасти. Словно огромный костяк растворялся в окружающей темноте, переходил в завихрения дыма и тьмы, не имея ни плоти, ни веса. Стреляй – не стреляй, все равно пуля насквозь пройдет.

Тварь словно услышала его мысли, медленно повернула к нему башку. Свет фонаря поблек, заблудился в черноте кошмара, только на мгновение выхватив очертания вытянутой морды, лишь отдаленно похожей на волчью.

У твари не было глаз.

Узкая пасть, тяжелый череп, мощная шея. Тусклая чернота призрачной плоти. Оно не могло видеть, просто нечем ему было видеть, но оно смотрело, и от его взгляда терновые колючки из зеленоватого льда подбирались к сердцу.

«Если выстрелю – попаду в Младшего», – с ужасом успел понять Старший, пытаясь совладать со страхом, но непослушные, словно онемевшие руки все равно медленно поднимали ружью. Опасность! – кричал инстинкт. Опасность! – вторило натренированное тело. Бей или беги, бей или беги, бей или…

– Ложись! – хрипло каркнул Старший за миг до того, как судорожно дернулись пальцы на спусковом крючке.

Он успел. Выстрел прошил тварь насквозь, взрыхлил палые листья, выбил фонтанчик пыли и комьев из земли, но Младшего не задел. Тварь коротко рявкнула и длинным прыжком бросилась прочь. Словно явилась только себя показать.

Только после этого в ноздри ударил тяжелый звериный дух, вонь мокрой шерсти и несвежей спекшейся крови.

Старший обессилено прислонился к дереву, чувствуя, что ноги его не держат. Бешено колотилось сердце, отсчитывая вдохи и выдохи, он наблюдал, как поднимается Младший, проверяет ружье и фонарь и только потом отряхивается.

Он все-таки улыбнулся во все зубы, голос подрагивал, но почти не заметно, только лихорадочный блеск глаз выдавал его да побелевшие костяшки пальцев:

– А не плохая вышла охота! Знатная добыча будет!

– Если сами добычей не станем!

Старший хотел одернуть напарника, напомнить об опасности, о серьезности, о долге, а вышло – продолжение шутки, дурной каламбур, отчаянный смех в лицо неименуемой жути.

На многих зверей охотились егеря, одинаково спокойно выходили и против бешеного волка, и против безумного волколака, и неживых тварей, порчей и злом из могилы вырванных, обратно в могилу укладывали. Если у твари была плоть, была кость и была кровь, они могли ее убить или изловить, накинуть намордник или удавку.

Но они не знали, как бороться с кошмаром, который не брали пули, а клыки и когти одинаково легко рвали как листья на земле, так и плоть на костях.

Но охота еще не закончилась.

Они успели пройти не больше полусотни шагов, колени еще подгибались, а пальцы болели от напряжения, когда откуда-то раздался тонкий детский крик.

И он не обрывался.

***

Вокруг участка было шумно и людно, даже слишком, пожалуй. Кто-то координировал егерей, кто-то в очередной раз допрашивал местных, пытаясь выжать еще хоть капельку наблюдений или слухов. Откуда-то доносился тихий нечеловечий вой, едва слышимый, словно приглушенный толстыми стенами, но от него воздух вибрировал, горло пережимало, а позвоночник болезненно выпрямлялся.

Ведьма медленно выдохнула сквозь зубы. Чужое горе било наотмашь, грубым узлом оставалось в груди, мешало дышать, путало мысли.

Спасти девочку. Нужно спасти девочку. Чтобы по ней так отчаянно, так горестно не скулила мать.

«Вот только, – мелькнула острая циничная мысль, отрезвляющая лучше снега за шиворот, – убиваться по девочке будет не мать, а бабушка».

Ведьму не замечали. Она шла мимо людей, рядом с ними, слышала их голоса, чувствовала чужое дыхание и запах пота, смешанный с химической вонью энергетиков. Так пахнет усталость и ответственность, отчаянная непримиримость, готовность идти до конца, каким бы ужасным он ни был.

От нее не пахло никак. Ее не замечали, когда она проскальзывала между собеседниками, успевая вставить свои пять копеек в их спор, когда расталкивала сонных и раздражительных дачников, когда отпирала кабинет участкового.

Ее поиск разворачивался, красной ниточкой тянулся из пальцев, и мир уже начал ее терять.

Захлопнув хлипкую дверь, ведьма прислонилась к ней лбом, позволив себе поверить, что отгородилась от ужасов длинного дня. Но эта иллюзия была настолько же зыбкой, как и тишина вокруг – стоило успокоить дыхание и расслабиться, как сквозь стены донеслись неразборчивые голоса, шаги, скрипы, приглушенные, но близкие.

На какой-то миг ведьме захотелось запереться изнутри, никуда не идти, никого не искать. В конце концов, ее долг не так уж и велик – снабдить егерей амулетами от злых чар, от чужой воли, от мороков и колдовской гнили, да собрать немного крови, чтоб отследить пропавшего, чтоб знать, жив ли, цел ли, не утекла ли из него кровь, унося последние капли тепла. Вот что должна была делать ведьма – сидеть в участке, смотреть на свои серебряные фляжки с бирками-именами, перебирать костяные амулеты, а не бросаться в лес, выискивая, вынюхивая хищную тварь, что твоя гончая.

Но стоило ей себя в этом убедить, как тут же перед глазами возникал образ вихрастой девчонки, Аси, да едва слышимый материнский вой особенно больно ввинчивался под ребра.

Она еще колебалась, когда теребила жетон спецотдела, криво приколотый к футболке, но слишком жуткая, слишком отвратительная догадка терзала ее и не позволяла закрыть глаза и умыть руки.

Первым пропал шумный и грубый дачник, сказала старуха. С соседней улицы. Да, вы же не знаете. Головная боль наша. Как начнет приезжать с мая, так каждые выходные музыка, дым, пьянка, чуть себя не спалил однажды. Тогда он особенно громко с участковым ругался, весь поселок слышал. Совсем озверел – красный от водки, глаза навыкате, слюной брызжет, словно пену в бешенстве роняет. Я, говорит, таких людей знаю, что всех вас к ногтю прижмут! Хоть весь поселок сожгу, и ничего мне не сделают! Сильно Асеньку тогда напугал. Ей потом кошмары снились, хныкала, маму звала, да кричала иногда «папа, не надо!».

Жетон лег на стол, прямо поверх распахнутого журнала. Треснуть бы им так, чтоб стол развалился, да и долг вместе с ним!

Соседа недолго искали. Решили – утоп спьяну, как раз на берегу речки-гнилушки майку его нашли. Каюсь, вздыхала старуха, не поднимая глаз, не горевали мы по нему, больше даже радовались, дух переводили.

Про студентов никто так толком и не знает. То ли пропали, то ли побузили и к себе вернулись. Эти не пили, нет. Шутковали да хулиганили между собой. Девицы визжали, то на помощь звали, то с хохотом от парней отбивались. Наши-то, кто из крепких, старой закалки, сначала на каждый крик прибегали, думали, спасать девчонок надо. А потом рукой махнули. Пусть сами между собой разбираются. Ну вот… и разобрались. А может, все-таки в город вернулись.

Участковый хранил табельное в сейфе, она точно знала. Не видела, как он его прятал, даже сам пистолет не видела, но ее знание было чем-то большим, чем просто осведомленность. Магия поиска прорастала сквозь ее грудь, тонким побегом тянулась к девочке и тянула ведьму за собой, не позволяя остановиться и перевести дыхание.

А потом уже нашего пьяницу нашли. Он тихий был, пил себе в своей хатке на отшибе, только изредка за новой бутылкой выбирался. Вот никто и не заметил его пропажи. Вспомнили, только когда опознать пытались. Жутко было. Пахло жутко, а что осталось и представить страшно. Хорошо, что Асенька не видела, я и не говорила ей ничего, уберечь от ужаса постаралась. Кошмары-то ей так и снились.

Следующим был Васька, как его нашли, так вы и нагрянули. А толку-то, если к тому часу он уже пару дней как пролежал? Я тогда Асю перестала к лесу за ягодами пускать, перепугалась жутко – а вдруг и моя девочка сгинет? А вот Асенька тогда радовалась, говорила – поделом Ваське, не будет ее дразнить! Она не злая у меня, не подумайте, просто не понимает, что смерть – это навсегда.

Пароль даже подбирать не пришлось. Пальцы легко отщелкали комбинацию, будто ведьма набирала ее каждое утро, не задумываясь. Дверца распахнулась легко, словно сама того ждала, словно ей не терпелось обнажить перед ведьмой свое сокровенное нутро.

Про Андрюшу вы и так знаете. Ужас, кромешный ужас, и представить не могу, как Наденька по нему убивается. Она ж приехала перед осенью последние теплые деньки с сыном провести, на озера с ним купаться бегала… Так сладко и радостно смотреть на них было, ох, как она сына холила, ни в чем ему не отказывала! А Андрюша, мир его праху, как матушка приехала, так и забыл про Асеньку. Они ведь все лето вместе бегали – и в лес, и на поле, и по чужим дворам. От Асеньки по вечерам только и слышно было – Андрюша то, Андрюша это. А вот матушка приехала – и все, прощай дружба. Вчера весь день Ася хмурая просидела, не ела почти, кажется, даже плакала. А потом и ее мать приехала, с этим своим… Ну, вы видели его уже.

Над пистолетом тонкие пальцы замерли, словно не решаясь прикоснуться к холодному металлу. Было страшно, очень страшно, но раз уже нырнула в полынью с головой, то греби, а не иди камнем на дно. Ведьма выдохнула, зажмурилась и вцепилась в пистолет, как в спасительную соломинку.

От собственных догадок было тошно, но слишком уж гладко и ровно все складывалось, словно бусины низались одна за другой, тугой ниткой впивались в горло.

Агрессивный, явно не любящий падчерицу отчим, не чурающийся поколачивать жену и – похоже – приемную дочь. А еще – не чурающийся выпивки. Стоит ли удивляться, что девочка до слез, до слепой паники боится пьяных, особенно – громких, грубых, злых? Стоит ли удивляться, что до белой дрожи ненавидит тех, кто осмеливается поднимать руку на слабых?

Стоит ли удивляться, что Ася так рано научилась настолько рьяно и истово желать смерти людям, что смерть приходила – с клыками и когтями, чтобы мучить и истязать, вымещая на хрупких человеческих телах ненависть маленькой девочки?

Пистолет жег ладонь, словно намертво вплавляясь в кожу и кости. Мост за спиной давно рухнул, и теперь мелкие камешки катились из-под пяток, подгоняя вперед.

Ты и так уже опоздала, ведьма.

Но мальчика, мальчика-то за что? Друга по летним играм? Его-то за что она ненавидела? За то, что забыл, предпочел играть с мамой, а не с соседкой по даче?

Ведьма нахмурилась. Бусины зазвенели, словно собираясь шустрыми шариками раскатиться из ладоней. За что может маленькая измученная девочка ненавидеть ровесника?

За то, чего лишена сама.

Она смотрела на чужое счастье, на беззастенчивую радость, на тепло между матерью и ребенком и все яснее понимала, чего у нее нет и никогда не будет.

И она ненавидела.

Ведьма порывисто вышла из кабинета, только дверь за спиной хлопнула. Ее не видели, не слышали, не ощущали, словно сам мир укутал ее вуалью, выстелил ей тропу, чтоб добралась она до девочки, пока не стало слишком поздно, и чтоб никто ей не помешал.

Что случится, если настанет «поздно», ведьма думать не хотела.

Перед черной гребенкой деревьев она замерла в нерешительности. Ночью лес казался не просто дремучим – непроходимым. Ни тропы, ни стежки-дорожки, только колючие кусты топорщатся во все стороны, да ветви скрипят – «не пройдешь!». Только и осталось, что глаза закрыть, слепо идти, доверившись силе, что горным беснующимся потоком несла щепку-человека, куда ей одной ведомо.

***

Младший заметил ее первым. Худая, нескладная, несуразная, она сжалась у самого комля, закрывала голову руками и кричала, не переставая. Волк, если он и был здесь, давно исчез – то ли охотники вспугнули, то ли не наигрался.

Старший присел с ней рядом, осторожно отвел ладони девочки от лица. Младший прикрывал спину. Старший был готов ко всему – и что девочка окажется такой же безглазой тварью, как и волк, приманкой для отзывчивых охотников, или мертвячкой, бродячей душой, чем угодно. Он уже ничему не удивился бы.

Но у девочки было заплаканное лицо, покрасневшие глаза, огромные на худом и остром лице, неровные верхние зубы, едва заметные в приоткрытом рту.

Почему-то именно это убедило Старшего, что девчонка – живая, настоящая, та самая, которую они так отчаянно ищут.

Она взглянула ему в лицо и тут же зажмурилась, отвернулась, ослепленная светом фонаря.

– Ты не ранена, малышка? – как можно доброжелательнее спросил Старший, едва касаясь подушечками пальцев ее плеча. – Тише, все будет хорошо. Как тебя зовут?

– Ася.

Девочка, еще прикрывая ладошкой глаза от яркого света, доверчиво потянулась к егерю, встала, опираясь на его ладонь. К разбитым коленкам прилипли травинки и листики, юбка сбилась набок, а футболка оказалась порвана в нескольких местах.

– Он ушел? – прошептала девочка, – Зверь ушел?

– Конечно, ушел! – Младший присел напротив нее на корточки и улыбнулся своей фирменной улыбкой во все зубы. – Рядом с нами можешь его не страшиться! Мы великие и славные охотники, нам ни один зверь не страшен!

Главное, не вспоминать, как у великих и славных охотников совсем недавно тряслись поджилки, когда тварь им только показалась во всей красе. Но девочке говорить об этом точно не стоило.

Ася робко улыбнулась, не выпуская руки Старшего.

– Он хуже, – доверительно шепнула она. – Лучше его бояться.

– Как скажешь, – не стал спорить Младший, легко качнулся на пятках, вставая. – Но навредить тебе он не успеет.

Старший ободряюще сжал крошечную ладошку.

– Мы отведем тебя домой.

В тот же миг девочка изменилась в лице, с воплем вырвала у Старшего ладонь из рук и отскочила к дереву, прижалась к нему спиной.

– Нет! Не надо! Нет!

Егеря обескуражено переглянулись.

– Мы не причиним тебе зла, – медленно и четко, как с душевнобольной или диким животным, заговорил Старший. Он даже осторожно опустил свое ружье на землю, чтоб продемонстрировать пустые ладони. Но Ася только сильнее вжалась в дерево, а стоило ему потянуться к ней, как с отчаянным воплем бросилась прочь, не разбирая дороги.

– За ней! – Скомандовал Старший, и когда напарник бросился в темноту, он задержался, чтоб поднять ружье с земли.

А когда выпрямился, перед ним уже стояла безглазая тварь.

***

Дикая, неестественная тишина давила на уши, и ведьма не слышала даже своих шагов. «А есть ли я еще?» – спрашивала она у себя и не находила ответа.

– У кого-то предназначение соль в поезде передать, – невесело пробормотала ведьма, чтобы хоть своим голосом развеять густую тишину, – а у меня – убиться, спасая озлобленного ребенка. Эй, всевышний, а не поздно ли еще поменяться?

К ней тянулись кривые сухие ветви, хотели вцепиться, удержать, не пустить, но и коснуться ее не могли. Ведьма шла легко, как наяву видела тропинку, усеянную ледяными алыми бусинами, и не сбивалась с пути.

Близко. Уже совсем близко.

Кажется, где-то кричали, но значения это уже не имело. Да и не была она уверена, что ей не чудится, что это не магия поторапливает, щелчками кнута гонит вперед.

Это как горячо-холодно – с пути не сбиться, иначе грудь обжигает ледяным, но и идти вперед – нестерпимо, ведь магия разгорается все жарче и жарче, грозя сжечь не только глупую ведьму и лес, и деревню, но и весь мир в придачу.

– Горячее, горячее, – шептала ведьма на каждый шаг, и тропа тянула и тянула ее за собой, не давая остановиться и пожалеть.

Они увидели друг друга одновременно.

Ведьма беззвучно выдохнула:

– Горячо.

***

Когда позади раздался выстрел, Младший тут же бросился к напарнику, забыв о девчонке. В конце концов, ее он только сегодня увидел, а Старшего много лет знал. И ни минуты не сомневался, кого спасать важнее.

«Главное не споткнуться», – мелькнула неуместная и паническая мысль, и Младший тут же отогнал ее, прибавил скорости, и дыхание тут же сбилось. Ветки мелькали под ногами, белое пятно света скорее раздражало, чем помогало, в его мелькании ничего нельзя было разобрать.

Он едва успел затормозить.

Комья земли были выворочены мощными когтями, словно медведь прошел, не меньше. Старший лежал навзничь и едва слышно постанывал сквозь зубы. Ружье его, измочаленное, словно в жернова адского механизма попало, валялось в стороне.

Забыв об осторожности, Младший рухнул рядом с напарником на колени, тревожно заглянул в лицо.

– Жив?

Старший криво усмехнулся, сдерживая гримасу боли. Только сейчас Младший заметил, что рукав напарника почернел от крови, а локоть вывернулся под неестественным углом.

– Как видишь. Но без руки почти остался.

– Надо возвращаться! Я позову помощь!

Младший сорвал с пояса рацию, сухо застучали костяные ведьмины амулеты, и так же сухо трещала рация, не находя канал.

– Брось, – поморщился Старший. – Лучше найди девочку. Надо хоть ее спасти.

– А ты? Как же ты? Я не могу оставить тебя!

Старший с трудом приподнялся на локте, прижимая раненую руку к животу.

– Выберусь как-нибудь.

– Нет уж, – Младший решительно сжал губы, как-то сразу повзрослев, – Я тебя вытащу.

– Но девочка…

– Девочка от нас сбежала. В лесу ей, похоже, лучше, чем в дома с родителями.

Ведьма могла бы рассмеяться, мол, все так и есть, и лучше лес и волк, чем плачущая мать да распускающий кулаки отчим. Но ведьмы рядом не было, а Младший закинул руку Старшего на плечо и медленно повел его в сторону деревни, даже не замечая, как из теней за ними наблюдал огромный безглазый волк.

***

– Ты тоже хочешь отвести меня домой?

Голос ее срывался и дрожал, и тряслась она сама, остывая от долгого отчаянного бега. Она была ровно такой, как ведьма и представляла – вернее, как подсказала ей магия. Русая, лохматая, заплаканная и запуганная.

– Нет, – кажется, даже говорила не она, а магия ее голосом. – У меня есть предложение получше. Закрытая школа при спецотделе.

– Это тюрьма, да? За то… за то, что я хотела им смерти, и они умерли? Значит, точно-точно я виновата?

Ведьма хотела бы не отвечать, но не могла. Слишком уж жгло в груди, словно ее нечаянно начатый поиск, жуткий ритуал, детское «горячо-холодно» еще не закончился.

– Ты виновата, да. Но наказывать тебя не будут, ведь ты не управляла своими силами, не управляла и тварью. Тебя просто обучат ремеслу. Научат не бояться и знать, что и зачем ты делаешь.

И когда магия на момент отпустила ее, ведьма добавила, совсем слабо шевельнув губами:

– Тебя не будут бить, обещаю.

Ася тут же сжалась, обхватила себя руками за плечи, опустила глаза.

– Вы… вы уже знаете, да? Что я плохая и гадкая.

Ведьма вздохнула и опустилась на землю, так, чтобы их лица оказались на одном уровне.

– Ты – не плохая, – медленно и четко проговорила она, желая, чтобы каждое ее слово впечаталось в разум девочки, переламывая неверную и калечную картину ее мира. – Плохие – те, кто поднял на тебя руку. Отчим, потому что бил. Мать, потому что не защитила.

Девочка сжала губы, резко мотнула головой, словно от докучливой мухи отмахивалась.

– Мама не может быть плохой! Она меня любит!

Ох, маленькая, мало ты еще знаешь. Иногда материнской любовью только убивать и годится.

А девочка продолжила, уже тише, почти плача:

– И оте… отчим тоже не может быть плохим, он взрослый, он лучше! Только я плохая!

Горячее и соленое потекло по губам ведьмы, она слизнула пару капель, не ощутив вкуса. Она уже видела это, знала, чем все закончится. Только раньше она была девочкой, искалеченной токсичной любовью, изуродованной болезненной заботой. Раньше она сжималась в комок в самом темном углу, закрывала голову руками, а напротив стояла ведьма – другая, старая, чудовищно большая – если смотреть с высоты семилетнего ребенка. Только сейчас она позволила себе вспомнить, что так напугало ее в глазах старой ведьмы – безысходность и обреченность.

Она не помнила, когда старуха исчезла. Наверное, никто не помнил. Как не будет помнить, как и когда исчезнет она сама.

«Мы вдвоем пойдем по тропе, – грустно подумала ведьма, – но Ася выйдет одна».

– Идем со мной, – повторила ведьма и протянула руку. – И я расскажу тебе, что и взрослые могут быть плохими.

Но Ася только покачала головой. Она снова начала шмыгать носом.

– Я плохая, – тихо повторила она, опускаясь на землю. – Я хотела им смерти, я так хотела им смерти, но я не знала, не знала, что они умрут! Я не знала, что они умирают из-за меня!

Магия, что жглась и бушевала в груди, что шумела и гудела в ушах, отступила, схлынула, унося за собой уверенность и силы. В оставшейся тишине ведьма снова ощутила себя материальной, плотной, живой, словно мир, попробовав ее на зуб, выплюнул обратно, сочтя, что срок ее не наступил. Душный воздух летней ночи касался липкой от пота кожи, сквозь тонкую подошву кроссовок кололись шишки и камушки, под лопаткой чесалось от свалившейся за шиворот веточки.

И медленно тяжелыми шагами к ним приближался безглазый зверь. В густой темноте влажно блестели клыки в распахнутой пасти, с треском ломались ветки под когтистыми лапами. Воплощенная ненависть никуда не спешила. Ее жертва и не собиралась от нее убегать.

С трудом сглотнув, ведьма подняла пистолет. Непривычная рука дрожала, прицелиться не получалась. В голове стучалась только одна мысль: что я не так сказала, не так сделала?

Ася затихла, во все глаза глядя на свою ненависть. Она побелела, пальцы вцепились в истерзанную футболку.

– Это я… – всхлипнула девочка, – это потому что я плохая.

Зверь шел к ней, и от его пасти все сильнее и сильнее пахло кровью и требухой, как от растерзанного мальчишки. Ведьму снова замутило.

– Смирись с ним, – прошептала она, не сводя с лобастой башки прицела, – смирись с ним, эта твоя ненависть, твои чувства. Просто прими их. Тверди, сколько угодно, что ты плохая, но поверь, что быть хорошей – ты не обязана.

Волк прыгнул.

Выстрел, второй, от отдачи болят пальцы, а пули только выбили фонтанчики земли, раскидали листья.

Ведьма успела увидеть, что промазала, что пули даже не коснулись зверя, всего на секунду не успев за ним.

Пронзительный детский визг хлестнул по ушам, и, даже не успев обернуться, она поняла – вот, теперь точно опоздала.

Ненависть разрывала девочку, драла ее на лоскуты, трепала, как куклу. Всю силу, всю боль, которой Ася питала ее, вскармливала день за днем, ненависть обращала против своей хозяйки, возвращала сторицей, не жалея.

Ведь каждый час, каждый миг, когда девочка ненавидела других – она ненавидела себя.

Ненавидела отчима – и ненавидела себя за страх и слабость перед ним.

Ненавидела Андрюшу – и ненавидела себя за зависть.

И теперь вкусила своей же ненависти сполна.

Какая разница, какого волка ты кормишь, если ты кормишь его собой.

Ведьма зажмурилась. Не осталось магии, чтоб направить и подсказать. Не осталось никого, на кого можно было бы переложить страшное решение. Тяжело страшно обрести волю после того, как смирился с ролью щепки в горном потоке.

Хотелось заткнуть уши и уйти.

Но она кричала, как она кричала, но даже сквозь ее вопли ведьма различала хриплое дыхание зверя и влажный звук разрываемой плоти.

Ведьма выдохнула, обернулась, заставив себя взглянуть на девочку. Сжала зубы, прицелилась. На сомнения времени больше не оставалось.

Зверь почуял что-то, оторвался он развороченного нутра Аси, оскалился.

Прыгнул.

Она не промазала. В этот раз она не промазала.

Зверь обрушился на нее – тьмой, смрадом, жаром. От эха чужих чувств пережало горло, а в глаза словно раскаленного песка бросили. Ведьма стояла, пошатываясь, рука с пистолетом безвольной плетью повисла вдоль тела, словно оружие гирей тянуло ее вниз. Она хотела отвернуться и уйти, но не могла перестать смотреть на Асю.

На то, что всего несколько минут назад было Асей, живой измученной девочкой Асей.

Все еще было – до выстрела.

***

К утру Старший впал в забытье, и тащить его стало совершенно невозможно. Младший остановился, сел на землю, переводя дыхание. Рация на поясе трещала, не переставая, теперь егеря искали еще и ведьму, не иначе как сдуру сунувшуюся в лес и сгинувшую без следа.

Старший дышал ровно. Повязка, хоть и кривая, остановила кровотечение, можно было не спешить.

Младший привалился спиной к сосне, прищурившись, следил, как медленно светлеет небо, как тени и кошмары уползают и прячутся до следующей ночи.

Он видел ведьму – час или два назад. Видел, как она шла сквозь лес, словно сквозь марево, и глаза у нее выцвели до такой степени, что сначала ему показалось – их и вовсе нет. Она тоже их заметила. Кивнула, как старым друзьям.

– Охота закончилась, – не то она прошептала, не то Младшему почудилось, и затем она растворилась среди деревьев, а метров через сто он наткнулся на задранную волком Асю.

Вот только погибла она от выстрела в голову.

Ведьма нашла ее первой.

Передачи по рации стали совсем уж непрерывными. Похоже, тело девочки, наконец, обнаружили. Много же времени им на это понадобилось! А вот чтоб разобраться, кто на самом деле девчонку убил, потребуется гораздо меньше.

Когда деловитые разговоры сменились руганью, Младший выключил рацию и снова начал насвистывать под нос глупую детскую песенку.


Международный литературный конкурс «Пролёт Фантазии» - http://fancon.ru